The Art of Survival/Искусство выживания

День ??? «Как же мне хочется есть», — думаю я, моргая и щурясь от непривычно яркого света восходящего солнца. За этой мыслью следует радостное осознание «Я жива», а за ней — печальное понимание «Но еще не спасена». Дневной свет должен помочь справиться с последним, теперь, когда я пережила эту ночь, и, мне больше не холодно, а одежда на мне высохла. Сейчас, когда жара ощущается под двадцать пять градусов, а солнце даже не в зените, с трудом верится, что еще недавно я могла так сильно мерзнуть. У меня на животе есть какая-то рана, я почему-то не заметила ее прошлой ночью. Когда я провожу по ней пальцами — она жжет. Рядом со мной кто-то лежит. Я сильно напрягаюсь, когда в голове вспыхивает имя «Деррик». Затем неожиданно понимаю, что в моей левой руке лежит чья-то теплая рука. Поворачиваю шею слегка налево и утыкаюсь в лицо Миранды. Она спит у меня на плече. Я была права вчера насчет ее прически и макияжа. Полагаю, даже Миранда Пристли, имеет право «дерьмово» выглядеть после пережитой авиакатастрофы. Ее лицо без косметики напоминает мне о последнем и единственном разе, когда я видела ее без макияжа в Париже, перед разводом. У нее красные опухшие глаза, как будто она много плакала. Если это действительно так, я не осуждаю ее. Что еще может заставить хорошенько выплакаться, если не авиакатастрофа? Не смотря на это, ее волосы все еще великолепны. Они немного начали завиваться спереди, но это только придает прическе, так сказать, домашний вид. Мои же волосы, вероятно, сейчас похожи на птичье гнездо, которое протащили по земле несколько километров. Я осторожно поворачиваю затекшую шею в другую сторону, чтобы проверить ее работоспособность. Болит. Но я с облегчением понимаю, что сегодня могу видеть больший диапазон вокруг себя. Судя по всему, в какой-то момент меня оттащили дальше от огня, потому что прежнее скромное кострище теперь превратилось в полноценный костер, пылающий и вздымающий вверх столб дыма. Даже в тусклом свете рассвета какое-нибудь судно, проплывающие мимо, или даже вертолет смогут его заметить. Или грузовик, например… Блять, где мы находимся? Прямо из лежачего положения, я приподнимаю голову, и вижу пляж. Он абсолютно чистый. Только песок, простирающийся до океана. Там нет ни мусора, ни… следов. Наши с Мирандой следы, наверное, смыло за ночь. Здесь также нет никаких вывесок, вроде подобных: «Спасание утопающих, дело рук самих утопающих» или «Остерегайтесь голодных акул», или «Вывоз пострадавших после авиакатастроф». Я лежу и думаю. Вероятно, если отойти на приличное расстояние от пляжа, за ним непременно есть жизнь. Какая-нибудь большая дорога, или общественный пляж, или чей-нибудь пляжный домик. Теперь, когда Миранда знает, что я не умерла и не умру, она, вероятно, ожидает, что я должна найти для нас цивилизацию. Я слишком пессимистична. Однако, она, вне всякого сомнения, решит сохранить свою профессиональную демоническую личность, хотя любой здравомыслящий человек понимает, что сейчас не время и не место для силовых игр. Но в данный момент она держит мою руку. Нет ничего более человечного, чем это. Она держит меня за руку. Как это вообще возможно? Вчера Миранда была одна на пляже со мной и с Дерриком, очевидно, она была в ужасе. Она первой оказалась на берегу? Это она спасла жизнь Деррику? Интересно, могло быть такое, что он тоже нахлебался соленой воды, а Миранда бросилась на помощь и сделала ему искусственное дыхание, как и мне? Должно быть, они развели огонь вместе. Вероятно, скаутские навыки Деррика (или все проще — зажигалка) помогли. В любом случае, я не представляю Миранду Пристли, склонившуюся над двумя палочками, и трением извлекающую из них искру. А потом она оставила его одного и он умер. Она оставляла одну и меня, чтобы, по всей видимости, оттащить тело Деррика, потому что сейчас его здесь нет. Она всю работу сделала сама. Интересно, боялась ли она, что я тоже умру, когда она вернется? Как бы мне ни было сложно с ней в прошлом… теперь я в долгу перед ней. Я обязана ей навечно. Она спасла мне жизнь. Она буквально вдохнула ее в меня. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь расплатиться за это. Но думаю, что как только мы вернемся к работе, она будет мне напоминать об этом каждый раз, когда я сочту поставленную передо мной задачу слишком сложной или совершенно не выполнимой. «Приносить мой кофе горячим вовремя — это слишком сложная задача для тебя, не так ли? Ты знаешь, что на самом деле сложно, Андреа? Сердечно-легочная реанимация, Андреа, вот что сложно. А это? Это детский лепет». Но это все будущее. Сейчас нам нужно, так или иначе, выжить, и, при этом постараться не съесть друг друга. Я осторожно вытаскиваю свою руку из мертвой хватки Миранды, переворачиваюсь, и отталкиваюсь от земли, чтобы встать. Мне это удается вполне легко, но уже после пары шагов, меня пронзает острая режущая боль вверху живота, и я сгибаюсь пополам, падая чуть ли не головой в костер. Ох… дерьмо. Пальцы на моем животе становятся влажными и липкими. Когда я поднимаю руку на уровень глаз я вижу на ней кровь. Как, черт возьми, я не заметила это прошлой ночью? Как мне вообще удалось добраться сюда с такой раной? Сейчас я определенно не могу даже встать. Черт возьми, я едва могу дышать, лёжа на земле. «Андреа!» О Боже, как больно! Я хнычу, когда мне все же удается разогнуться и перевернуться на спину. Смотрю с мольбой на Миранду. Она уже не спит, а приподнялась на локтях, и, в изумлении смотрит на меня. Ее взгляд медленно опускается вниз на землю и ее глаза расширяются. Я кошусь в направлении ее взгляда и вижу, что между мной и тем местом, где я спала рядом с ней, тянется обильный кровавый след. «Ннн», — это все, что я могу произнести. Она подползает ко мне на четвереньках, ловко подхватывает два ремня, которые почему-то привязаны по обе стороны к моей юбке, и дергает на себя. Я не могу не стонать, мне больно. В тот момент, когда она начинает тянуть меня за ремни, я мысленно подготавливаюсь испытать еще более сильную боль, но этого не происходит. Процесс передвижения моего тела к прежнему спальному месту проходит весьма щадяще. Она помещает пиджак под мою голову и говорит злобно: «Наконец-то проснулась и уже через две секунды испортила все, что я сделала». Мои руки крепко прижимаются к моему животу, но Миранда порывисто отрывает их от раны. Я хнычу. «Андреа, убери руки», — приказывает она. Я сдерживаю рыдания. Миранда смотрит на мою открытую рану взглядом ястреба, который выслеживает свою добычу, или тем, что она обычно просматривает Книгу. Она прищуривается и перебирает каждый сантиметр моего живота, ее большие пальцы движутся вокруг моей раны. «Ты разорвала ее, — констатирует она. — Я серьезно сожалею, что ты это сделала. Что теперь мы будем делать, а, Андреа?» Я хочу что-то сказать, например, спросить ее о том же самом, но каждый раз, когда я открываю рот у меня в голове жужжит и громко звенит. Я не могу произвести ни одного иного звука, кроме скулящего. Когда Миранда внезапно убирает руки, я стону из-за изменения давления. Она пару секунд копошится позади себя и добывает откуда-то длинную плотную ткань. Это штанина от мужских джинсов, которые обильно заляпаны темными кровавыми пятнами. Похоже, чьи-то бывшие штаны видали и лучшие дни. Она методично оборачивает ее вокруг моей талии, слегка приподнимая меня, чтобы тщательно зафиксировать за спиной. Я прикусываю губу, чтобы не стонать, но слабое поскуливание все равно вырывается изо рта против моей воли. «Давай ты позволишь этой импровизированной повязке исцелить тебя в этот раз, и не будешь ее срывать, бегая туда-сюда», — рассудительно предлагает Миранда, и мне приходит в голову, что она разговаривает со мной так, как обычно разговаривает со своей собакой Патрицией… Тихо, добродушно, терпеливо. «Ты собираешься что-нибудь сказать мне сегодня, Андреа?» — спрашивает она, и ее голос звучит высоко и напряжено. «Ннн», — говорю я. Шум, который я издаю, вибрирует в моем мозгу, пронзая переднюю часть черепа, как гвоздь. Слезы текут из моих глаз. Я отворачиваюсь от нее. Мне стыдно. Я не должна показывать свою слабость, но, боже, это так больно. «А будешь ли ты бодрствовать сегодня?» — спрашивает она снова. В том, как Миранда произносит слово «сегодня», уже есть что-то странное. Как будто мы были здесь больше одного дня. Как будто уже было много «сегодняшних дней». Но это невозможно. «Пожалуйста, бодрствуй», — тихо говорит она. То, как она это говорит, тоже… очень странно. Настолько странно, что я очень хочу пообещать ей то, о чем она меня просит. Нет, я не засну. Я сильно раздражаюсь на себя, когда понимаю, что начинаю проваливаться в сон. ..............