The Art of Survival/Искусство выживания

День: 7 Нас все еще не спасли, это первая мысль, которая посещает меня, когда я открываю глаза, а за ней следует: Я голодна. Если память мне не изменяет, вчера я пропустила свой прием пищи. По-прежнему жива, звучит лаконично и пессимистично, но естественные нужды берут свое. Я хочу в туалет. Срочно. «Миранда?» Миранда, мне нужно, чтобы Вы оттащили меня на двадцать метров в сторону, и оставили там на десять или пятнадцать минут, чтобы я могла не спеша, покачиваясь из стороны в сторону, сделать свои дела, и при этом умудриться не упасть в эти самые дела, а потом успеть натянуть юбку, прежде чем Вы вернетесь за мной. Это очень неловко. Как она справлялась с этим, пока я была без сознания шесть дней? Интересно, как люди ходят… кхм… интересно как они делают свои дела… когда находятся без сознания? Или наше тело терпит также, как когда мы спим? «Миранда?» Мой вопрос остается без ответа. Я поворачиваю голову и наклоняю подбородок, чтобы мельком кинуть взгляд на «место Миранды». Там пусто. Все еще поглощенная вопросом физиологии собственного тела во время моей комы, я быстро проверяю свое нижнее белье под юбкой. Оно очень похоже на то самое, кружевное, в котором я была в самолете. Пару секунд я размышляю над тем, является ли присутствие прежнего нижнего белья хорошим знаком или наоборот тревожным, когда мой рассудок начинает плыть и переключается на более важный вопрос. Где Миранда? Я лежу уже с полчаса в туманном состоянии полусна — полу бодрствования, должно быть, она ушла раньше, поэтому я не заметила ее ухода. Чем она может заниматься в такое раннее время на необитаемом острове, когда солнце только зашло? Остров необитаем. Почему я постоянно напоминаю себе об этом? Неважно. Сегодня нас заберут отсюда. Я чувствую это «одним местом». Семь дней спасательной операции — это вполне достаточно, чтобы наткнуться на наш маленький кемпинг, где столб дыма, день и ночь, поднимается в небо, как лестница. А еще я предполагаю, что Миранда написала S.О.S. большими буквами где-нибудь на пляже. Она явно не избегала каторжных работ пока я спала. Почему только три человека доплыли до этого острова? Куда делись все остальные? Я видела, как десятки людей в спасательных жилетах, покидали самолет из люка первого класса, и я уверена, что около сотни из эконом-класса тоже должны были спастись. Неужели они все еще могут дрейфовать в море, в своих спасательных жилетах, умерев, либо от страха быть съеденными акулами, либо от переохлаждения? Трудно не заметить пару сотен человек в ярко-оранжевых жилетах, даже с увеличенной областью поиска. Меня пронзает болезненная судорога в нижней части живота. Я действительно очень хочу писать. Может быть, я уже достаточно сильна, чтобы встать и сделать это самостоятельно? Я медленно и крайне осторожно поднимаю свою блузку, как будто это поможет мне выдержать зрелище, как колотая рана прорезает мою кожу. Джинсовая штанина, которую Миранда наложила поверх раны (точный день, когда это было, мне до сих пор неизвестен), сильно запачкана кровью, но все же защищает порез от внешних воздействий… от микробов… или от чего-то еще. От насекомых, например, думаю я с отвращением. Мысль о мухах и мошках, жужжащих вокруг моего живота, вызывает рвотный рефлекс и это заставляет меня закрыть рот рукой. Повязка плотно прилегает к телу, но я могу поддеть ее большими пальцами и немного приподнять вверх. Рана глубокая. Это не порез и не обычная рана, это больше напоминает дырку в животе. Я внимательно осматриваю ее. Она неровная, грязная, припухшая, пурпурная по бокам и черная… Почему она черная? Не похоже, что она правильно заживает. Мой двоюродный брат Тедди травматолог, однажды упоминал что-то о начавших чернеть ранах, но насколько это опасно для жизни, я, у-вы, не помню. Миранда видела это? Может она знает, что это значит, и скрывает это от меня? Или все было нормально, когда она делала перевязку в последний раз, и рана недавно стала так плохо выглядеть? В любом случае я сейчас описаюсь, если она скоро не придет ко мне на помощь. Я набираю в легкие побольше воздуха и громко кричу: «Миранда?!» Смотрю на затухающий огонь. Должно быть, он уже давно не получал новых порций веток. А мы всегда должны поддерживать его горящим, если хотим, чтобы нас заметили с воздуха. «Миранда?» Прокричав ее имя еще несколько раз в течение пяти минут, я опять не слышу никаких движений или реакции на мои призывы. Кусаю губу. Я просто должна собраться духом и подняться самостоятельно. Но я не должна… вставать… сама. Прошло уже, как минимум, два часа. Раньше я не думала, что смогу продержаться и полчаса, но посмотрите на меня сейчас! Два часа, а я все еще держусь, как чемпион. За исключением того, что я не могу больше терпеть. Я действительно, действительно, больше не могу. Мои глазные яблоки практически выкатываются наружу от напряжения. Что же получается? Все мои мучения из-за пары глотков из той жалкой бейсбольной кепки? «Мирандааа! Где Вы?» В другой момент, я бы уже забеспокоилась о ее благополучии, но сейчас мой мозг без конца подает мне лишь один сигнал, как мигающая лампочка уровня масла в машине, о срочной необходимости облегчиться. Я не собираюсь лежать здесь и просто… ходить под себя… а потом столкнуться с ее негодованием и отвращением, когда она вернется со своих медитаций или танцев под дождем, или еще с каких других интересных занятий. Черт знает, что она там делает! Три часа, вероятно, потрачены на то, чтобы вывести пятна от травы с ее блузки. Какого черта я должна терпеть?! Моя рана уже и так выглядит, как будто я умру от гниения и, похоже, она не собирается заживать в ближайшее время. Поэтому ничего не случится, если ради благословенного облегчения, я аккуратно отойду на небольшое расстояние. Разве я могу сделать ситуацию еще хуже? Я поднимаюсь на колени, морщась от боли и дрожи в области живота, заставляющей меня шипеть. Я пробую подняться на ноги. Если это будет слишком сложно, я просто не пойду дальше. Я облегчу себя прямо здесь, в этом лагере, и не посмотрю на то, что Миранда живет рядом со мной на этой территории. Я стону, чувствуя сильную боль, как будто чьи-то руки схватились за мою рану и начали растягивать два черных ужасных края в разные стороны. Нет, нет, нет… Я не в состоянии встать. Это была очень плохая идея с самого начала. Я идиотка. Пытаться подняться с раной, размером с Манхэттен, да, блестящая идея Энди! В следующий раз попробуй ползти на животе, оставляя за собой кровавый след из кишок, чтобы Миранда, когда вернется, могла проследить твои передвижения и потратить свой последний звонок, чтобы позвонить Донне Каран и выразить ей свое разочарование осенней коллекцией одежды, а не звонить 9-1-1. Стоп! Сотовый телефон. Эти два слова поражают меня, как два удара молнии. Миранда может говорить все, что угодно про эту юбку Донне Каран, но удобные маленькие карманы, которые находятся у этой прекрасной юбки спереди, являются удивительным приспособлением для таких как я, у кого всегда возникают сложности с поиском мобильника в сумке. Именно поэтому, в те дни, когда я надеваю эту юбку, мой сотовый всегда находится при мне в специальном кармашке справа. Я провожу рукой по талии в поисках нужного мне уплотнения, которое почти незаметно, если ты не знаешь, что оно там есть, и вдруг понимаю, что моя юбка надета задом наперед, потому что боковая молния находится не с той стороны. Что за… Ладно. Предположим, что Миранда, снимала ее, чтобы постирать, или, как минимум, для того, чтобы оценить мою рану. Но мне до сих пор было очень сложно поверить, что все действия Миранды, которые она совершила для меня в эти дни, были продиктованы обычной человечностью и состраданием. Безусловно, мне трудно представить всё это, но факты находились перед моими глазами и говорили сами за себя… В отличие от Миранды, которая не стала общаться со мной намного милее или больше, чем раньше. Вовсе нет. Если вообще наше общение можно назвать таковым. Получение ответов от нее прошлой ночью было скорее допросом, чем беседой. У меня сложилось впечатление, что если бы я не задавала ей никаких вопросов, и вела себя так, как будто для нас это совершенно естественно тусоваться на необитаемом острове, без еды и воды, то она бы не видела никаких причин для разговора о нашей изоляции от общества. Но я знаю, что она хотя бы пыталась поговорить. Вчерашний разговор, наверное, мог бы быть и лучше, но с другой стороны, он не прошел бы так гладко, если бы она не отнеслась снисходительно к моим вопросам и к моему «раздражающему оптимизму» (как она выразилась об этом в прошлом). Миранда легко могла бы подчеркнуть всю тяжесть нашего положения и выместить на мне свою злость, как она обычно это и делала. И я поняла бы это, потому что она находилась совершенно одна почти неделю, прежде чем я стала коммуникабельной. Очень трудно было поверить, что та женщина, которая мягко разговаривала со мной в моем беспамятстве, и спрашивала, буду ли я бодрствовать, являлась той же самой, которая вчера едва могла выдержать мой взгляд и бормотала короткие резкие ответы на мои просьбы о предоставлении хоть какой-то информации. Я перемещаю руку и шарю пальцами по талии с другой стороны. Вот. Это здесь. Я обнаруживаю свой Blackberry там, где я его и оставляла шесть дней назад, в переднем кармане юбки, но теперь с левой стороны и ближе к спине, потому что юбка перевернута. Никогда еще я не была так рада, что мне пришлось выключить свой мобильный телефон в начале полета. Я помню, что когда я выключила его на Филиппинах, у него еще была половина заряда. Я достаю мобильник и с усилием надавливаю на кнопку включения устройства, удерживая ее какое-то время. Мои руки дрожат. Телефон выглядит совершенно сухим и целым. Пожалуйстапожалуйстапожалуйстапожалуйстапожалуйста… Экран остается темным. «Включись», — приказываю я, и снова нажимаю на кнопку питания. «Включись-включись». Я жму ее снова. «Пожалуйста. Пожалуйста, включись, пожалуйста. Давай. Не поступай так со мной». На экране мигает белая вспышка. Мои глаза расширяются на секунду, а сердце замирает. «Спасибо…» Но телефон тут же умирает. Тогда я переворачиваю аппарат и открываю крышечку с задней стороны, чтобы достать батарейку, и в этот момент капли воды оттуда брызгают мне в лицо. «Твою ж мать! Блять!» Я со злостью бросаю его об землю так сильно, как только могу. Он разлетается в разные стороны на десяток кусочков. Несколько осколков и батарея отлетают прямо в огонь. Кусочки сразу начинают плавиться, издавая мерзкий запах. Боже, как я хочу в туалет, я вновь вспоминаю о своей крайней нужде.

***

Уже полдень. Я не замечаю приближения Миранды, когда она, в конце концов, решает порадовать меня своим присутствием. Потому что я несчастна и я рыдаю, как ребенок. Когда я ее слышу, мне так стыдно, что я не могу смотреть на нее. Я не спрашиваю, где она была. Я не спрашиваю, что она делала. И она не говорит мне об этом. Она опять ничего не говорит. На некоторое время я отвлекаюсь, прислушиваясь к тому, как она собирает осколки моего телефона вокруг костра, а потом вспоминаю, что произошло недавно. О чем она пока не знает. Я начинаю рыдать еще сильнее. Она проходит рядом со мной, вероятно, направляясь к своему «месту Миранды», когда останавливается на мгновение, и спрашивает с повышенной эмоциональностью в голосе: «Андреа, собираешься ли ты прекратить плакать сегодня?» «Мне жаль…» Я не знаю, что еще сказать. Я втягиваю воздух ноздрями, а потом икаю. На самом деле мне нечего больше сказать. Наверно, Миранда права. Общение — это лишнее. «Что с тобой?» — внезапно до меня доносится очередной требовательный вопрос. Мои щеки горят, теплые слезы стекают по ним без остановки. А внезапный интерес Миранды к моему состоянию сейчас усугубляет и без того бедственную ситуацию. «Уходите, — я пытаюсь произнести это так, чтобы это прозвучало, как требование, но у меня выходит это, скорее, как мольба. — Идите, делайте то, что Вы делали все утро. Просто оставьте меня в покое». Боже, если она подойдет еще ближе, она узнает. Я не могу… Если она увидит… Я просто не смогу этого вынести. Я должна разобраться с этим самостоятельно. Моя попытка оттолкнуть ее похоже имеет противоположный результат. Миранда осторожно наклоняется надо мной. Я никогда не видела ее такой внимательной и обеспокоенной раньше. Нехарактерное для нее поведение начинает меня бесить. Этого не случилось, если бы она вела себя по-другому, так, как я от нее ожидала: сидела без дела и жаловалась бы на погоду, на потерю времени, на меня или еще на что-нибудь… Я знаю, что это абсурдно, и что это самая иррациональная мысль, которая у меня когда-либо была. «Андреа, это не… » — она хочет что-то сказать мне и начинает делать это очень мощно, но потом резко замолкает. Между нами наступает ужасная тишина. Я хочу умереть. Я едва могу выдавить из себя пару слов. «Простите. Мне очень жаль», — шепчу я и снова начинаю плакать. Я знаю, что она смотрит на меня. Ее осуждающий взгляд обжигает мою щеку. Несмотря на то, что я сгораю со стыда, чувствуя себя просто ужасно, я не могу просто так оставить это, не оправдав себя: «Я пыталась… я имею в виду, я не могла… я не могла снять… мою… мою юбку… я что-то порвала… или чего-то», — заканчиваю я, несчастно скуля. С минуту я лежу неподвижно и молчу. Я внимательно изучаю ствол близлежащей пальмы, ожидая, когда она вынесет свой осуждающий, и, непременно, едкий вердикт. Но этого не происходит. Происходит другое, от чего я пребываю в полном шоке. Два ремня, прикрепленные к моей юбке, вдруг становятся натянуты. Миранда безмолвно берется за них и оттаскивает меня на пару метров назад, а потом склоняется ко мне и одним ловким движением находит на моей юбке молнию. Это один из редких случаев, когда мне предоставляется возможность наблюдать за ней так близко. Она не приближалась так близко ко мне с тех пор, как я распласталась на том богом забытом камне, но сейчас мне слишком жалко себя и стыдно, чтобы извлечь из этого максимум пользы. Ничего не говори, умоляю я ее про себя. Это не то, что я хочу сейчас. Я хочу, чтобы она злилась на меня. Я хочу, чтобы она упрекала и ругала меня. Я отчаянно нуждаюсь в том, чтобы она, хотя бы на несколько минут, вновь стала чертовой Мирандой Пристли, и заставила меня опять почувствовать себя ее ассистенткой. Вместо этого Миранда работает молча. Она без комментариев снимает с меня юбку и нижнее белье, покрывает мою нижнюю часть туловища своим плащом (я видела его в последний раз на ней в самолете и полагала, что он был утерян), и разворачивает мою повязку, на которой видна свежая кровь. Ее манипуляции со мной четкие, быстрые, и очень осторожные. Кажется, ей хорошо знакомо то, что она делает. Когда рана полностью обнажена, Миранда резко выдыхает и осторожно заявляет: «Она стала… черной». Итак, кажется для нее это тоже открытие, выходит, раньше она об этом не знала. «Ты знаешь, что это значит?» — резко спрашивает меня Миранда. «Что это значит?» — тупо переспрашиваю я. Мне требуется десять секунд, чтобы понять, что она искренне интересовалась — знаю ли я, что это значит. «Все будет хорошо, Миранда», — вздыхаю я беззвучно. Теперь ей осталось только сказать: «У Деррика тоже была черная рана». Миранда, возможно, худший человек из всех на земле, чтобы подбодрить раненого. «Я не верю, что все будет хорошо», — медленно заявляет она. «Оставим это врачам, когда нас спасут». Я знаю, я очень упрямая, но если быть честной, то сейчас я специально раздражаю ее. Само слово «спасение», кажется, сильно бесило ее вчера. Это ужасно, я знаю. Но мне плохо. Ее губы крепко сжаты. Мне не обязательно смотреть на нее, я и так это знаю. Я кожей чувствую ее неодобрение. Миранда выбирает именно этот момент, чтобы изящно сложить мое нижнее белье в мою же юбку, а затем, брезгливо удерживая сверток подальше от себя, уйти подальше от меня, быстро исчезая среди скалистых берегов. Я остаюсь одна. Опять. Если меня снова приспичит в туалет, клянусь, я закричу.

***

К сумеркам я значительно успокоилась. Миранда тихо лежит рядом на своем месте. Я поворачиваю голову в ее направлении. «Я извиняюсь, — говорю я ей, — за то, что я была такой пассивно-агрессивной… Мне действительно жаль, я не хотела копировать отношение…» Она спит или делает вид, что спит. Кстати, ее ноги дергаются, и я думаю, это говорит о том, что она засыпает. Это даже хорошо, ведь я сказала то, что должна была. Теперь я чувствую себя лучше и могу жить своей жизнью. Хотя вся моя жизнь сейчас — это лежать на спине, периодически задавать вопросы своему боссу и получать от нее полу-ответы. На мне все еще находится плащ Миранды, в то время, как моя выстиранная юбка висит на палках и сушится у костра. Я периодически поглядываю на нее, но я довольно неплохо справляюсь с этим, собрав все последние капли своего достоинства и силу воли в кулак. Поэтому с тех пор, как произошел инцидент, я больше не плакала. И я считаю это своей маленькой победой. Также я все еще голодна. Полагаю, что Миранда тоже, поэтому я не поднимаю этот вопрос. Нет смысла говорить об очевидном. Кроме того, она не жалуется. И я уважаю ее за это. Миранда совсем не ведет себя так, как ожидали бы от нее большинство людей. Как должна была бы себя вести Миранда Пристли, главный диктатор моды, с присущей ей репутацией. Хотя… люди, которые работают с ней… Я думаю, мы, на самом деле, могли бы предположить это. Миранда слишком упряма, чтобы позволить какой-то ситуации застать себя врасплох или сломить ее. Выносливость Миранды ни для кого не является секретом. Если подбирать слова, я бы назвала это… железным характером. Эта женщина слишком непоколебима во всем, и, поэтому это слишком откровенный сарказм судьбы над ней. Кто-то может подумать, что изменение естественных условий для нее — это благословение, за которое нужно быть благодарной, но мне это претит, и я доверяю своим инстинктам, когда дело касается Миранды Пристли. Об этом я размышляю весь вечер. Боже, я смешна. Я смехотворно трагична и совершенно бесполезна в данный момент. «Я буду спать», — говорю я Миранде, хотя понимаю, что не засну. Я слушаю звуки, доносящиеся с пляжа. Сегодня я слышу шум прибоя лучше, чем вчера. Наверно идет прилив. Если нас не спасут к завтрашнему дню, я вполне могу съесть ее. Возможно, если я сообщу ей об этом, она будет рассматривать наше предстоящее спасение в более обнадеживающем или даже в более оптимистичном свете…