Охотник на оленей

      — …везде и всюду об этом говорят, но, раз дорогим слушателям интересно мое мнение, я скажу вот что: автомобиль настолько же является транспортным средством, насколько им является трамвай. Комфорт не гарантирует безопасность. Едете ли вы в полном холодном вагоне или один-одинешенек в удобном теплом автомобильном салоне, вы в любой момент можете стать жертвой дорожно-транспортного происшествия, как накануне стал ей мсье Пуарье. Автомобиль — не только роскошь, но и средство передвижения, а любое средство передвижение представляет для человека — кем бы он ни был: пешеходом, водителем или пассажиром, — опасность. Особенно актуальна эта опасность в городской среде, в условиях перегруженного ныне трафика. Трамвай может сойти с рельс, шофер может разогнать машину и не справиться с управлением, что и случилось с бедным мсье Пуарье, и да, я бы назвал его везунчиком, ибо ему посчастливилось не расшибиться насмерть. Мои дорогие слушатели, наверное, знают, что, например, не следует при переходе железных путей бросаться несущемуся поезду под колеса, что на авиашоу всегда дежурят доктора и пожарные, что кораблекрушения — не такая уж редкость, особенно учитывая нынешнее послевоенное время, когда еще не все мины по океану всплыли. Нашему городу необходим собственный транспортный устав — свод правил движения транспорта и пешего люда. Я считаю так: в первую очередь народ следует просвещать — не только обучать граждан вождению, но и принуждать регулировщиков проходить специальные курсы…       Сказать по правде, сложившаяся в обществе ситуация меня не волновала, но что поделать, если вся новоорлеанская знать — сплошь популисты, а народ с рвением развешивал уши, позволяя мне навешивать на них лапшу. Работы у меня в самом деле было невпроворот, но мне, пожалуй, это даже нравилось. Нравилось брать интервью у очень важных персон, нравилось подолгу оттачивать перед зеркалом речевые навыки путем декламаций и скороговорок, нравилось писать, затем зачитывать в эфире рецензии на фильмы и спектакли и делиться впечатлениями со слушателями, нравилось при желании увольнять подчиненных — я смаковал их страдания, нравилось разгребать письма от слушателей с хвалебными отзывами о моей деятельности — они тешили мне самолюбие, нравилось иметь власть.       Дик тоже нашел работу, еще бы он ее не нашел, и не ведаю я, как это было связано, но вместе с тем добывать спиртное стало значительно проще. Возвращаясь со смены, он приносил домой гостинцы — бутылку вина, виски или текилы. У меня возникло подозрение, что он связался с бутлегерами, они варили самогон в подполье и промышляли виноделием, а зачастую — и угоном автомобилей, неслыханное преступление по меркам нашего времени. Деяния бутлегеров я будто бы осуждал и нередко обличал в своей передаче, — вопросы угона и дорожных происшествий впервые остро встали в то время, и я споро поймал нужную волну.       — Как ни прискорбно, но случаи угона личных автомобилей участились по сравнению с предыдущими годами. Я не привычен делать скоропалительных заявлений, но по всему ясно, что движение бутлегеров набирает обороты, и недопустимо ему достигнуть своего пика — сращения криминального мира с властными структурами и возникновения мафии, организованных преступных группировок, как это уже произошло в Чикаго. Недопустимо Новому Орлеану стать гнездом или прибежищем могущественных криминальных авторитетов. Известно, что после угона машины перепродают на черном рынке или на слом на металл. Всего на прошлой неделе полицией — а с шерифом я знаком через два рукопожатия — было задокументировано одиннадцать случаев угона легковых автомобилей по всему городу. Не исключено, что отважные стражи порядка имеют дело с бандой, ведомой влиятельным и харизматичным главарем…       Очень скоро главарь обнаружился, и обнаружил его не кто иной, как я. Во всяком случае, мне подумалось, что я обнаружил вождя. Отдаю должное Дику — именно он вывел меня на след «большого босса».       — Пристроил меня один тип, — сказал за ужином Фортнер, ковыряя вилкой в жульене, пока я возился с припертой им бутылкой вина — без этикетки, пробка без штамповки, вино явно самодельное. — Ну, я ему не доверяю. Он честолюбив, но честности в нем столько же, сколько грации в табурете.       — Ого, — веско отозвался я, разобравшись с бутылкой и теперь небрежно разливая рубиновую жидкость по бокалам. — И не подумал бы, что ты знаешь такие слова как «честность» и «грация».       — Могу познакомить тебя с ним, — не отреагировал Дик на мою колкость. — Кто не знал такого, как он, человека — а хуже него человека я еще не знал, — тот зря жизнь прожил. Он сутенер и бутлегер, но с полицией на короткой ноге.       — Интересный экземпляр, — я вальяжно откинулся на спинку плетеного кресла, руки на ручках, ноги крестом под столом. — Имя у этого замечательного господина есть?       — Хартли. Элиас Хартли.       Он произнес это имя с трепетом, будто имя самого дьявола.       — Ах да, Хартли! Гм… Нет. Не слыхал о таком.       Дик возбужденно ухватился за край стола, и на секунду — на долю секунды! — я спохватился, вдруг его хватил удар. Обычно каждое действие Дика можно было предугадать, его выдавали выражение лица, положение рук и чисто ирландская флегматичная медлительность, но тут он сам себе изменил. Довольно жуткая перемена, подметил я, неспроста это все.       — Этот тип — этот Хартли — и вино делает, и гонит виски, и держит притон, и намедни самолично ездил в Мексику за текилой. Диво, как его не завернули с поклажей на границе! Бывал когда-нибудь в «Марии Терезии»?       А я и не понял, к чему это он так резко сменил тему. Сегодня он был непредсказуем, и в его глазах я так и не сумел что-либо прочесть.       — Только проходил мимо.       — Так знай, это — его бордель, — Дик даже привстал с насиженного места, очень уж ему хотелось поведать мне об этом неординарном человеке и о всем том, что с ним связано. — Там и музыка, и алкоголь, в общем, веселуха. И девочки симпатичные, этак его любят, аж зубы сводит.       Вино оказалось на диво вкусным, сладким, точно патока, запах винограда объял террасу, но думал я о стынущем жульене, к которому Дик так и не притронулся. Обычно он с аппетитом трескал мою стряпню; жульен я приготовил в первый раз — разыскал рецепт в поваренной книге, и, судя по всему, в это блюдо нельзя было не втрескаться, но Дик не поторапливался приступить к еде, чем начинал меня раздражать.       — К слову, — а Дик был падок на острое словцо, — по вторникам выступает там одна штучка. Одна певица. Я все хотел к ней подойти, но не решился. На сцене она сама кокетливость, но как с нее сойдет, так не подступишься. Экий она ходовой товар — мужики к ней постоянно ходят, Хартли ей цену с какого-то перепугу заламывает, а им хоть бы что. Не Теда Бара же она, в самом деле! Конечно, не Теда Бара, но до чего хорошенькая.       Я скучающе отпил из бокала. Дик расковырял сырную корку и выловил из бешамеля грибочек, отправил его в рот.       — А вообще… Она постоянно таскается под конвоем этого Хартли, одна остается только на сцене, когда выступает, да и то он бдит не хуже сторожевой собаки, чтоб никто особо рук не распускал, когда она в зал спускается, а так всюду вдвоем, как привязанные.       Я покачивал в бокале вино — наблюдал, появятся ли на стенках бокала винные потеки, то есть признак хорошего вина. Этому, как и прочим житейским премудростям, меня научили мои старшие друзья.       — Мой друг, — сурово оборвал я Дика, он даже опешил от подобной резкости; да и черт бы с ним, но до чего он разболтался! — Я знаю, ваша максима — называть вещи своими именами. Говно вы зовете говном, уродов — уродами. Так почему же не назвать человека, пусть она и дама, по имени?       Дик замолк, обмозговывая.       — А я и не знаю ее имени, — вдруг признал он, вдруг не столько для меня, сколько для себя. — Только сценический псевдоним. Может, он и есть имя, но не думаю. Как бишь… Мимзи, кажется.       Да, это имя было мне знакомо. Я отслеживал городскую афишу, изучал листовки. Мимзи. Дает концерты в вечер вторника в клубе «Мария Терезия». Мимзи. Не имя, а два сердца. Литеры «М» сердечками. Размашистая «З» как молния.       Вот кто такая Мимзи — певица в вертепе Элиаса Хартли. А Элиас Хартли — человек не простой. Сутенер и бутлегер. Думается мне, этот тип взнуздал ее, впряг в карету, в которой разлегся сам точно в королевских покоях и подзывал, когда приспичит, как и других проституток. Она была его любимица — любимая наложница в гареме. Так и есть, она, как бы поприличнее выразиться, куртизанка. Одна из многих. «Мария Терезия» — клуб, бордель, гарем. Никогда не перегорает неоновая вывеска, сияет фасад, витрины занавешены алым, и за сими кулисами — настоящее царствие разврата. Святая Мария, только послушай: Мария Терезия, как иронично! Насколько мне известно, эта королевишна вела непримиримую борьбу с чересчур свободными нравами Галантного века. Возможно, этот нечестивец Элиас Хартли — сутенер и бутлегер — как-то причастен к давешним автомобильным кражам.       И к чему-то большему, более грязному и кровавому, что навевает тоску, но пахнет сенсацией.

***

      В «Марии Терезии» нас с Диком сразу же окружили проститутки — того и стоило ожидать. Ночные бабочки, они слетелись на нас, как на единственный источник света в темном помещении. «Мария Терезия», кишмя кишащая легкодоступными блудницами, разместилась в деревянном двухэтажном здании неподалеку от пристани, поэтому особо частыми гостями там были матросы, изголодавшиеся по женщинам. Посетители здесь становились гостями — каждого встречали с улыбками и распростертыми объятиями изумительно миловидные девушки легкого поведения. Так и нас представительницы прекрасного пола обступили со всех сторон и, когда мы всем скопом расселись за баром, так и норовили погладить по колену или плечу, ожидая реакции и выпрашивая этим незамысловатым действом коктейль. С моей стороны реакции не следовало никакой, поглаживания и заигрывания не возбуждали, но и не отвращали.       Свет в огромной зале был приглушен, за бесчисленными столиками сидели мужчины, на коленях у них — полуголые девушки, и воздух исполнен похотью; на столиках — маленькие керосиновые лампы, чуть что начнут коптить (очень недальновидно, отметил я про себя, похоже, Хартли плевать не только на закон, но и на правила пожарной безопасности) — неси замену, и так по нескольку раз в день, никаких ламп и рук не хватит; на эстраде наигрывал темнокожий пианист — такой же раб здесь, как и девицы с пониженной социальной ответственностью. Кто-то дымил как паровоз, кто-то гремел стаканами с выпивкой, кто-то гоготал во всю глотку, кто-то неистово целовался в углу, в тени декоративного папоротника, но не было места общественному порицанию.       Хартли пускает баб по рукам, рубит на этом хорошие бабки и пускает бабки в оборот. Вот как это работает, не надо много фантазии и потуг, чтобы озолотиться.       Не без жалости глядя на здешних девиц, так беззастенчиво предлагавших себя, я в очередной раз порадовался тому, что родился мужчиной. Я всегда был рад такой вот счастливой случайности, определившей всю мою жизнь и избавившей от унижения, и безмерно благодарен за нее Богу, коему моя мать молилась о том, чтобы ее чадо не постигла ее же бесславная женская участь. Половая принадлежность в этом случае давала уйму преимуществ. Но с другой стороны, когда я по милости дьяволицы-судьбы видел, как проститутки обласкивают мужчин, чувствовал себя существом бесполым, напрочь лишенным сексуальности. Не то чтобы меня не тянуло к женщинам и не хотелось жены и детей, просто не нашлась еще та единственная и неповторимая, с которой я был бы готов создать семью; отношения на ночь, отношения не по любви, а ради отношений — это незачем, это пустое. Мучительные отношения с бухты-барахты, без обещаний, без веры в искренность любви и чаяний, как у Фанни и Дика — и как результат — оба они несчастливы друг с другом.       Первые полчаса Дик заигрывал с девушками, при желании он это умел, а я в то время сидел в сторонке, поглощенный размышлениями о безотрадности женского бытия, и переглядывался с барменом (каждый забавляется как может); тот подозрительно на меня посматривал, не решаясь взглянуть прямо в глаза, а после, припугнутый моей привычной улыбкой, поспешил удалиться. Бордовая портьера у подножья эстрады отодвинулась, оттуда выскользнул запыхавшийся мужчина с уныло повисшим на шее галстуком, в рубашке, кое-как застегнутой на пуговицы. С виду типичный коммивояжер или сраный, мать его за ногу, клерк. Он поправлял брючный ремень, на плечах у него возникли женские руки, из-за спины выглянула беловолосая девушка, она отправила ему прощальный воздушный поцелуй и отпустила с миром, а после направилась прямым курсом к нам — выжженные пергидролем волосы отсвечивают чуть не фосфорическим светом — развязно оперлась о стойку, подмигнула мне и весело прикрикнула:       — Еще один готов, девочки! И плевать мне, что он женат!       Девушки, до того о чем-то болтавшие с Диком, замолкли и залились дружным смехом. Блондинки, что красят волосы в старящий черный и брюнетки, осветляющие косы в дешевый блонд, все как одна — в платьях, еле прикрывающих их женские прелести, коротко стриженные, все поголовно — последовательницы флэпперской моды.       — Хорошая выручка сегодня, а? Элиас будет доволен!       Заслышав знакомое имя, я навострил уши. То-то, больно уж я мнительный, никаких фортелей, чтобы заманить меня в эту дыру, Дик не выкидывал, а был со мною честен. Впрочем, как и всегда.       — Дик, милый, — проворковала блондиночка и потрепала слегка ошалевшего от такого поворота событий меня по щеке. — Что за молчаливая прелесть с тобою пришлепала и с таким любопытством глядит во все четыре зенки? Ну-ну, поласковей, мальчик, — закляла она меня, когда я помотал головой, дабы стряхнуть ее руку с щеки, и тон елейный такой, будто усыпляющий бдительность. — На палочника похож.       Из глубокого декольте у нее вываливалась грудь. Дик сидел с уже наполовину опустошенным стаканом.       — Прикройся, — злобливо проворчал он. И с нарочитой уверенностью, так, будто каждый день проверял содержимое моего бумажника, осведомил: — У этого палочника есть деньги.       Чья-то рука возлегла мне на плечо с тяжестью кита, выбросившегося на берег, я никак не ждал обнаружить, что рука окажется тонкой и женской. И черной. Медленно повернулся и чуть не завопил от ужаса. Была у меня такая невесть откуда взявшаяся фобия, чернокожие женщины нагоняли на меня истового страху. Как-то раз на рынке ко мне прицепилась черная пожилая торгашка, толстогубая, широконосая, безбровая, лопоухая и седая, схожая с Гарриет Табмен, она вторила что-то о проклятии и злом роке, я тогда еле отбился и с перепугу чуть не зашиб ее сумкой.       Но девушка, взявшая меня за плечо, была молода и скорее похожа на бесстыдницу Жозефину Бейкер, для цветной женщины сравнение довольно лестное. Черные брови ниточками, миндалевидные черные глаза с поволокой, темные курчавые волосы стрижены под фокстрот, изящные черты лица, без характерной афроамериканкам грубости черт. Гладкая шоколадная кожа, короткое платье открывает длинные ноги, но сие не было моветоном, а, vice versa, очень даже комильфо. Верно, при таких внешних данных у нее отбоя нет от клиентов — смельчаков, которым по вкусу экзотика и которые не боятся оказаться подло зарезанными во время коитуса.       — Ты, слышишь, ты! — пухлые сиреневые губы афроамериканки зашевелились. — Вижу, вещь у тебя в доме старинная завалялась. Выкинь ты ее к черту! Покупать антиквариат, скажу я тебе, вообще ничего хорошего.       Девушки разбежались кто куда, стоило ей появиться и заговорить со мной — надо полагать, в подоле она носит не детей, а ножи. Что до ее слов… у меня на квартире и впрямь нашлось бы несколько старинных вещей, некогда приобретенных в антикварной лавке. Подсвечники георгианской эпохи, кремневый пистолет времен испанских конкистадоров, полувековые долларовые купюры Конфедерации, — сущие безделицы. О вещах прежней хозяйки квартиры судить не берусь, часам в гостиной дам лет шестьдесят, не больше, а затоптанные персидские ковры — надо полагать, они-то и представляли историческую ценность — я выкинул.       — Уймись, Прю, — наставил девушку Дик, голос у него был усталый. — Не слушай ее, Фред, она хуже цыганки!       — Чем же я хуже цыганки? — возмутилась Прю, заправив завиток волос за ухо. — Моими учителями с пеленок были жрицы вуду. Да я внучка самой Марии Лаво!       На запястье у нее я приметил пронзенное копьем сердце, словно бы тающее или обливающееся кровью, стекающая с предсердий черная струйка была набита по линии вены. Надо думать, тоже как-то связано с этим странным местным культом, породнившимся со святой церковью, нашедшим отца в папе римском*, — с вуду; возможно, своеобразная дань своим магическим покровителям — лоа. Потом Прю подтвердит мою догадку — да, подобие дани духовной наставнице Эрзули, заступнице жриц любви, одиноких матерей и жен, битых мужьями. Нечто навроде оберега, защитного талисмана, к тому же на удачу. Нет, я не находил приверженность местных жителей к оккультизму ерундой. Вера в магию и высшие силы неотделима от веры в Бога. В Америке нельзя не верить в Бога, Богом она благословенна, Богом единым жива, равно как в Новом Орлеане нельзя не верить в чудеса. Возьмите хоть Дика — при всех своих атеистских убеждениях и твердолобости в не самой удачной комбинации карт он видит происки злых духов, при удачной же списывает все на благоволение высших сил и в последнюю очередь на природное везение и ловкость рук. И все же тату, как оно есть, — отметина проституток, моряков и гангстеров Севера.       Черное рассеченное копьем сердце на черном запястье Прю клеймом. И Эрзули — святая Барбара Африканская, подражательница Девы Марии, суккуб, по-божески добрая и по-женски злонамеренная. На них обоих клейма негде ставить.       Прю тем временем деловито, с живым интересом меня осматривала.       — Нехороший ты человек, — наконец цокнула она, покачивая черной кудрявой головой. Весьма… впечатляющий вывод, да и с чего бы? Что меня выдало? — Нехороший.       Я лишь выломал беспечную улыбку, избегая глядеть в миндалины ее глаз и не переча ей, — чего-чего, а терпения мне — по крайности, на людях — было не занимать. Для мужчины унизить женщину означает унизить себя. Это принцип, и принципами я не поступаюсь. Ай, не буду терпеть, признаюсь вам честно, только между нами — эта зоркая, проницательная, умудренная не по годам шлюха здорово так меня настораживала.       С улицы послышался громовой рокот безудержного двигателя. Покрышки шваркнули по мостовой, и вот движок затих. Так грохочут мотоциклы, те же «харлеи», звери, а не машины. Дверь распахнулась, в зал вошли белые мужчина и девушка — парень придержал для нее дверь, но, вошедши внутрь, на ходу тотчас ее обогнал. Никто кроме меня, Прю и Дика не обратил на них взора, веселая пьянка под простейшие фортепьянные этюды продолжалась. Мужчина оказался не то чтобы высок, но хорошо сложен, и в сложении его тела читалась немалая физическая сила, в уверенных движениях — пыл и неукротимый нрав. Черные волосы зачесаны и напомажены, в ухе блестит серьга, большая потертая кожаная куртка, невероятно грубая на ощупь, такие носили немецкие летчики в войну, ни на одном американце я не видывал такой куртки, ну прямо мафиози. Я бы не удивился, окажись она снятой со сбитого немца.       — Будь здоров, Дик, дружище, — вскричал он, но не пожал Дику протянутой руки, а с размаху по ней хлопнул, словно бы у него не были приняты рукопожатия. — Как делишки? Вижу, что все о`кей.       — Как же иначе, — Дик сделался неожиданно покладистым. Может, и мне следует проявлять свое расположение таким простецким способом, и он не станет брюзжать лишний раз. — Наслаждаюсь жизнью.       — И правильно, — красивое лицо сутенера и бутлегера Элиаса Хартли озарила широкая улыбка, отчего оно стало еще более молодым и красивым. Что и говорить, для этого симпатяги не составило бы труда завербовать даже такого упрямца, как Дик, в ряды своих приспешников. Тут же к нему подскочила Прю, как к очагу в морозный день, уютно пристроилась к нему под бок, как под навес во время ливня, как перепуганный птенец под крылышко мамы-птицы, и мужчина обнял ее за плечо, покровительствуя. Прю даже глаза прикрыла от удовольствия.       — Скучала по мне, детка? — он мягко взял ее за подбородок, посмотрел в ее преданные, влюбленные очи, погладил по щеке. — Как вы тут без меня?       Прю любовно ухватилась за его запястье, дабы он подольше не отнимал руку; тут он перехватил ее руку, поцеловал запястье, пробивая без того израненное сердце стрелой насквозь. Удивительная, не присущая сутенерам нежность. Не каждый день увидишь, как держатель дома терпимости столь сердечно лобызается с одной из своих потаскух; не каждый день увидишь, как белый породистый мужчина целует руки цветной суеверной бабенке.       — Все отлично, милый, — Прю разочарованно выдохнула, когда Хартли от нее отлепился, будто бы весь мир ее в одночасье рухнул, но мгновенно подобралась.       Дик представил нас друг другу. Элиас Хартли улыбался обворожительно, и, совсем как я, без удержу; мужчина приятной наружности, самое большее ему было лет двадцать пять, естественно, он не мог не нравиться, и потому-то мне он как раз не понравился, и не пронять меня было его панибратским обращением и харизмой. В его глазах — удивительных фиолетовых глазах — я увидел врага, он скрывался за этими глазами и улыбкой для приличия, настоящий змей, хитрец, тиран и сумасброд. Я уже давно приспособился глядеть внутрь, не обманываясь на счет писаных красавцев и модников, потому что сам был таким же. Волк, сбрасывая шерсть, не меняет натуры. Гальюнная фигура — русалка, прочее ли украшение на носу корабля — отхожее место, кишащее сами знаете чем. Фиолетовые глаза — зеркало этой подлой душонки.       Спутница Элиаса Хартли рядом с ним совсем терялась. Она была очень невысокой — не выше пяти футов, когда во мне насчитывалось более шести. Фигуристая, пышущее молодостью и женским здоровьем тело заключено в плен короткого облегающего без рукавов и на бретельках платья пепельно-розового шелка. Круги упругих полных грудей, сквозь тонкую ткань проступают очертания бюстгальтера. В меру полные ляжки — мужчинам такие нравятся, так и тянет потрогать; яремная впадинка меж ключицами — будто пальцем продавили воск, но само тело мягкое, точно без единой косточки (костей я нащупался у Мэгги), идеальное женское тело, совершенное тело…       Вы — само совершенство.       Не Теда Бара, конечно. Лучше, чем Теда Бара.       Я не мог удержаться — словно, став за штурвал, пытался вести корабль, но его то и дело сносило ветром, — бесперечь на нее глядел, и если бы не сидел за баром, ноги бы точно меня не удержали. Интерес, убеждал себя я, был не мужской, так рассматривают картину в галерее, подмечая малейшие детали, восхищаясь детализированностью и выверенностью колорита. Колдовские фиолетовые глаза, оперенные длинными черными ресницами, столкнулись с моими, карими и застекленными. От глаз по лицу девушки струились черные дорожки, совсем как на татуировке у Прю, — следы поплывшей туши. Лицо — круглое, хорошенькое, бледное как у мертвой, губы темного красного — сердечком, до чего же она прелестна. Светлая короткая прическа растрепана, руки сложены под грудью, она или недовольна, или…       — Дик, дружище, — словно откуда-то из-за стены послышался голос Элиаса Хартли. Они остались в том суетливом мире, а в этом — только я и девушка с причудливо подведенными черным фиолетовыми глазами. Фиолетовые глаза, от природы светлые волосы — мужчины любят блондинок, и тело, за которое уже успели подержаться десятки, сотни мужских рук… Но ведь она — не только тело. Не столько тело, сколько чистый, непорочный ум, окрасивший эти глаза в фиолетовый. Если дьявол обременяет женщину рыжими волосами и зелеными глазами, то Бог награждает ее глазами цвета фиалок, цвета неба в морозную зимнюю ночь. Зеленоглазых и рыжих жгут на кострах, иных причисляют к лику святых. Уверен, она сама не ведает, чем одарена, сколько власти над сердцем может заполучить, одарив его одним лишь взглядом. Те, другие — они не смотрят в глаза, не обнажают сердца, их интересы не заходят дальше купленного тела, и даже им они, однако, не владеют. Обнажать сердца?.. Сердца. Смешно. Их просто нет.       И снова Элиас Хартли бесцеремонно вторгается в мой мир. В наш с безмолвной девой мир. По белым плечам у нее — мурашки. По улицам шествует осень.       — Для тебя назавтра есть работенка. Ты как, будешь в состоянии крутить баранку?       Да отдай ты, разэтакий, ей свою проклятую кожаную куртку, она же совсем замерзла, не видишь, что ли?!       И вновь наши взгляды пересеклись, и она поспешно отвела глаза — черный виноград, — будто прочитала мои мысли, и что-то во мне — щ-щелк! Замок, который я повесил на свое сердце, отныне взломан. Она, сама того не желая, подобрала к нему ключ. Цепи, сковывавшие сердце, спадают, и вот уже я — один из прорвы ее почитателей, ее верный раб и ангел-хранитель. Нечего теряться, это чувство — чувство вожделения, обожания, возникшее как-то само собой почти с первых секунд нашей, как оказалось позже, судьбоносной встречи — мне не внове. Это чувство — не незнакомец, к которому осторожно подбираешься, присматриваешься, не знаешь, с чего начать разговор, отчаянно перебираешь слова, выискивая верное. Не первая любовь да и не любовь вовсе, только лишь ее робкий росточек. Зачаток, зародыш, но уже плод, от которого нет желания избавляться и который обязательно в перспективе дарует счастье.       Забытое притяжение к женщине, зга в кромешной тьме, моя мужская сущность всколыхнулась и пробудилась от долгого сна, и тут нагрянул безотчетный страх — за себя, за нее, за наше будущее. Спокойно, Фред, нет никаких «вас» — есть только ты и она. По отдельности.       Но это же можно поправить, так?       Бесполезно. Все напрасно. Нет смысла. Это покушение на мою независимость.       — Надеюсь, Фред, дружище, — сказал Хартли не глядя в сторону девушки, которую я уже определил как безраздельно мою, но которая приехала с ним на его «харлее», — ты станешь частым гостем в «Марии Терезии».       Сказал и даже не подумал, что надежды его не пусты.       Я что-то пролепетал в ответ, неотрывно глядя на объект своих смелых мечтаний, но она не смотрела на меня, светлая головка понуро опущена долу. Глаза Элиаса сверкнули — он-то все понял. Было что-то в этих фиолетовых глазах — в двух парах фиолетовых глаз… Прю обняла мою девочку за плечи, но та внезапно, с до того не угадывающейся в этом женственном тельце силой вырвалась, быстро пересекла залу — вдогонку ей подсвистывали мужчины, тут уж я растерялся, затем из меня вырвался тихий ревнивый рык, — и скрылась за бордовой портьерой. Акт проявления неженской силы и еще не растоптанной воли к жизни, для Хартли — не что иное, как крамола и конфуз. Я ведь знаю, я верю, она хочет жить, но совсем не той жизнью, которой приходится, а той, которую отнял у нее дьявол в обличье человека. Дьявол всегда скрывается в красивых людях, немногие способны разглядеть его за смазливой физиономией.       — Уж простите меня, — Элиас скрыл негодование за неловкой улыбочкой. — Малышка Мимзи сегодня встала не с той ножки. С женщинами такое бывает, прав я, Прю? Чудные у моей Мимзи ножки, прямо загляденье, да? — это уж он обратился ко мне.       Но не было во мне того же задора. В одной паре фиолетовых глаз я видел врага, в другой — бесконечное страдание, но и эта пелена — налет, а в глуби пылает алым огонь, ярое сопротивление, горящее затем, чтобы прорваться сквозь толщу горя и сокрушить произвол улыбчивого мужлана Элиаса Хартли. Если его Мимзи несчастна, то я сделаю ее счастливой. И всецело, безраздельно, навеки своей.