Отравленная моя душа, как и ум, загнана в виселицу ©
Стрелки на часах показывают вроде три. Чон предполагает, что это три, но на самом деле ему плохо видно. Часы висят слишком высоко, разглядеть циферблат как следует не представляется возможным. Он оглядывается и видит перед собой деревянные палки вроде как заднюю часть кровати. По обе стороны – свобода, и при желании выползти из этого укрытия не составит труда.
Назойливые мысли прилетают быстро, слетаются в мозг, как мухи на говно, и начинают источать зловоние. Вместе с ними приходит и расплывчатое предположение. Приходит шуршание и стон. Чон видит, как прогибается матрас, вылезая между щелями деревянных досок. Над ним кто-то есть. Прежде не замеченный холод забирается на него, как невидимое, неподъемное тело, и придавливает к полу, заставляя прислушаться. Глаза горят, тонкие венки в них начинают пульсировать и биться, словно в них спрятано множество мелких сердец размером с пыльцу. Руки неосознанно тянутся к лицу и норовят прощупать тельца за тонкой кожицей век. Шелест над головой и короткий скрип отвлекают от неясных порывов. Шелестит там, будто пачка от вредных закусок. Только пахнет совсем не едой, и доходит это до парня далеко не сразу. Тонкий шлейф аромата и мерзости. Два в одном, как в какой-то дешевой акции.
Скрежещет отголоском дурного в обаянии, а глаза всё горят. Ножки тихо скрипят, так ритмично. Чон вылавливает определенный темп и пугается своего же открытия. Спинка кровати бьется о стену и только подтверждает неприятные догадки. Прямо над ним занимаются сексом, трахается, жесточайше вбиваясь в тела, а он почему-то лежит под этой кроватью. Он прямо под ними. Аромат вокруг крепчает, хватает Чонгука за горло, сжимая, и давит, рассыпая синяки по коже. Темп нарастает, нарастает и паника. Нарастает и муть. Смута облепляет его, словно грязь, и не стрясти её, и не вымыть никак.
— Тэхен-а, — доносится томно сверху, — быстрее, детка.
Спинка кровати бьется о стену вновь и вновь, так сильно, что, кажется, с неё осыпаются крошки песка. Летят прямо вниз, под кровать. Долетают до пульсирующих глаз и заставляют их заслезиться от боли. Тело сковывает тупым оцепенением, и по икрам взбирается судорога, остается только кусать щеку изнутри, жмуря глаза, и слушать стоны и крики животных, продолжающих сношаться над ним.
Выползти нету и мысли. Выползти кажется сейчас самоубийством. Чон прикрывает уши ладонями, но даже так их голоса и вздохи не становятся тише. Движения замедляются. Голос падает на пару октав. И со вскриком приходит оргазм в дурные тела. Чон поворачивает голову в сторону и видит, как с кровати летят лепестки. И красные, и желтые, и оранжевые. Голос в голове перечисляет цветы, которым они принадлежат. А Чон умоляет его заткнуться, почти раздирая уши от внутренней паники.
Гиацинт, — продолжает смеяться голос, — ноготки, роза, лилия?
лилия
Лилия
ЛИЛИЯ
— Трава, — вдруг выдают над ним, — не цветок, конечно, но значение мне нравится.
— Мне тоже, — соглашается кто-то. Кто-то, кого Чонгук знает. Точно знает. Знает их обоих. Но не понимает, что сам делает под их кроватью. Не знает, почему не может просто вылезти и убежать. Что-то сказать, ударить, заставить объяснить, что происходит? Почему он боится? Это ведь страх?
Лепестки все падают и падают, заполняя пол палитрой красно-желтых отливов. Словно снег, покрывающий асфальт. Только лепестки, в отличие от него, не имеют свойства таять, они могут только гнить, отравляя неведомым смердением живых. Чон тянется к ножке над головой, к той, что ближе, и подтягивается, будто инвалид с отказавшими ногами. Аромат усиливается, усиливаются и осадки из лепестков, они вваливаются к нему, как сугроб, и заставляют вдыхать через рот.
Внутри скребется, пробираясь по трахее, знакомое мерзкое чувство, закупоривает коронарные артерии и вдыхать становится всё больнее. Грудная клетка горит. Аромат почти пробивает ему кожу когтями и вдруг рассыпается во славу новой данности. Запаха спермы и дерьма. Он подтягивает ноги, разгребает чертовы листья и выползает оттуда. Будто отчаянный, пытается скрыться от цунами. Не оборачиваясь, всё ползет, скользит коленями по усыпанному лепестками полу. Спотыкается на ровном месте. Дезориентация чуть не бьет его головой о возникшую впереди стену. Позади, словно из другой жизни, слышатся смешки, и похабные улыбки-отрывки рассекают сознание. Чон прислоняется к стене спиной, подтягивая к себе дрожащие ноги, и смотрит на место побега.
На кровати их двое. Абсолютно голые тела движутся друг другу навстречу в очередном бешеном танце. Хлюпает член в чужой заднице, так громко и мерзко, что Чона мутит. Снова и снова. Рыжие волосы колышутся от резких движений, но их обладатель улыбается с наслаждением, насаживаясь как можно глубже на лежащего под ним блондина. Надо разыскать выход, думается ему, и бежать от этих сумасшедших, а он почему-то валяется тут, у стены, подтянув к себе ноги, и, как одержимый, через подступающую к губам тошноту наблюдает за происходящим впереди. А может, это и не он уже? Его тело не принадлежит ему, его разум частично сгнил. И цветы все эти и есть тот самый яд, а двое на кровати – его отравители.
Он кое-как отводит взгляд и отворачивается к стене, царапает виниловые обои на ней. Под ногтями остаются блестки и сдирается мягкий слой неведомого рисунка.
— Чонгук-и, — зовет его рыжее, — мы же обещали, что вернемся и еще отпразднуем.
У Чонгука подкашиваются ноги, хотя он даже не стоит на них, ему так трудно контролировать тело. Аромат сдирает логичные мысли, мешает с дурными, и все никак не приходит решение. Оседает лишь очередная смута тяжелым грузом на его уставших плечах. Он не замечает, как они заканчивают. Как чвакающий звук прерывается, мешаясь с удовлетворенным выдохом. Как они слезают с кровати и подходят ближе, не стараясь даже прикрыться. Чон разворачивается, пытается ползти, подтягивая тело руками, и со злостью, что осталась внутри, давит листья, попадающиеся на пути. Его тянут за лодыжку так резко, что подбородок больно бьется об пол, а в рту до искр из глаз стучат зубы. Его соскребают с поверхности, как сгоревший фарш со сковороды, и тащат в сторону кровати. Руки скользят по размазанным по дороге лепесткам. Пахнет их плотью. Пахнет спермой и дерьмом.
— А помнишь тот день, наш день, — говорит обманчиво-мягким тоном парень, неторопливо шагающий сбоку, — наш ноябрь. Наш чудесный ноябрь, когда мы повстречали тебя?
Чонгук пытается пнуть, он не помнит никакого ноября и встречи с этими двумя тем более. Он скребет ногтями по полу и чуть не отрывает ноготь на мизинце, пытаясь зацепиться за поверхность. Его немного приподнимают, хватая за талию, и швыряют на кровать, словно он ничего не весит. Хотя на самом деле Чон довольно крепкий парень. Все тело пробивает дрожь, и он пытается соскочить, перекатившись на другую сторону.
— Блять, — озлобленно рычит низкий голос, грубо хватая его за предплечье и возвращая на место.
— Детка, ну не злись, — обращается к нему второй, — он еще только учится, будь нежнее.
У Чонгука от их голосов в голове взрываются мины. Время выходит, отсчитывая последние секунды до следующего шага. Подрывается на них, он сам. Бессмысленно и глупо. Его руки, ноги, разодранные лёгкие и оторванная голова взлетают в воздух вместе с кишками, окрашивают извилины дерьмом, раньше называемым личностью. Аплодисменты. Аплодисменты. Аплодисменты, звучат приглушенно. Их маловато для такого огромного зала, но они такие громкие, что кровь стекает из ушей. Хлопки сыпятся на него вместе с лепестками ненавистных цветков. Оранжевых лилий, желтых гиацинтов, цинний, кроваво-красных роз. Последнее в паре с шипами. И кровь скользит по коже, выползая ещё и из ноздрей. Окрашивает губы и подбородок изодранностью понятий.
— Бедненький, — лживо шепчет рыжий дьявол, взбираясь на него сверху и устраиваясь на животе. Протягивает руку всё с той же лживой заботой на лице и протирает большим пальцем кровь на его губах, затем наклоняется к ним, раскрывая кровавый вход своими пухлыми. Языком пробивает себе путь глубже, незаметно проталкивая вместе с тем в него что-то ещё.
Чон пытается оттолкнуть парня, давит на грудь, на плечи, на что получится. Давит слабо, наивно, почти до смешка. Старается не поддаваться, удержать сознание в адеквате, но это уже в нём. Мешается у небного язычка и не получается выплюнуть. А губы напротив изогнуты в серп. Над головой позади, нависают длинные пальцы, и в них сжата бутылка с водой. Секундой позже, той водой, не без помощи рыжего, уже давится он сам. Небольшая капсула уходит внутрь, и Чон никак не может этому помешать. Она скользит в его глотке, он может проследить её путь внутри шеи.
Два пальца в рот? — предлагает сознание.
Нет ни шанса, на самом деле. Руки предусмотрительно хватают и держат над головой, там, над ним, сидит блондин. Чон приподнимает голову, слабо дергая руки, и тонет в бессилии, во многоградусном виски, разбавленном мраком и бесконечностью. Опускает взгляд на рыжего и покрывается гусиной кожей. А лепестки всё сыпятся и сыпятся с потолка, только теперь среди них есть и синие такие, словно фасолинки, и фиолетовые, и белые, крупные в виде трубы.
А глаза напротив страшнее, чем плотный туман и неопределенность в кошмарах. Они страшнее, чем понятие смерти. Чон теряется в их дьявольском лабиринте. Минотавр дышит ему в шею. Ткань на нем рвётся, брюки соскальзывают, словно шелк, оголяя кожу, а ступни до лодыжек почти не чувствуют поверхность простыней под собой.
Рыжий садится у него между ног и разводит их как ему угодно, будто разбирая конструктор для нового воплощения. У Чона нет ни сил, ни желания ему сопротивляться. В голове становится все дурнее, и кожа горит, словно его подвесили над огнем. Руки рыжего прохладные, и от них даже становится легче. Чонгук опускает взгляд и режется о чужой, оценивающий. Короткие пальцы сжимают внутреннюю сторону бедра и плавно опускаются на неожиданно чувствительную головку. Брюнет даже не понимает, когда успевает так возбудиться. И от чего? Он вообще мало что понимает, тем более теперь, когда против него даже собственное тело.
Тревога бьет и тлеет, где-то на подкорке. И руки хочется освободить уже не для того, чтобы ударить, оттолкнуть или задушить обидчиков, а чтобы, как в паскудной реальности полной мазохизтких подтекстов, подтянуть рыжего ближе к паху и попросить отсосать себе, дотронуться ещё, прошептать, чтобы сделал уже что-нибудь, дал ему больше прикосновений и ощущений. Потому что от тяжести и почти болезненного возбуждения его уже начинает выгибать. Тело ломит и зудит. Оно не его, оно уже чужое, и Чон не знает, как прекратить этот пожар. Глаза застилает пелена тумана, похлеще того, что в глазах напротив. Короткие пальцы игриво скользят по его стволу вверх и вниз, но только дразнят. Не стараются вовсе.
— Наш мальчик готов, можешь уже не держать, — доносится, словно из параллельной вселенной, — в этот раз я буду первым, — мурлыкает рыжий.
Возражений не следует.
Ноги сгибают в коленях и надавливают, чуть приподнимая за таз. Чужая ладонь всё еще скользит по члену, но так неохотно. Лениво, с подтекстом на «нахуй». Из Чона ненароком вырывается разочарованный вздох, когда тот и вовсе не заканчивает начатое, опускаясь ниже и пропадая в анальном проходе.
Чон прикрывает глаза и ощущает пальцы внутри себя. Ощущает мерзость и слабое подчинение. Ощущает капельку пота, соскальзывающую со лба прямо в глаз, и соль на губах со вкусом железа. И хлопки, и скрипку, и смешок над головой. Такой, еле уловимый, с примесью. И аромат, и тление. Дерьмо и сладость. Противоестественное внутри растёт и растягивает нутро, спина скользит по мягкой простыни, а тело само движется навстречу. Глаза закрыты, и в одной из комнат в сознании расцарапана дверь, и кто-то плачет за ней, как плачут побитые дети. Как рыдают убитые горем на похоронах.
Один из лепестков приземляется ему прямо на щеку, он приоткрывает веки, улавливая смазанный потолок над головой, чуть приподнимает слабые руки, напоминающие ветки под порывом ветерка, и находит деревянными пальцами осадок в виде желтого лепестка тюльпана. Его прошибает резкая боль, заставляя чуть подпрыгнуть над поверхностью. Глаза снова горят, и хочется выдрать чертовы вены. Плеснуть холодной водой себе в провалы глазниц. Внутри так много, так больно и так ненормально. Движения сначала медленные, затем всё быстрее. Листок уже выпал из рук. И потолок, как оказалось такой старомодный, облепленный плитками из пенопласта. Чонгук находит между ними щели, похоже, образовавшиеся из-за неплотной проклейки, но разглядеть как следует не может: картинка скачет и смазывается в движениях. Тело горит, ему всё никак не легче. Темп нарастает. Потолок исчезает, над ним нависает отравленный свет в обрамлении золотистых волос. Глаза цвета виски, кипящие, словно в котле, от них душно, от них хуже, но глаз, будто верному мученику, отвести не получается.
Безумные скачки, задевают ниточки внутреннего, дремавшего доныне растения и то оживает, начинает виться внутри. Пальцы ног скрючиваются, и рот раскрывается, издав короткий вскрик. Золотистый виски так близко и безумство просит, подтянуть его еще ближе и содрать с его губ отравленное блаженство. Растопить эту самодовольную ухмылку. Темп немного сбавляется, и в него входят до упора, с нажимом вдалбливая в матрас. Подтягивают ноги выше и тянутся вперёд. Но не за поцелуем вовсе. Точнее, не с ним. Рыжий, всё ещё двигаясь, жадно ловит губами те, что искажены в злорадной ухмылке, хватая его обладателя прямо за волосы. Чон может наблюдать, как рыжий кусает те губы, как стонет в них, провоцируя блондина. Чонгук чувствует, как орган в нём увеличивается, он неосознанно проводит рукой по чужому липкому животу, ощущая линию пресса под пальцами.
Рыжий отрывается от блондина и наконец-то целует и его. Дико, ненасытно раздирает его губы, похоже, пытаясь поглотить. У Чонгука нет сил ответить с той же отдачей. Он мычит ему в рот, а рыжий сжимает его бедра до синяков желто-синих цветений. Отрывается, заглядывает в глаза и делает последний толчок, кончая внутрь. Глядит на того, кто за ним, и облизывает горячие пухлые губы. Выходит, оставляя за собой небольшую прохладу. А у Чонгука стук сердца перекрывает все остальное, внутри расползается пыльца, превращаясь в мед без участия пчел.
Чон дышит рвано, отрывками-вдохами. И моментами почти давится воздухом. Он глядит на потолок, разглядывает щели между плитами и находит в них лепестки, а между тем ресницы и темные зрачки без радужки. Стук в голове, сменяется на звук кардиографа. Он поворачивает голову и наблюдает, как блондин с силой тянет рыжего за волосы, как злобно кусает его губы и грубо входит в него, быстро уложив на постель и раздвинув ноги. Трахает с остервенением. С жестокостью. С ревностью. А рыжий смеётся, словно на веселом аттракционе, скользит пальчиками по впалому животу и по широким плечам, получает удар по рукам, скрещивает ноги за спиной блондина и пытается насадиться как можно глубже. Стонет бесстыдно и громко, пошло раскрывая рот. Протягивает пальчики к своему члену и двигает по нему, пытаясь поймать нужный темп. Получает еще один удар по конечностям, хмурится и вдруг смотрит на Чонгука, не предпринимая повторных попыток. И Чону кажется, он понимает этот взгляд. И его не выворачивает, наверное, потому, что тело только «за», потому, что, оно сейчас не в его власти. Оно всё ещё пылает, ему мало. И брюнет отмечает, что у блондина чуть больше, чем у рыжего. Он замечает, как рыжий подзывает его подтянуться поближе, а сам вновь смотрит на блондина, который втрахивает его в матрас так сильно, что, кажется, еще немного и у кровати сломаются ножки от этого ярого трения.
Блондин, склоняется к шее рыжего и кусает её, оставляя засосы, которых там и так целый букет, спускается ниже и прикусывает сосок, чуть оттягивая его. Рыжий стонет и хватает его за волосы. Мышцы на спине блондина напрягаются и перекатываются, завораживающе расслабляются очерчивая каждую впадинку. Чонгук чувствует возбуждение, тянет руки к члену и начинает водит по нему. Рыжий хмурится, заметив его движения, а блондин кончает в того и не торопится выйти. Чон лежит и рассматривает линию груди блондина, пробегает взглядом по ягодицам и члену, по которому сочится сперма. По бедрам рыжего, которые тоже все измазаны в семени, по его губам и неудовлетворению, уже по новой стоящему колом. Чон делает еще пару движений на своём члене, сжимает основание и кончает на живот, размазывая пальцами сперму по простыни. Дышит медленно и глубоко, как при занятиях йогой. Переворачивается неохотно на живот и приподнимается, двигаясь на дрожащих коленях в сторону рыжего. А тот и рад, только шире раздвигая ноги, подтягивая лицо Чонгука к себе, когда тот оказывается у него между ног. Брюнет слизывает пот с его пупка и кусает за темный сосок, и на этом моменте его шлёпают по ягодице сзади. И он, как одержимый, чуть разводит ноги, всё еще стоя на коленях, склоняется к чужому члену перед собой и выпячивает задницу назад. В голове не остается ничего, кроме желания добиться полного удовлетворения, достигнуть катарсиса в сексе с ними обоими.
Больше ничего, разве что лепестки всё падающие сверху, моментами меняют цвета, форму и значения. Он облизывает чужую головку и посасывает для начала лишь уздечку, гладит яички и проводит кончиком языка по всей длине, пробуя на вкус. Сзади него уже подстраивается блондин, он чувствует его кожу, его ладони на своих ягодицах. И хочет, чтобы тот как можно скорее оказался ещё и внутри. Чон берёт в рот побольше и почти давится на первых порах. Рыжий вздыхает и с силой тянет его за волосы. И блондин тоже заставляет брать глубже, толкая чуть в спину, а сам толкается в него пальцами, смазанными в чём-то. Но не для того, чтобы растянуть получше стенки, ведь у него больше. А чтобы скользить в нём было проще, как по маслу. Затем без промедления подставляет головку и входит, с рыком выбивая воздух из легких Чонгука.
Он заполняет парня и еще на первом толчке задевает вьющуюся Хедеру внутри. Чонгук стонет прямо в чужой член и ненароком заглатывает почти до упора, тянет руку назад и желает хоть разок дотронуться до блондина, но тот не даёт, ударив по руке. Рыжий гладит и дергает его по волосам. Бедрами сжимает его лицо в порыве, прижимая уши и не давая отстраниться. Дергает за волосы, почти вырывая их с корнями, и кончает, заставляя принять свою сперму. Чонгук закашливается, когда ему наконец дают отстраниться, и еле сглатывает белесые семена, не успевая за темпом позади.
Разомлевший рыжий приподнимается на локтях, не меняя позы, и наблюдает, как блондин трахает Чонгука, почти сваливая того на него. Он кусает пухлую губу и сталкивается взглядом с прожигающими его провалами градуса. Улыбается игриво, малость подтягивается к спинке кровати, ныряя пальцами под матрас, и вытаскивает оттуда что-то вроде ягодного леденца в форме цилиндра. Снимает с него прозрачную обертку и начинает облизывать под голодным взглядом блондина и одурманенным – Чонгука.
— Детка, — томно шепчет он, — не торопись, — замечая, как блондин ускоряется в Чонгуке, продолжает он, — дай малышу немного поиграть.
Затем обхватывает руку Чонгука, под обжигающим градусом виски, следящим за каждым его движением, вкладывает леденец в дрожащие пальцы и направляет его себе между ног, немного задирая их повыше, для лучшего доступа в анус. Леденец проходит в него свободно, и рыжий ухмыляется, полоснув взглядом по недоумевающему лицу Чонгука.
— Я же знаю, что ты хочешь, — обращается он к нему, вытаскивает из себя леденец. Заставляет брюнета распрямить пару пальцев, обхватить ими лакомство, на манер рваной упаковки, и снова направляет его в себя, в этот раз заполняя теснее. Двигает ими, имитируя секс. Показывает Чону как надо. — Давай, малыш, подсласти меня, — стонет он, двигаясь на встречу, когда Чонгук понимает, чего от него хотят, и пытается взять тот темп, что властвует сейчас в нём самом, заставляя мерцать воздух в подобиях искр.
В рыжем горячо и немного липко из-за леденца, хочется убрать последнее вовсе и трахнуть как следует парня самому. Но что-то подсказывает, что блондин ему этого, по крайней мере пока, не позволит. Тот немного замедляется в нём, и Чон ощущает, как плотно стенки ануса прилегают к чужой плоти. От этого, становится невероятно хорошо, так, что он даже забывает о темпе в рыжем, чуть не падая головой ему на живот. Блондин рычит, и от этого звука по коже расходятся импульсы тока, как при разряде дефибриллятора по району груди. Он не мертв, его только возвышает этим.
Блондин вдруг подается вперёд, почти ложится на его спину. От ощущения кожи к коже, Чонгук стонет громче, входит в рыжего сладостью глубже, а тот в свою очередь продолжает насаживаться, демонстративно скользя спиной по покрывалу. Член внутри заполняет его семенем, и блондин кусает Чонгука в плечо, не торопясь выходить. Брюнета накрывает диким оргазмом, воздух скручивается в причудливые формы и вьется, как плющ в оранжереях. Чон чувствует как ещё теплая сперма стекает по бедрам, когда блондин неторопливо выходит из него и отстраняется.
— Оставь его во мне, — слышит он отдаленно, голос рыжего. Почти ничего не различая перед глазами, вытаскивает из парня пальцы, оставляя чуть подтаявший леденец внутри, как и просили, и заваливается сбоку. Переворачивается на спину, но продолжает смотреть на рыжего. На то, как глубоко тот дышит, как водит языком по пухлым губам, и каким взглядом смотрит на блондина впереди. Как подтягивается на локтях и садится, прислонившись к спинке кровати спиной.
— Детка, — зовет он с придыханием в хриплом голосе, расправив руки и хватаясь пальцами за спинку мебели по обе стороны. Разводит пошло ноги в стороны и ошпаривает взглядом парня впереди. Чонгук смещает взгляд на блондина, тот тоже сидит, прислонившись к спинке кровати напротив, и, вытянув ноги, хищно наблюдает за рыжим, иногда кидает взгляд и на Чонгука. Брюнет чувствует себя выжатым, но уверен, что способен еще на многое при необходимости. Он не знает, откуда в нём эта уверенность и всё это прочее, затем вспоминает об одержимости тела и ощущает покалывания по всему телу. Словно кто-то водит по нему шипами.
— Детка, — вновь подает голос рыжий и двигает тазом навстречу, — внутри так сладко.
Его пальцы соскальзывают по животу вниз, ладони оглаживают внутреннюю сторону бедра, дразня движениями, а пальцы плавно проникают внутрь, двигая леденец в анусе вместе с фалангами, член дергается и вдруг вновь сочится смазкой, заставляя парня проскулить.
— Ну же, я так больше не могу, попробуй меня, — он сползает по спинке и задирает ноги, приподнимая таз, демонстрируя блондину головку леденца, торчащую из задницы между его пальцев.
Чонгук даже отсюда видит, как блондин возбуждается, глаза цвета виски вскипают, появляются пузырьки на поверхности, и крапинки переливаются от желания. Брюнет наблюдает, как длинные пальцы скользят по груди вырисовывая на них очертания незабудок, и трогают вставший член, поглаживая его, прикусывая влажную от слюней губу. Подается вперед, подползая к рыжему, но не трогает парня. Только смотрит на того, да так, что у Чонгука у самого появляется эрекция. Рыжий вытаскивает из себя пальцы и пытается притянуть парня за шею, чтобы поцеловать. Растерзать эти губы до мяса. Блондин бьет его по рукам, не позволяет, отчего парень разочарованно вздыхает, но не обижается, только разворачивается к нему спиной, вставая раком и вытягивает зад.
— Клубничный, твой любимый, детка, пожалуйста, — вновь просит он, полуобернувшись.
Блондин кладет широкую ладонь ему на спину, и на лице рыжего проступает легкое облегчение. Ладонь спускается по линии позвоночника и гладит ягодицы, сминая их как при массаже, затем пальцы погружаются внутрь и рыжий чуть дёргается, коротко простонав.
— Он всё еще не растаял, — хрипло тянет блондин, подается лицом вперед, вытаскивая из парня свои липкие пальцы, ведет длинным языком по линии ягодиц, толкается влажным кончиком внутрь, облизывая сладость.
Лицо рыжего искажается от удовольствия. Язык толкается глубже и двигает леденец внутри, подергивая его туда-сюда. Чонгук находит пальцами свою плоть и, не отрываясь от чужих действий, отмечает лицо рыжего. Тяжело вздыхает, когда видит, как длинный язык ненадолго выходит из плоти и проходит по губам.
— Я думаю, сладости там хватит ещё на одного, — говорит блондин своим дразнящим низким голосом и обращает своё внимание на Чонгука.
Брюнет готов кончить от этого взгляда, кожа горит и зудит у липкого прохода. Рыжий тоже улыбается, глядя на него в упор, по его глазам в серости тумана расходится торжество и шипит шампанское. Блондин уходит немного назад и ложится на спину, приподнимается на локтях и ждет. Рыжий знает чего, потому склоняется между его длинных ног и целует в бедро, лижет головку члена, водит по нему языком, смачивает слюнями и заглядывает в глаза блондина. Отрывается на секунду, посмотрев на Чонгука.
— Малыш, будь паинькой, поработай немного язычком. Там всё ещё так сладко, — говорит он, провоцирующе проводя руками между делением половинок.
Чонгук двигает руками на члене и подползает поближе, склоняется к заднице рыжего и тоже мнёт их немного, кончик леденца уже не виден, похоже, блондин почти рассосал его. Брюнет проникает в парня пальцами, проверяя, осталось ли ещё хоть что-то, и нащупывает немного. Другой рукой всё ещё водит по члену, и вдруг в голове пробегает шальная мысль: почему бы не засунуть свой ствол в уже готовое. Он скашивает взгляд вперёд и ловит гневный блондина, который словно предупреждает не делать того, чего не просили. И Чон не знает почему, но сейчас перечить ему совсем не собирается. Двигает рукой на своём члене поактивнее, отмечает чужие пухлые губы, в которых исчезает ствол побольше, и подается вперёд, засовывая язык в чужой пульсирующий анус, находит оставшийся леденец и двигает его внутри, поддевая кончиком языка. Тот и правда клубничный и вкус его перебивает прочий аромат цветов и спермы.
Чонгук лижет активнее, балуется язычком внутри него, когда понимает, что рыжему это очень даже нравится: тот отсасывает блондинку, активнее двигая головой, но и до брюнета умудряется дотянуться одной рукой и погладить по макушке. Чонгук хочет большего, на ум так и лезет наплевать на всё и поиметь рыжего как следует, пока тот так радушно подставляет ему зад. Он вытаскивает из него язык и облизывается, привстает, убирая руки от своего члена и водит им между чужими ягодицами, не входит, просто дразнит и его, и себя. Находит пах рыжего и скользит по нему, гладит, водит активнее органом между его половинками. Глядит вперед, немного опасаясь столкнуться с яростью блондина. Но нет, тот смотрит, скорее, заинтересовано, хотя и заметно, что всё еще не одобряет до конца. Рыжий же трется об его член и каждый раз, когда его ягодицы задевают уздечку, Чонгук сжимает собственный член посильнее.
Блондин наблюдает с еле заметной ухмылкой, вытягивает руку и гладит себя по груди, сжимает соски, так, что Чонгуку хочется подскочить к нему и оттянуть их зубами, облизать мокрую грудь, поделиться остатками клубничного вкуса во рту. Рыжий с чмоком отрывается от члена и тоже смотрит на блондина.
— Детка, пожалуйста, позволь ему немного. У него такая хорошая штучка, жаль будет ни разу ей не воспользоваться, — блондин смотрит на него странно, тянет уголок губ выше и усмехается вдруг.
— Ненасытный засранец, — хрипло кидает он. Рыжий всё понимает и трется о член Чонгука, ещё больше выставив зад.
— Малыш, давай, только не кончай в меня, а то мы можем сильно разозлиться, — ухмыляется он.
Чонгук тут же убирает руку с его члена, обхватывает свой и как можно скорее входит в рыжего, без промедления срываясь на бешеный темп. Внутри него чертовски хорошо и всё ещё очень липко. Член громко хлюпает внутри, хотя он ничем его не смазывал. Рыжий стонет, при этом глядя только на блондина. Не отводит от него взгляда ни на секунду, даже когда Чонгук почти втрахивает его в матрас, заставляя подкоситься колени. Рыжий смотрит только на блондина, стонет и облизывает его колени, его бедра, вылизывает его пах, зная, что блондин тоже всё ещё не кончил. Рыжий вскрикивает, когда Чонгук немного меняет угол проникновения, тянет руку назад и сжимает его бедро.
— Быстрей малыш, ещё немного, ты уже почти, — Чонгук делает несколько особо глубоких толчков и ощущает сперму, стекающую между пальцев: парень только что кончил ему в руку. Он чувствует, что ещё немного, и сам будет готов. Потому, послушно толкается в него еще разок и отстраняется, излившись чуть позади. Рыжий же быстро перелезает на бедра блондина, направляет его член в себя и продолжает двигаться, не сбавляя прежнего темпа.
Блондин сжимает его ляжки, добавляя новых синяков на ногах. А тот только принимает его как можно глубже, склоняется, еле находит в этом безумстве чужие губы и поедает их, лижет, вытягивает ниточки слюней языком. Замедляется и гортанно стонет, когда блондин кончает в него, подхватывая за таз. Все еще восседая на нём, слизывает капельки пота с чужой груди, облизывает затвердевшие соски, чуть оттягивая их зубами, кусает ключицы и шею, тут же зализывая свои укусы, играется языком, посасывая карамельную кожу, и переходит на кадык.
В какой-то момент на периферии удовольствия вдруг скрипит боль. Слышится громкий хлопок. Чонгук дергается и не понимает, откуда это. Внутри вместе с блаженством, неожиданно растекается омерзение. Вкус клубники на губах горчит, становится соленым, а потом и вовсе превращается в приторный, до того, что его начинает мутить. Он ерзает, вертит головой и смотрит на стены. Бежит от аромата цветов, забивающегося в ноздри. Уворачивается от него как может и находит вокруг одни только щели, а между ними – лепестки цветов. Кровавых роз и желтых лилий. Маков, ноготков. Он сползает с кровати и вдруг вскрикивает от вида синяков на собственной коже, на бедрах, руках, животе. Они повсюду, так же, как и лепестки цветов. Чон нервно водит по коже, царапает её, расчесывает, сдирая омертвевшие клетки. Ему становится холодно, ему мерзко и его ужасно тошнит. У него горят глаза и саднит горло, и то, что он делал… То, что сам с удовольствием воплощал. Чонгук в ужасе разворачивается в их сторону и глядит на них глазами, полными ужаса. Они смотрят в ответ. И не только они, а также и все эти лепестки из-под щелей и между плитами на потолке, все эти черные глаза без радужки. Они глядят на него с торжеством, они хлопают и смеются, они жаждут продолжения. Рыжий чуть отстраняется от блондина и расплывается в лживо-доброжелательной улыбке, а блондин усмехается. Из-под щелей же вылезает плющ, разрастается прямо у него перед глазами и ползёт по полу, хватая за лодыжку. Тянет его обратно к ним. Возвращает на место.
Чонгук откашливается и принимает стакан из рук Намджуна. Тот слушает внимательно, не задавая вопросов, не отвлекая, тихо делает пометки в ежедневнике и поправляет по привычке очки на переносице.
— Я проснулся мастурбируя, — признается Чонгук, — я всё запомнил, я чувствовал их прикосновения, четко видел их лица, даже запахи различал, и тот вкус, он словно всё еще на моем языке. Их вкус, — парень ежится, хватаясь за подлокотник кресла, — и там были цветы, которых не было раньше. Которых не было тогда, в саду, — «тогда, с ней», — додумывает Чонгук про себя, — я видел их так ясно, но почему-то не помнил имён там, во сне.
Он проснулся в испуге, с рукой под пижамными штанами, на мокрых простынях. С болью в пояснице, от удара ей, ещё ранее, в ванной. Он запомнил всё и даже больше. И пришло чувство, словно когда-то подобное уже происходило, как будто бы это уже и не просто интерпретация эпизодов из прошлого, а отголоски реальной прошлой жизни. Какой-то другой, дурной реальности, может, которую они своими действиями и словами всколыхнули внутри, и теперь он лезет в настоящее, просачиваясь вьющимися стеблями даже между мельчайших щелей.
— Ты видел время? — отвлекает его вопросом Намджун, когда Чонгук ненадолго замолкает.
— Не совсем, в самом начале разве что, но тогда я был под кроватью, — Чон не описывает ему всех подробностей, ибо и то, что произнесено, – уже достаточно личная информация. Пусть Намджун психолог, и вряд ли его что-то смутит, но надо же иметь какой-то такт в подобных пересказах.
— Также, ты говорил, что до этого, днём, они подвозили тебя домой и делали определенные намеки? — уточняет Джун, подмечая, как взгляд Чонгука смещается чуть левее.
— Не намеки даже. Чимин тогда вполне прямо спросил, не хочу ли я трахнуться с одним из них, — как есть выдаёт Чон и нервно чешет шею, ему все еще кажется, что на ней остались следы чужих поцелуев и вздохов. Что ему так и не удалось стереть их мочалкой под душем.
— А чуть позже ты увидел этот сон, — плавно подводит Намджун. Чон кивает, улавливая его мысль.
— Но та четкость и все эти цветы. Это всё словно не просто ошибочная интерпретация, а нечто большее.
— Что же?
— Какая-то отсылка, весточка прошлого, может. Я не знаю, как правильно объяснить это, и не выглядеть при этом психом, — честно признается парень, — я словно уже был с ними в подобной ситуации. Или даже хуже.
— Ты имеешь ввиду, ощущения наподобие «дежавю»?
— Может быть, — нет, это совсем не то, что он хочет сказать. А то что имеет, похоже, какая-то блажь.
— Ты веришь в прошлые жизни? — вдруг спрашивает психолог, уследив за его метаниями.
— В смысле, что когда-то там я уже жил? В перерождения? — Нам кивает.— Возможно, — неопределенно отвечает Чон. Хотя должно быть четкое «да», ведь в последнее время, он, кажется, верит в это все сильнее. И не знает, опасаться ли ему этого. Опасаться ли ему их? Ведь, вполне вероятно, это знак. Или же, наоборот, ступить за эту черту, и уж даже если ошибаться, то изъять из этого ценный урок, который поможет ему двигаться дальше. Может, в этом и есть смысл всего происходящего? Этого противоречия внутри.
— Чонгук, — Джун дожидается пока брюнет поднимет на него глаза, — Как бы ты поступил, чисто теоретически, если бы они предложили тебе вступить с ними в отношения втроем?
Чонгук медленно сглатывает после этого вопроса. Потому что он уже ненароком допускал в голове подобные мысли, и они пугают его, но заставляют задуматься. Задуматься «а что, если». Хотя никакого «а что» с этими людьми у него быть не должно.
Заметив его замешательство, Нам решает на время оставить этот вопрос открытым.
— Пока можешь не отвечать, — успокаивающе улыбается ему психолог. — И постарайся не принимать опрометчивых решений в ближайшее время. Ты должен двигаться дальше, но это не значит, что для этого тебе нужно подстраиваться под кого-то. Менять модель поведения и планы в угоду чужому желанию.
— Хорошо, — поднимается с места Чонгук, понимая, что его время почти вышло. Кидает быстрый взгляд на подоконник и находит краешек горшка, выглядывающего из-за шторы. Разворачивается к вешалке, чтобы снять с неё свою повешенную туда ранее куртку.
— Послушай, Чонгук, — подходит к нему тихо Намджун и заглядывает в глаза, скорее, уже как брат, нежели как психолог. — Если чувствуешь, что происходит что-то не совсем прозрачное, и если тебе не по себе, если ощущаешь что всё вроде бы логично, но не хватает пазлов – будь осторожен.
