The Art of Survival/Искусство выживания

День??? Влажная ткань прижимается к моим губам. «Пей, черт побери», — настаивает голос. Я открываю глаза. Ткань красная, форма гибкая и чашеобразная. На дне есть немного воды, и она переливается мне в рот. Это бейсболка с логотипом Red Sox*, если мне не изменяет память. Я глотаю примерно с той скоростью, с какой вода льется мне в горло. Она теплая и горьковатая на вкус, и в ней присутствуют кусочки листьев или еще чего-то растительного происхождения. Но главное вода не соленая, а по ощущениям мягкая, как шелк, и она струиться вниз по моему сухому, першащему горлу, успокаивая и лаская его. «Спасибо», — произношу я, неравномерно дыша, затем глотаю еще немного воды. «Андреа?» Мое имя звучит странно, с какими-то недоверчивыми вопросительными нотками. «Да, — подтверждаю я, а затем добавляю, — Боже, у меня болит живот». Это правда. Живот болит, но уже не так сильно, как прежде. Что хорошо, потому что теперь я в могу связать два слова в предложение, а раньше не могла и одного произнести. Я не собираюсь больше вставать в ближайшее время. После того, как я совершила эту идиотскую ошибку, я стала умнее, теперь я не намерена подниматься до тех пор, пока моя рана не станет такой маленькой, что ее можно будет заклеить лейкопластырем. Я мрачно озираюсь по сторонам. Вроде день, но довольно темно. Либо раннее утро, либо поздний вечер. Если, когда я проснулась, и со мной случился неприятный инцидент, было утро, значит, сейчас вечер. Ландшафт каменистый, преобладают скалы и редкие сорняки. Самая большая скала частично нависает над нами, обеспечивая тень. Вокруг какие-то необычные деревья. Я не знаю что это за вид — их стволы гладкие внизу и шероховатые сверху. Нижние ветви располагаются неимоверно высоко и они абсолютно голые. Мы находимся теперь дальше, чем были раньше. Пляж все еще в поле зрения, но уже не так близко. Справа от меня есть еще один приготовленный, но не зажжённый, костер. Миранда, по всей видимости, была «занятой пчелкой», если, конечно, она не обнаружила ещё кого-то из выживших. Это было бы прекрасно, тогда мне не придётся быть в ловушке с ней и с ее глубоким чувством… индивидуальности… пока мы ждем спасения. Очевидно, что была проделана большая работа — мое передвижение с места на место, костры, сбор воды. Интересно, не устала ли она бродить по берегу в поисках помощи? Хотя, если бы ее старания увенчались успехом, мы не были бы здесь прямо сейчас и я не пила бы воду из кепки Red Sox. А что если она не могла уйти слишком далеко за помощью и бросить меня одну, поэтому мы все еще находимся в этом плачевном положении? Волна вины захлестывает меня, прежде чем я вспоминаю, что мне не за что чувствовать себя виноватой. Ради всего святого, я после авиакатастрофы. Ой, стоп. Да, я пыталась встать, как идиотка, и разорвала рану на животе. Я не могу смотреть на Миранду — она, должно быть, ненавидит меня. Или, по крайней мере, сердится. На этот раз она имеет полное право разозлиться на меня. Если сейчас вечернее время, а мы разбились вчера около… шести утра? Значит, сейчас около семи часов вечера? Тогда это означает, что прошло чуть более 24 часов с тех пор, как мы оказались в таком «затруднительном положении». А ещё это двадцать четыре часа, которые Миранда потеряла, в место того, чтобы потратить их на танцы над могилой Ирва, или на побег, или на уклонение от уплаты налогов. Неважно на что и не имеет значения, по какой чертовой причине она прыгнула на этот рейс и отказалась в последнюю минуту от фотосессии. К этому времени, по идее, мы должны были быть уже в двух минутах от аэропорта Нью-Йорка. Вероятно, заходить на посадку. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь снова летать на самолетах. Но не думаю, что Миранда будет достаточно терпеливой, чтобы подождать, пока я совершу путешествие на лодке к побережью Калифорнии, а затем доберусь до восточного побережья по хорошей дороге, с безопасной для здоровья скоростью. Машины еще более опасны, чем самолеты, думаю я. Твою ж мать. «Не спи», — внезапно и настойчиво говорит Миранда. Моя голова отвернута от нее. Ну да, правильно, она меня не видит. «Я не сплю, — отвечаю я, делая все возможное, чтобы не стонать при этом. — Я проснулась». Из-за моей спины раздается тяжелый вздох. «Ну, пора бы уже, в самом деле», — говорит Миранда. Укол раздражения пронзает меня, но я сдерживаю злость. Вместо этого я, не без удивления, говорю: «Вы спасли мне жизнь». « Я полагаю… — она вдруг осекается. — Ну да». «Спасибо». Я слышу шарканье ног и глубокий выдох, когда Миранда меняет свою позицию. Она не отвечает «пожалуйста». Около двадцати минут Миранда не произносит ни слова, и я ничего не говорю. Она помогает мне пить, удерживая бейсбольную кепку у рта, и наклоняет мою голову так, чтобы я могла проглотить горькую воду. Я даже не могу предположить, о чем она сейчас думает, в прочем, как и раньше никогда не могла, в отличие от того, что я всегда умела безошибочно читать ее настроения. Именно этот навык принес мне хоть немного уважения со стороны сотрудников Подиума. Но сейчас она совершенно непостижима для меня. Возможно, потому что мы находимся в непривычной обстановке, а Миранда делает нехарактерные для нее вещи, свидетелем которых я никогда не была раньше. Я благодарна ей за молчание. Мое горло слишком изранено морем и слабо, чтобы вести долгие, или даже короткие, разговоры. Я умалчиваю о том факте, что, хоть и смутно, но я припоминаю ее небольшую беседу со мной (которая, надо заметить, ни в какое сравнение не идет с ее обычным общением), в тот момент, когда я проснулась и моя рана разошлась. Также, у меня есть несколько далеких воспоминаний о ее голосе в моем мозгу, в котором я постоянно слышала односторонние разговоры, пока я плавала в море боли и темноты. Мы здесь уже слишком долго. Спасение должно прийти в ближайшее время. По крайней мере, я жду его с нетерпением. Прошел час. Никаких признаков спасения или любого признака жизни извне. Ни самолетов, ни чего-либо еще. Черт, мой живот сильно болит. Хотя, после всего, что произошло, трудно поверить, что я жива. Солнце уже полностью село. Прошло два или три часа с тех пор, как я проснулась. Миранда поддерживает огонь, который создает вокруг нас оранжевый ореол мягкого света, за пределами которого пляж и растительность погружены в кромешную тьму. Лежа на спине, я практически не вижу Миранду, за исключением тех случаев, когда она даёт мне пить. Ещё один раз мы встречались во время моего, крайне унизительного, похода в туалет, когда она тащила меня к кустам, а я помогала ей ногами… (сказать, что это было очень неловко — это ничего не сказать). Я слышу только то, как она перемещается по территории, выполняя какие-то неведомые мне задачи, и я инстинктивно чувствую свою вину, за то что не могу ей помочь. Иногда она покидает зону вокруг огня без предупреждения, но всегда быстро возвращается. Что она может там делать? — задаюсь вопросом я. Честно говоря, все, что написано в моей повестке дня, это только сидеть (или в моем случае лежать) на заднице и ждать пока нас спасут. Движения прекратились. Почему Миранда остановилась? Она расположилась позади меня в том месте, которое я называю про себя — «Местом Миранды». Всякий раз, когда она не занята таинственными делами, она возвращается в это место, чтобы оставаться там, где я ее не вижу. Я проглатываю слюну. Сейчас или никогда. Поворачиваю голову, как можно больше в ее направлении. «Миранда?» «Воды?» «Нет, спасибо, — я мотаю головой, глядя на красную кепку, вдруг попавшую мне на глаза. — Вы уже видели кого-нибудь? Лодки или вертолеты, или…?» Я безнадежно замолкаю. Благодаря ее беспокойному перемещению позади меня у меня уже есть ответ. «Никого». «Были ли другие выжившие?» «Только один. Однако… — ее голос становится жестче. — Он скончался». «Деррик», — вспоминаю я. «Деррик», — повторяет она. Я могла бы быть на его месте. Интересно, почему я жива? Он был у костра гораздо дольше, чем я. Миранда оставила его там, чтобы оттащить меня с берега… он не пришел ей на помощь. Должно быть, он получил травму, которая не позволяла ему двигаться. Я вспоминаю, как странно было видеть, одну его ногу рядом со мной, а другую нет. Может быть, вторая была сломана? Это не тот вопрос, который я хочу задать. Есть более важный вопрос, который я хочу задать, но боюсь получить ответ. Я сглатываю с усилием, превозмогая ком в горле. Миранда все еще и тяжело дышит позади меня, ожидая, что я собираюсь у нее спросить. Она знает. Она знает что-то ужасное, чего не знаю я. А когда я спрошу об этом, она будет вынуждена сказать мне правду. Я веду себя нелепо, позволяя своим эмоциям довести себя практически до истерики. Нет, не думаю, что она знает больше, чем я. Откуда она может что-то знать? «Миранда, — говорю я ровно, внимательно глядя на огонь. — Прошел целый день. И… и мы не можем быть очень далеко от места крушения». Я ожидаю, что она что-то скажет, либо ответит надменным уклонением, либо чем-то в духе Миранды, например: «Откуда мне знать?» Это помешало бы мне задать следующий вопрос. Вопрос, на который я действительно не хочу, чтобы у нее был ответ. Но она не произносит ни слова, поэтому я вынуждена продолжить свои вопросы. «Этот огонь… этот дым… Они должны были его видеть. Правильно? Почему они нас еще не нашли?» Она так долго молчит, что я, в конце концов, не выдерживаю и мучительно тяжело поворачиваюсь, чтобы сделать то, чего я не делала в течение нескольких часов — взглянуть на нее. Я едва вижу Миранду краем глаза, но мне трудно сосредоточиться на ней и продолжительно сохранять свое положение. Миранда применяет ко мне ту же тактику, что и я к ней. Она не смотрит на меня. Интересно, по той же причине? Чтобы не стать слишком эмоциональной? Вероятно, чтобы не откусить мне голову. Сейчас Миранда выглядит еще более по-домашнему, чем с утра. Ее обычно идеальная прическа сейчас стала более вьющаяся, но выглядит вполне неплохо. Лицо стало более чистым, без тени косметики. Должно быть, она смыла ее в какой-то момент. Одежда же находится в абсолютно плачевном состоянии и не поддается спасению. В самолете на ней был шарф с бахромой и широкий пояс на талии, выгодно подчеркивающий ее блузку, но теперь оба предмета отсутствуют. На ней по-прежнему была персиковая блузка Anna Sui и темно-бордовые расклешенные брюки, дизайнера которых я не смогу определить. Оба предмета изрядно запачканы, и кое-где покрыты зелеными пятнами на локтях и коленях. Выражение ее лица не читается, несмотря на то, что я отчетливо вижу ее профиль. «Вы… нам не обязательно об этом говорить. Я имею в виду, если Вы не хотите», — бормочу я. «Нет», — выдыхает она. Миранда заставляет себя перевести взгляд на меня. И, честно говоря, это больше похоже на то, как будто она заставляет себя смотреть в глаза Медузе Горгоне, взгляд которой, по легенде, обращал человека в камень. Странно, почему? Я всего лишь ее первая ассистентка, а в данный момент, ко всему прочему, жалкая, сломленная и лежащая на земле в грязи, абсолютно неспособная встать. Ее скрытность бессмысленна. Глаза Миранды необычайно блестящие и бегающие, но я не позволяю себе отвести от нее взгляд. Я задала вопрос. Я должна быть достаточно смелой, чтобы услышать ответ. Ее губы поджимаются. Я знаю, что в этот момент в ее голове уже принято решение. Но я не знаю, стоит ли мне радоваться этому, как и возвращению знакомого выражения на лице Миранды. Может, мне вообще следует отказаться от вопроса, чтобы ее недовольство поскорее исчезло? «Ты заслуживаешь знать правду», — говорит она, и это самое справедливое, беспристрастное и открытое заявление, которое она делает за все время нашего полуторагодичного знакомства. «Миранда?» Я не уверена на сто процентов, что я хочу получить, когда произношу ее имя. Может быть, ложь. Я просто не знаю. «Я думаю, что на турбине произошел взрыв, потому что я выглянула в иллюминатор в туалете и крыло исчезло. А потом мы начали падать. Мы сбились с курса за час до… до крушения», — губы Миранды сжимаются в тонкую линию, когда несколько непослушных серебряных прядей мятежно падают ей на глаза, подчеркивая злую насмешку судьбы, которая вынудила ее спать на земле, собирать костры и поить свою помощницу из кепки. Мне нужно время, чтобы обработать информацию, которую она мне предоставила. Сначала это кажется незначительным, но почему-то меня это настораживает. Какое это имеет значение для меня, что мы отошли от курса? Почему Миранда не выдерживает зрительный контакт, когда произносит это, а старательно изучает находящуюся рядом пальмовую ветвь, с тревогой покусывая щеку? Час — это базовая единица времени, которая никогда не казалась мне такой протяженной. Один час занимает моя дорога от дома до работы на метро. Один час длится серия «Лоста» вместе с рекламой. Час — это время, которое требуется, чтобы решить, собираюсь ли я привести кого-то домой после свидания или просто забуду их номер. За час распития шампанского можно немного расслабиться, но не опьянеть. С другой стороны, шестьдесят минут мчаться со скоростью 900 км/час в неизвестном направлении, а потом внезапно остановиться где-то… Здесь найдется множество вариантов, где вы можете оказаться. Есть огромное количество чертовых мест на карте, где мы можем сейчас быть. Я даже не знаю, как произвести подобную математику. Мой мозг искрится и замыкается, когда я пытаюсь заняться анализом. «Я не была в курсе этих обстоятельств, когда я прибыла на пляж», — продолжает Миранда. Прибыла на пляж. Как будто она приплыла на яхте. «Я находилась рядом с тобой несколько часов, ожидая спасения в любую минуту. Когда я поняла, что скоро стемнеет, то решила больше не терять время, а пока светло прогуляться по пляжу и разведать обстановку. Потом я обнаружила огонь Деррика, который он развел, благодаря зажигалке». Она наклоняет голову в сторону, туда, где я не могу видеть. Предполагаю, что она указывает, где лежит зажигалка. Воспоминания вспыхивают перед моими глазами. Я вижу имя «Деррик» на черной табличке, криво прикрепленной к темно-синему жилету. Филиппинский мужчина ставит стаканчик с водой на поднос и передает Миранде. «Что-нибудь выпить, мэм?» «Не будите ее, — говорит Миранда. — Позвольте ей спать». Я снова закрываю глаза. Должно быть, мне показалось, что Миранда сказала это. «Он был стюардом, — говорю я. — Он рассказал Вам, что случилось». Миранда кивает. Теперь я хочу знать всё: Почему мы разбились, что еще сказал Деррик, собирается Миранда подать в суд на эту дерьмовую компанию KLM Airlines, когда мы вернемся? Но я начинаю с главного. «Но они же знают, что мы пропали? Они должны отслеживать самолеты, верно? Должен быть какой-то GPS или черный ящик или…?» «Они знают, что потеряли связь, и знают, что мы не добрались до Окинавы». «Деррик не сказал…?» «Он больше ничего не знал». «Насколько далеко мы отклонились от курса? Я имею в виду, мы немного или…?» «Этого он тоже не знал». Миранда покусывает губу, нахмурившись, очень похоже, что она отчаянно хочет добавить что-то еще в конце этого утверждения, но останавливает себя. Тот факт, что она сопротивляется сама себе, является уже зловещим. «Но прошел всего лишь день…» — продолжаю я, не в силах полностью избавиться от разрывающего чувства отчаяния. Я как будто блуждаю в темноте по территории, а Миранда стискивает зубы на мои порывы найти нужное направление, но я все равно продвигаюсь вперед. Мне нужно сказать это, чтобы сделать это реальным и обнадежить себя. «Мы не могли улететь слишком далеко. Нам просто нужно поддерживать огонь и…» «Андреа, сегодня вечер пятницы», — Миранда подчеркивает последние два слова, пристально глядя на меня. Я в недоумении смотрю на нее, на то, как она опять закусывает нижнюю губу, к чему я совсем не привыкла. Как будто она не хочет говорить мне об этом. «Нет, сейчас воскресенье, — поправляю я ее автоматически. — Мы вылетели в субботу, Миранда». «Я хорошо знаю, Андреа, когда мы вылетели», — говорит она снова с многозначительным взглядом. Это не может быть… Сегодня пятница. Нет… Я… …Я идиотка. О Боже. Блядь. Fuckfuckfuckfuck… «Ой», — наконец, протягиваю я. «Да, — подтверждает она и передразнивая меня, — Ой». Свет понимания всего масштаба нашего бедствия проблескивает в глубине моего сознания. «Как много Вам удалось выяснить об этом месте?» «Мы находимся на острове, чтобы обойти его вполне достаточно часа. Здесь никого и ничего нет. Кроме нас». «Я… О…» На этот раз она не копирует меня, а молча подходит и садится рядом на землю, потом поджимает колени и потирает лоб ладонью. «Я буду спать», — тихо объявляю я, меняя свое положение, чтобы не видеть ее. Я жду, что она все же что-то ответит, но не особо надеюсь на это. Так и есть, Миранда больше ничего не говорит. Ничего, завтра я что-нибудь придумаю. Или помощь прибудет завтра, и тогда мне не придется.