Сыграем в догонялки?

Многим тяжело просыпаться по утрам. Лично мне сложнее разомкнуть глаза после дневного сна, а ещё сложнее — после него существовать. Ноги сразу какие-то ватные, пить хочется, да и вставать с постели сложнее, особенно когда за окном уже темнеет. Человек я особо не придирчивый, поэтому и спать могу где получится. Но именно сегодня, эта моя «особенность» меня подвела. Уснуть в кабинете преподавателя — недопустимая ошибка моей беспечной молодости. И ладно бы это была аудитория с удобными для сна партами, но не тут то было! Я удобно устроилась на рабочем месте своего физрука. Провести ночь в кабинете Соловьёва не самое престижное достижение для меня. И хотя сон на офисном стуле был очень даже неплох, а тёплая олимпийка Романа Витальевича отлично справлялась с ролью заменителя домашнего одеяла, встать всё же пришлось. Окон в помещении не было, поэтому узнать приблизительное время я не могла. По ощущениям проспала я долго, да и признаки простуды почти сошли на нет. Немного кружилась голова, да и стоять на ногах было сложно, но я думаю, что это скорее из-за неудобной позы для сна и долгого недоедания. Но, это дело уже привычное, больше меня волновало время на экране телефона. 23:06 — смертный приговор выведенный сотнями мелких пикселей. Будь я сейчас дома, в своей кровати, со своим любимым Ваней, то возможно, такое время меня ничуть не смутило. Но сейчас, за дверью кабинета находится спортзал, в который я уже около пяти минут боюсь зайти. Пугало меня многое, например, то, что сейчас спортзал закрыт, и мне предстоит долгая ночь в огромном помещении наедине с собой, пустым желудком и холодным давящим воздухом, что пробирал до дрожи. «Господи, ну и трусиха!» — часто говорили мне мои друзья и знакомые, даже не догадываясь о том, сколько пунктов в моём списке «Чего я боюсь». В общем, силы духа мне не хватало, поэтому я, как идиотка, стояла у двери, надеясь на чудо, внимательно вслушиваясь в тишину, в надежде услышать хоть какой-то звук. Но всё было тихо, настолько, что гудело в ушах. Это не та тишина, что несла удовлетворение, а совсем наоборот. Отсутствие звука давило на мозг с силой в тысячи Паскалей, нагоняло дурные мысли и тоску. Вообще, тоска на меня набрасывается часто, особенно когда я болею. Простуда высасывает из меня силу духа и тела, оставляя после себя лишь тельце, отдалённо напоминающее амёбу. Хотя, возможно эта самая амёба просто бы взяла и вышла из этой чёртовой комнатки размером чуть больше кабинки в уборной, и пошла бы себе куда глаза глядят. А я же стою как парализованная и боюсь. Чего? Да ничего! В прямом смысле этого слова, потому что за дверью пусто! Собравшись духом я дёрнула ручку двери, чуть ли не сломав её. Ничего, собственная жизнь дороже. К моему удивлению, в спортзале было совсем не темно. На самодельной конструкции из четырёх стульев стояла небольшая настольная лампа, что, наверное, даже Ленина пережила. От неё исходил теплый приглушённый свет, от которого клонило в сон. И видимо не только меня. Возле этой незамысловатой конструкции невинно посапывал Соловьёв, во весь рост растянувшись на лавочке. Удивительно, но во сне Роман Витальевич ещё больше походил на придурка. Он, мило обняв себя за плечи, изредка что-то бормотал себе под нос, а после — либо щурился, либо улыбался. Хорошо хоть шуточки свои во сне не травит, а то мало ли, у него и на это есть какие-то особые способности. А вообще, не скажу, что он прям совсем придурок. Есть в нём что-то хорошее, иногда это даже можно заметить. Редко конечно. Очень редко. Но, всё же можно. Хоть я к нему особо теплых чувств не питаю, однако вижу, как он любит свою работу и для своих студентов старается. Например, был такой случай, когда я себе ногу чуть ли в другую сторону не вывернула! Так Соловьев меня на спине в медпункт потащил. Да, на спине, а не, как Янка придумала, на руках, как принцессу. Фигушки! Он со своих пар нас конечно не отпускает и поблажек не делает, да и орёт на нас часто, и шутки эти его дурацкие… А знаете, забудьте! Придурок этот Соловьев. При-ду-рок! Тем временем по спортзалу гулял холодный ветерок, который и заставлял Соловьёва корёжиться на лавочке от холода. Да и мне, знаете ли, тоже не тепло было. Моему взору предстала открытая форточка, прямо над головой физрука, что и была причиной адского холода, если в аду, конечно, бывает настолько холодно. Это злосчастное оконце находилось в очень неудобном для меня положении, потому что его местоположение было для меня, коротышки, достаточно высоковатым. Да и к тому же — над самим Соловьёвым, ёшки-кошки! Кажется, будто было бы легче разбудить преподавателя, закрыть окно и свинтить в закат, а точнее домой, а если ещё точнее — в постельку, любимую-родную. Но не всё так просто! Если Соловьев проснётся — наступит ад на Земле, и мы все умрём! Ну, я так точно. Вы представить себе не можете, сколько колкостей в мою сторону его коварный мозг мог придумать за те часы, что я провела в его кабинете! Невыносимо огромное количество! Пусть лучше он свои шуточки травит завтра, когда мне удастся наесться, выспаться и морально к ним подготовиться. Но не сейчас, не в этом огромном спортивном зале, где его смех будет эхом разлетаться по всему помещению, моментально сводя меня с ума. Прости, Соловьев, перенесём на завтра! Конечно в мою голову приходила идея просто уйти, но я же человек всё-таки, а не монстр какой-то. Естественно, я не могу уйти и подставить себя родную! Он же потом заболеет, а мне, ну и не только, придётся потом на подставленные пары ходить. И он, чтобы мне отомстить, специально будет ставить физкультуру пятой парой! Такое я точно не переживу, поэтому окно — огромная проблема. Так, взвесив все «за» и «против» я пришла к не самой гениальной, и как потом выяснилось самой тупой, идее — путём несложных махинаций забраться на подоконник и закрыть проклятое окно. В теории ничего сложного, но вот попробуй всё это воплотить на практике! Сложность заключалась всего в двух вещах: первое — лавочка шаталась как при землетрясении, второе — на ней всё ещё спит Соловьев, которого нельзя будить, даже если начнётся третья мировая. И самое ужасное то, что эти две вещи взаимосвязаны! Но, выбора у меня не было, хотя, будь я чуточку умнее, то додумалась использовать стул, нагло разобрав самодельный стол Соловьёва. Уверена, он бы это как-то пережил. Да он даже ядерный взрыв переживёт, уверяю. Благодаря тому, что на лавочке нас было двое, мне казалось, что она отлично держала равновесие, не шатаясь туда-сюда. Это значительно облегчило мне задачу. Так что кое-как разместив ноги, не прикасаясь к Роману Витальевичу, я потянулась к форточке. Но до заветной ручки я не дотягивалась, не хватало всего-то пары сантиметров! Поэтому я приняла судьбоносное решение — залезть на подлокотник. Как и в любом спортзале окна и подлокотники соответственно, были высокими, поэтому забраться с лавочки я не могла. Но вот если подпрыгнуть… Скажу сразу, в физике я не сильна, поэтому не учла тот факт, что при моём прыжке лавочка заметно качнётся. Что та и сделала, не дав мне возможности даже зацепиться за решётку на окнах. Я, издав громкий писк, готова была проститься с жизнью, заранее просчитав вероятность удара головой о стульчик. И знаете, лучше бы ударилась! К моему великому несчастью, изданный мною писк пробудил Романа Витальевича от сна. Но, либо в силу своей природной неприязни к моей скромной персоне, либо в силу своей заторможенности, причём не важно природной или спросонья, спасать меня он не стал, и я с завидным грохотом бухнулась на землю. Судя по всему, Соловьев не хотел везти мой труп на свалку, поэтому в самый последний момент дёрнул меня за руку, и я ещё больнее ударилась губой о его коленку. Говорила же, лучше головой о стул! — Ты всегда спросонья пытаешься свести концы с жизнью, Комиссарова? — с явной смешинкой и небольшой порцией усталости произнёс преподаватель. — Сильно ударилась? — это уже было сказано мягче, но в полумраке его глаза казались мне немного злыми. И это он на меня злится?! Возмутительно! — Да нет, пустяки, — быстро ответила я. Никогда не имела особого желания долго с ним разговаривать. Может показаться, что я вообще его ненавижу, но это не правда. То есть, не совсем правда. Просто не сложились у нас отношения ещё сначала года. Он бесил меня своим каким-то детским поведением, пошлыми или плоскими шуточками и каким-то невозможным оптимизмом. Плюс ко всему меня бесила его ненормальная популярность среди девчонок, в разговоре которых имя Соловьёва встречалось как минимум десять раз с такими замечательными эпитетами как «прекрасный», «чудесный» и «невероятный». И я, как человек, который не любит чересчур популярные вещи, Романа Витальевича сразу невзлюбила. Да и он меня тоже не особо любит, возможно потому, что его особа во мне никаких чувств не вызывала. Потому что к особым чертам Соловьёва прибавлялось ещё и такое отвратительное качество как чрезмерное самолюбие.  — И чем тебе, собственно, мой сон не угодил? — потягиваясь, произнёс Соловьёв. — Ничем. Просто форточку закрыть хотела, — нутром чую, что сейчас в его голове столько бесов мечется, не пересчитать. И каждый из них подкидывает как минимум по триста новых придирок и колкостей в мою сторону. — Интересные у тебя методы, Комиссарова. В следующий раз попробуй сделать это руками, а не тем местом, которым ты это делала, — встав с лавочки и ещё раз потянувшись, физрук сам закрыл злосчастную форточку. Немного понаблюдав за происходящим за окном, он уставился на меня, наверное, ожидая от моей персоны какого-то разумного ответа. — Спасибо, Роман Витальевич, в следующий раз обязательно прислушаюсь к вашему совету, — злобно глядя, ему в ответ прошипела я. И скажите мне на милость, почему я ещё пятнадцать минут назад не ушла домой? — Уж я на это надеюсь, — Соловьёв скучающе оглядел зал, после чего глянул на свои наручные часы. — Ты давно проснулась? — он снова уставился на меня, из-за чего мне стало дико не по себе. — Нет, недавно. — Ну, как я погляжу, спрашивать, как тебе спалось, смысла не имеет, потому что по твоему заспанному лицу видно, что замечательно, — Соловьёв поплёлся в свой кабинет, по пути собирая раскиданные по полу бумажки. И чем ему моё лицо не угодило? У тебя такое же! Даже хуже, вот! — А мне вот спалось не очень, — не унимался преподаватель — то гвоздь в спину колол, то ноги с лавочки падали, то какая-то сумасшедшая орёт на весь зал… — Так и скажешь, что вам плохо спалось. Храпели только так! — говорила же, что он от меня теперь не отвяжется. Говорила. Но, отмалчиваться я не собираюсь. Я больная, могу себе позволить. Думаешь, только один ты язвить умеешь, Соловьёв?! — А ты, что это, Машка, наблюдала за тем, как я спал? — лукаво улыбнулся Соловьев, выглядывая из-за двери собственного кабинета. Моё лицо сразу же побагровела, толи от смущения, то ли от злости, а может всё и сразу. Вот придурок этот Соловьёв! И как ему вообще могло такое в голову прийти? И как о таком вообще можно говорить? И не, абы кому, а своей студентке! — С чего бы вдруг мне на вас смотреть? В моём возрасте девушкам нравятся отнюдь не те парни, чьи волосы уже начинают обретать седину, — улыбнувшись ему в ответ, произнесла я и, развернувшись, поплелась к выходу из зала. Я отлично знала, что слова о возрасте его задевают, не зря же он его так долго скрывал. Хотя, честно сказать, не был он таким уж и старым, по слухам ему было чуть больше тридцати, но со стороны он выглядел очень молодо. Я бы дала ему не больше двадцати пяти. Молодо он выглядел благодаря достаточно спортивному телосложению, да и его детское поведение делает своё дело. К тому же никто никогда не видел Соловьева даже с лёгкой щетиной, будто у него её никогда и не было. На лице ни одной морщинки, из-за чего фанатки Соловьева приписывали ему гордое звание Графа Дракулы. Я же всегда отвечала предельно просто: по какой-то неизвестной мне причине, придурки не стареют, и это факт. Возможно, возраст романа Витальевича и оставался в секрете, если бы до ушей его фанаток и по совместительству тех ещё сплетниц, не дошла новость о разводе Его Величества Соловьева. Вот так сопоставив все факты они решили, что физруку уже за тридцать. А потом, они какими-то пытками выудили из Соловьёва подтверждение этой информации. После этого, большая часть его фанаток сгинула, сосчитав Романа Витальевича слишком старым для их персон. Соловьёв, наверное, долго горевал и всеми возможными способами пытался как-то утешить себя и своё самолюбие, которое буквально выло от недостатка внимания. Но, увы, физрукам такая способность, как перемотка времени, недоступна. А жаль, я бы хотела ею воспользоваться. Гордо преодолев зал и выйдя из него, я забыла одну очень важную деталь — свои вещи. Поэтому сто раз выругавшись сначала на себя, потом на Соловьева, потом на свою мать, что родила меня такой недалёкой, и на бабушку, что родила мою мать, которая родила меня такой недалёкой, и так далее, доходя до австралопитеков, я вернулась к тому же месту и злобно уставилась на Соловьёва. — Что-то забыла? — без интереса бросил преподаватель, даже не посмотрев на меня. — Отдайте мне мои вещи, я хочу домой. Роман Витальевич меня проигнорировал, продолжая что-то активно искать в шкафчиках, постоянно громко хлопая дверцами. — Роман Витальевич, мой Ванечка дома умирает от голода, как и я сама, отдайте мои вещи, и мы спокойно разойдемся по домам! — прокричала я, что заставило физрука всё же обернутся. Он недовольно меня оглядел и снова отвернулся. — Иди переоденься, на улице холодно, — сухо бросил Соловьёв, продолжая тормошить несчастные ящики, — подождёшь немного, я тебя подвезу, — коротко глянув на меня, произнёс физрук. Все эти действия он выполнял удивительно медленно, будто специально тянул время. Нет, я не придираюсь к несчастному преподавателю, совсем наоборот! Соловьёв же всегда всё на скорую руку делает, не идеально конечно, но за ним сложно уследить. А тут как улитка, едва ногами перебирает. И нет, я никогда в своей жизни не поверю, что этот монстр просто устал! Скорее всего, он действительно делал это нарочно, чтобы потянуть время, и таким образом поиздеваться надо мной. Отыгрывался значит, за плохую шутку. Нет, ну вы представляете, Соловьёв просто взял и обиделся на меня, немыслимо! Это я вообще-то должна обижаться на его шуточки, а не сон на меня. Да и что такого я сказала? Как будто он до этого не знал, что я к нему симпатии не испытываю. Или всё-таки я перегнула с седыми волосами? Непонятно, но выяснять я это не собираюсь, главное, чтоб он на мне потом не отыгрался, а то я ещё семестр завалю из-за какой-то физкультуры. Позорище для всей семьи! Ну и поскольку угрызения совести меня совсем не мучали, я отправилась в раздевалку, захватив свои вещи, что лежали возле рабочего места Соловьёва. Переодеваться я не спешила, всё равно Роман Витальевич, что-то ищет в своих шкафчиках, а без него я отсюда точно никуда не пойду. Всё-таки невыносимый человек этот Соловьев. Невыносимый и до ужаса странный. То непробиваемый как танк, то обижается на всякую чепуху, чудак, ей богу. Но неправильно я всё же поступила. На больное надавила и всё такое. Хотя, вспомнить сколько раз он меня обижал, не сосчитать! Вот к примеру: «Комиссарова, единственная разница между тобой и черепахой, не то, что она зелёная, а ты нет, а в том, что она сможет занять первое место на олимпийских играх, а ты на них даже не попадёшь!» — знаете как мне обидно было? Или вот, уже знакомая ситуация с медпунктом: «Комиссарова, не хочешь со мной в зал ходить? Я буду тебя вместо стокилограммовой штанги таскать» — да я после этого заявления неделю не ела, а тут просто про седые волосы сказала. Пусть лучше спасибо скажет за то, что я ему всю правду не рассказала! Про то, что он заносчивый старый индюк с паскудным характером, не смешными шутками, стрёмной одеждой, и пресс у него тоже не очень! — Долго ты там сидеть собираешься? — послышался из-за двери грозный голос Соловьёва. — Да! — не менее грозно крикнула я, разозлившись на воспоминания о Романе Витальевиче, но потом вспомнила про время на часах, снежок на улице и долгую, тёмную дорогу до дома. — То есть нет! Сейчас уже выхожу! — фу, продалась за тачку, не стыдно, Комиссарова? Выйдя из раздевалки, я наткнулась на опасный взгляд Соловьёва, который прямым текстом говорил, что он меня сейчас прибьёт. Становитесь в очередь, Роман Витальевич, вы не первый кто грезит меня хорошенько отмутузить. Можете стать вон там, с краешку, за Алиночкой. Но, на удивление, физрук даже слова не промолвил, а просто взял и пошёл к выходу. Правда потом ему всё же пришлось предупредить меня о надвигающейся угрозе в виде нашего охранника — Арсения Михайловича. — Только попробуй слово лишнее сказать, и если этот старый… проснётся — нам не поздоровится. На редкость, но с Соловьёвым я была согласна. Арсений вообще страшный дед, на вид ему было лет сто пятьдесят, без преувеличения. И почему он всё ещё работает охранником в нашем университете никто не понимал. Возможно, рассчитывают на то, что грабители, если такие найдутся, отнесутся к бедному старикашке с жалостью, ничего не унесут, накроют пледиком, заварят чаю и пойдут соседнюю пивнушку грабить. Но, даже несмотря, на то, что с нашего охранника уже столетие сыпется песок, он был на редкость громким и до жути ворчливым. Поэтому-то Соловьёв и не хотел его будить, ведь если эта мумия проснётся — из стен университета мы выйдем, в лучшем случае, в конце следующего дня. К счастью, угрозу мы миновали абсолютно спокойно. На улице снова дул холодный ветер, хотя вчерашнего снегопада не наблюдалось. Кругом царила полная тишина, старые уличные фонари освещали всё тусклым жёлтым светом, придавая ночи какую-то особенную атмосферу. Люблю я зиму, всё такое спокойное, умиротворённое. Листья не шелестят, сверчки не гудят, мотоциклисты толпами не гоняют по спящим улицам — чем не сказка. Днём есть чем заняться: и в снежки погулять, и снежную бабу слепить. Воздух свежий, морозец приятно покалывает щёчки, разве это плохо? Вот лето ненавижу. Жарко, душно, дети кричат, рёв мотоциклов за окном слышно каждые несколько минут, постоянный вой птиц, светлячков и прочей живности не даёт спать ни днём, ни ночью. Кошар! — Чего застыла, идём давай! — рявкнул Соловьёв, уже стоя возле своей машины. А я и не заметила, как, залюбовавшись зимней атмосферой, совсем забыла про компанию этого идиота. Роман Витальевич, ходя кругами возле своей драгоценной машины, что-то ворчал себе под нос. Не знаю, что именно его не устраивало, но когда я медленно приблизилась к нему, причиной его ворчания почему-то стала я. — Вот скажи мне, Комиссарова, почему ты такая медленная? Неужели не выспалась? А кто мне орал, что уже хочет домой, потому что её Ванечка голодает? — залезая в машину, продолжал ворчать преподаватель. — Ты не представляешь, сколько я потратил на тебя сил, за один только день! — Вас никто не просил, — фыркнула в ответ я. — Я же твой преподаватель, как я мог тебя оставить? — с не присущей ему спокойностью произнёс Соловьёв. Ого, до чего сентиментальные вещи твердит этот Соловьёв, даже не по себе как-то. — Не знаю, как нибудь… На этом наш диалог и закончился. Подождав пока колымага Романа Витальевича настроиться на добрый путь, я быстро протараторила ему свой адрес, и через каких-то три минуты мы оказались на месте. — Ладно уж, простите, что я вам так нервы потрепала. Ну, и спасибо, за чай там и за то, что подвезли… — смущаясь, произнесла я, глядя на преподавателя через приоткрытое оконце. Правда же, напортачила, вечер запорола. А вдруг у него свидание было, а я вот взяла и на его голову свалилась? Хотя, какое у Соловьёва могло быть свидание? Разве что с грушей где-нибудь в спортзале. Но всё равно, он действительно поступил по-человечески, что ему вообще не свойственно. А я ему нагрубила, стариком назвала и даже спасибо не сказала. Неправильно это. — Ну, и тебе спасибо, за отличную компанию, так скажем. Выздоравливай, Комиссарова! — улыбнувшись какой-то новой для меня улыбкой, произнёс Соловьёв и укатил на своей колымаге в закат. Вот чудак, какая ж из меня могла выйти «отличная компания»? Это так и останется загадкой, как и то, с каких это пор Соловьёв научился так обаятельно улыбаться?