Часть 6
12 марта 2019 г., 17:36
День: 10
Все еще не спасены.
Как только я просыпаюсь, Миранда поспешно натягивает на меня чистую сухую юбку и начинает тащить мое тело куда-то прочь из лагеря уже привычным ей способом.
От сильного трения по земле мои лопатки и пятки горят больше, чем обычно. Я морщусь, но в остальном мне удается скрыть признаки своего неудобства.
Миранде и без этого есть о чем беспокоиться.
На удивление земля подо мной предельно гладкая, на нашем пути не встречаются ни лишняя растительность, ни камни, на которые я обычно напарываюсь и подчищаю их собой. Должно быть, Миранда заранее убрала часть природного мусора, чтобы облегчить свои энергозатраты.
Когда мы добираемся до уже знакомых мне кустов, вместо того, чтобы покинуть меня, Миранда остается рядом. Она нетерпеливо зависает надо мной, когда я пытаюсь расстегнуть боковую молнию на юбке. Она игнорирует мои неуклюжие движения, и помогает снять с меня одежду.
«Спасибо», — бормочу я, когда она стягивает мои трусы, демонстративно отвернувшись.
Миранда очень внимательна ко мне сегодня. Я запомню это.
Она чего-то ждет и медлит.
«Тебе нужна дополнительная помощь?» — наконец спрашивает Миранда.
Я осматриваюсь и обдумываю свои шансы. Подо мной рыхлая почва. Думаю, я в состоянии аккуратно перекатиться на живот, сделать свое дело, а после перевернуться обратно на спину… и рукой сгрести землю на мокрое место, заметая следы.
У меня есть план, поэтому я сообщаю Миранде, что справлюсь с этим сама.
Жгучая боль в животе уменьшилась за ночь. На самом деле, рана сегодня менее болезненна, чем когда-либо раньше. Неожиданно - но я не буду жаловаться.
Я уже дважды все испортила и не планирую делать это снова.
«Не шевелись, — мысленно приказываю я себе, когда Миранда нехотя оставляет меня одну. — Не делай никаких резких движений».
Солнце висит у меня прямо над головой. Мои глаза закрыты из-за его яркого света, и я прикрываю лицо рукой.
У меня начинает кружиться голова и меня подташнивает. Но если меня сейчас вырвет, то я снова помешаю своей ране правильно заживать.
Я так долго была голодна, что сегодня я почему-то совсем не чувствую голода. Я ощущаю, что мне просто плохо. А также я чувствую, как булькающая кислота съедает мой желудок изнутри. Это очень похоже на морскую болезнь, которой я болела раньше, когда каталась на лодке с семьей моего дяди, хотя на этот раз есть исключение: чем глубже я дышу, тем меня мутит все больше. Я должна дышать так осторожно, чтобы мой желудок не поднимался и не опускался вовсе.
Миранда ни разу за сегодня не покидала наш лагерь. Она не делала ничего кроме, как разожгла огонь и занималась чем-то в своей сумеречной зоне, проведя там большую часть утра, вне поля моего зрения, как призрак.
Она всегда разворачивает мое тело так, чтобы я не могла ее видеть.
Мне порой кажется, что Миранда проводит там каждую свободную минуту, создавая жутких кукол-супермоделей, и размещая их на своём алтаре. Во всяком случае, это одна из моих теорий.
Или ей просто нужно какое-то личное пространство. Хотя, учитывая мои ограниченные возможности передвижения, весь этот проклятый остров должен идеально подходить под это определение. Ей совсем не обязательно каждый раз прятаться.
Чего она опасается? То, что я буду осуждать ее за грязную одежду? Боже, я та, чья юбка до сих пор пахнет мочой, а моя талия все еще обтянута джинсовой ногой.
Я вздрагиваю от неожиданности, когда Миранда беззвучно приближается и внезапно нависает над мной. Ее тонкие губы поджаты, лицо хмурое, а глаза сканируют меня вверх и вниз, как рентген.
«Хм… да? — пищу я. — Что такое…?»
Меня слишком тошнит, чтобы повернуть голову, но я ощущаю легкие прикосновения ее пальцев, убирающих ткань с моего живота. Она быстро убирает ее и сосредоточенно смотрит на мою рану.
«Вы не против того, что сначала лучше спросить, прежде чем сделать что-то?» — спрашиваю я у неё.
Миранда косится на меня, как будто она пытается определить — серьезно ли я это говорю.
Ее волосы сегодня выглядят более вьющимися, как у модели из каталога JC Penney. Мне это нравится.
Но я полагаю, что пришло время сказать то, что я давно хочу.
«Я увольняюсь».
Она молчит и смотрит на меня убийственным взглядом.
Раньше я ничего не имела против молчаливой Миранды Пристли, но я уже три дня ни с кем не разговаривала, не считая моих друзей скал, поэтому никто не может осудить меня за то, что мне захотелось немного человеческого общения.
«Нет, ты не увольняешься», — наконец произносит Миранда.
«Увольняюсь», — протестую я.
«С чего бы это? Ты не можешь уйти», — говорит Миранда, и кажется она потрясена.
«Я не могу работать на того, кто видел то, что видели Вы. Это унизительно».
Я изо всех сил пытаюсь скрыть смущение, и понимаю, что мне это не удается, когда Миранда, явно превозмогая себя, смотрит на меня.
«Это не имеет значения, — говорит Миранда с угрюмым видом. — Назови реальную причину».
«Не Вам решать, являются ли мои чувства неуместными или нет, — горячо отвечаю я. — И еще я не слишком хорошо справлялась со своей работой в последнее время, не так ли?» — добавляю я весомый аргумент.
«Ты идиотка?» — ее взгляд бегает по мне как будто она уже решила, что это так.
Наконец Миранда медленно выдыхает и говорит: «Хорошо, я сделаю тебе самое большое одолжение, которое когда-либо делала. Я забуду то, что только что услышала».
«Я напомню Вам об этом, когда нас спасут», — почти весело заявляю я.
Бледное лицо Миранды искажается от гнева. Она открывает рот, чтобы что-то сказать в противовес моему, на ее взгляд, дурацкому оптимизму.
Но она ничего не произносит.
Миранда обескураженно смотрит вниз на мою рану. Выражение ее лица резко меняется, но она тут же ловит себя на этом и берет свои эмоции под контроль, прежде чем они становится слишком очевидными для меня.
«Не надо! — пронзительно вскрикивает Миранда и ее глаза впиваются в мои, как два сверла. — Андреа, не смотри на это!»
Не смотри на…?
Мне нельзя смотреть на мою рану?
Дерьмо.
Я тяжело дышу.
«Хорошо…»
Я быстро моргаю, и медленно отвожу взгляд к яркому небу.
«Это… хм…»
«Все нормально», — быстро отвечает она.
«Конечно, все нормально, это очевидно. Все в полном порядке, пока я не вижу, что у меня там», — отвечаю я и крепко стискиваю зубы.
Если Миранда Пристли приказывает мне не смотреть на что-то подобным тоном, я готова сжечь сетчатку глаз, глядя на яркое солнце, но ни за что не посмею ее ослушаться.
Я часто дышу. Я не могу справиться со своими эмоциями.
«На что это похоже?» — спрашиваю я Миранду.
«Все хуже, чем было вчера», — честно отвечает она.
Своим периферическим зрением я вижу, как руки Миранды движутся по моему животу. Кажется, она в данный момент касается меня. Но я не чувствую ее прикосновений.
Я сильно жмурюсь.
Всё. Теперь этого нет больше. Это происходит не со мной…
Нас должны спасти в ближайшее время. Они не могут просто забыть о нас.
Неужели это так трудно? Просто летать по кругу и искать? Это все, что им нужно делать. Девять дней на поиск — это слишком много. Или они там работают с перерывами? Интересно, они думают о том, насколько мы голодны и слабы, и как мы страдаем, в то время, когда они перестают есть свои обеды или спать в своих постелях? Или они уже нашли остальных и успокоились?
Что же это получается, они нашли других выживших в спасательных жилетах, подумали, что этого достаточно, и пошли домой?
О, Боже. Мы для них мертвы.
«Андреа, — Миранда крепко хватает меня за плечи, — ты очень часто дышишь».
Мои глаза открываются. Лицо Миранды нависает прямо надо мной. Она очень близко. Ее щеки покраснели, а дыхание сбивчивое и производится маленькими затяжками, смешиваясь с моим.
«Извините», — задыхаюсь я.
Я кусаю губу, голос дрожит.
Нет, я не буду плакать перед ней снова.
«Вы прикасаетесь ко мне?» — интересуюсь я у нее.
Взволнованный взгляд Миранды сменяется хмурым.
«Да», — получаю я неутешительный ответ.
Несмотря на мою внутреннюю клятву, я смотрю на ее лицо чуть не плача, с ощущением дикого страха, который охватывает меня своими толстыми пальцами, сомкнувшимися у меня на горле. Они душат во мне надежду.
Я едва могу приказать своему языку и губам сформировать хоть какие-то слова. Нет, я не заплачу!
«Я не… я не чувствую этого».
Между нами повисает отвратительная тишина.
Когда Миранда отвечает — она колеблется: «Андреа… я… это мертвая кожа, она распространяется. Я…»
Она делает паузу.
Если Миранда ждет решения от меня, то ей придется долго ждать.
Ее голос становится жестоким: «Это надо удалить».
«Что? Как?»
Она больше не колеблется, а заявляет прямо: «Я обнаружила обломки от самолета. Один из них достаточно острый. Если мы удалим черные мертвые ткани с твоего тела, возможно, что остальные будут заживать правильно».
Возможно?! Она что сейчас угадывает?
Я не хочу даже переспрашивать Миранду, что, по ее мнению, произойдет, если мы этого не сделаем. Хороший вопрос: спасать меня или не спасать? Я знаю, что произойдет. Для этого мне совсем не обязательно смотреть на то, на что мне было запрещено смотреть.
Кажется, я скоро умру.
Я тяжело глотаю.
Я всегда боялась боли. Всегда.
«Слабачка» — так в шутку называл меня отец, но это было правдой.
Маленькой я была из тех детей, которые плачут по несколько часов после того, как упали и разбили колено. Теперь я уже взрослая и мне требуется определенный настрой, а также заранее приподнятое, чем-то очень приятным, настроение, чтобы сделать элементарную прививку от гриппа. Я не могу даже смотреть на иглу, которая пронзает мою кожу.
«Хм… хорошо…»
«Сейчас я принесу это», — кивает головой Миранда.
«Подождите. Прямо сейчас?» — заикаюсь я.
«Да, — пристально смотрит на меня Миранда. — Прости, ты наверное хотела сначала позвонить своему лечащему врачу для консультации? Может мне стоит принести оставшиеся части твоего телефона и попытаться собрать его?»
«Вы правы, Вы правы… Хорошо. Просто… просто сделайте это».
Ее цепкие пальцы отпускают мои плечи и я уверена, оставляют на них отпечатки полумесяцев.
Мне стоило догадаться, что если мне когда-нибудь придется испытать ее прикосновение, которое никто никогда не испытывал в залах Подиума, оно будет жестоким и болезненным.
Миранда начинает что-то делать в своём «месте». Я слышу какие-то звуки, как неизвестные мне предметы чокаются при перемещении. Что у нее еще может там быть?
Я лежу и размышляю, как Миранда Пристли собирается провести на мне импровизированную операцию в полевых условиях, с помощью обломка от самолета, без анестезии, без скальпеля и бинтов, и без всего, что могло бы потребоваться для этой цели, за исключением, по-видимому, большого запаса дополнительной одежды и опыта, о котором можно только догадываться, если, конечно, нет огромной главы в ее биографии, о которой я до сих пор не знаю.
Скорее всего, я умру от шока.
Я точно не знаю, что это такое, но об этом постоянно говорится в Анатомии страсти и в Хаусе. Если пациента нельзя доставить на операционный стол немедленно, врачи злятся и думают, что шок убьет его.
Шок, конечно шок. Мне срочно нужно отвлечься от этого.
«Миранда, откуда взялась эта штанина вокруг моей талии?»
Ага, я определенно не думаю о том, как мои кишки скоро будут раскрыты, а кожа отслоена, как крышка консервной банки. Совсем нет.
Миранда должно быть понимает, почему я задаю ей подобный вопрос в столь неподходящее время, и не откусывает мне голову, а просто перенаправляет меня в другом направлении.
«Спроси у меня что-нибудь еще».
«Где Вы нашли кепку Red Sox?»
Ее следующий ответ звучит еще более напряженно, возможно, даже сквозь стиснутые зубы, несмотря на то, что это совсем не похоже на Миранду.
«О чем-то другом».
«Когда Вы нашли те обломки, о которых говорите? Почему Вы не рассказали мне?»
Может быть, я ошибаюсь, но похоже, что разговоры о катастрофе, как и обнаружение обломков самолета, крушение которого подписало нам смертный приговор, находится под каким-то великим табу у Миранды.
«Я нашла это на пляже, пока ты была без сознания. Утром в понедельник».
Миранда не вдается в подробности. Она ужасно скрытная.
Я должна отметить, что если я когда-нибудь еще столкнусь с неизбежными страданиями и лишениями, и мне потребуется дружеское отвлечение, Миранда Пристли будет последним человеком, к которому я обращусь. Хотя еще недавно она была так близка к началу списка.
«Почему Вы не рассказываете мне, откуда Вы берете одежду? Она из чемоданов, верно?»
Вчера вечером мне пришло в голову, что стюард вряд ли стал бы носить синие джинсы или детскую бейсболку. Поэтому методом исключения Деррика и самой Миранды — находка чужого багажа была единственным возможным объяснением.
Но почему тогда Миранда не хочет говорить, что нашла выброшенный на берег чемодан? Она по-прежнему безжалостна в своем стремлении ни черта не говорить.
«Есть ли что-то на острове, о чем я не знаю?», — настаиваю я.
Например, другое тело, кроме тела Деррика? Хотя это был бы худший из ответов.
«Я скажу тебе, когда ты сможешь вставать, не проливая кровь», — огрызается она.
Мои уши ловят неприятный звук металла, который царапается о другой металл, и, как ни странно, звук пластиковой погремушки.
«Вы…»
Остальная часть вопроса исчезает из моей головы, когда Миранда налетает на меня откуда-то из-за спины. Левый рукав ее персиковой блузки запачкан свежим влажным песком. А ее холёные руки, на которых раньше было так много колец, теперь голые, и сжимают какой-то острый металлический предмет неровной формы, похожий на букву «J». Эта железяка больше похожа на орудие убийства из ночного кошмара. Зазубренный край металла мокрый и блестит, как будто недавно был вымыт, но остатки чего-то темного виднеются в его мелких углублениях.
«Вы используете это?»
Я не могу скрыть свой ужас.
Я не могу не быть в ужасе — это вполне обоснованно.
Она хочет разрезать меня искорёженным куском стали.
Миранда сильно напрягается.
«Не дёргайся», — говорит она.
Не дёргаться? Она это серьезно?
«Вы не… я не…» — заикаюсь я.
Миранда приседает, низко наклоняется надо мной и произносит жестко: «Ты должна пройти через это».
Присутствие ее тела на таком интимном расстоянии от моего собственного резко учащает мой пульс. Единственный вариант, при котором я могла бы представить Миранду так близко к моей персоне — это если бы она решила в порыве гнева откусить мне голову. Или задушить меня.
«Может, Вам стоит… связать меня?»
Миранда моргает при моих словах.
«Это вариант», — говорит она, странно осматривая меня.
Ее губы поджаты, но, похоже, в этом нет моей вины. Она злится на этот раз не на меня.
«Я не зн…» — я прикусываю нижнюю губу, чтобы она так заметно не дрожала.
«Я сомневаюсь, что смогу вынести это», — хрипло признаюсь я.
Мои глаза блестят, предательски наполняясь слезами.
Я быстро моргаю, молясь, чтобы Миранда не заметила моих слез. Я поклялась вчера больше не плакать перед ней. Я не хочу нарушить свою клятву, не продержавшись и суток.
«Нет, сможешь, — уверенно отвечает Миранда. — Ты справишься, потому что ты боролась уже слишком долго, чтобы сдаться сейчас, и ты слишком долго оставалась рядом, чтобы бросить меня после… всего, что случилось».
Бросить меня? — это очень необычный выбор слов, но чем дольше они висят в воздухе между нами, тем меньше они звучат странно для моих ушей.
Ведь правда, Миранда поддерживала меня так долго, я не имею права ее бросить. Она вдохнула в меня жизнь, когда я должна была умереть. Она притащила мое тело к источнику тепла и спасла от переохлаждения. Она обеспечивала меня водой и заботилась о моих нуждах. Это была полностью воля Миранды, спасти меня и заботиться обо мне.
Жаль, что она затратила столько усилий на такую трусливую особу, как я.
Как она смеет так давить на меня? Разве она не понимает, как тяжело кому-то, вроде меня, пройти через это? Я — не она! Неужели она не поняла, что вчера утром я не смогла продержаться без нее даже каких-то шесть жалких часов?
Миранда крепкая, как скала. Она идет по жизни, не отворачиваясь от сложностей, встречающихся на ее пути. Она всегда, всё и всех побеждает. Ей этого не понять.
Я же безвольная…
Мягкотелая…
Бесхарактерная.
Все определения, которые она давала мне в прошлом. И она была права.
Возможно, она думает об этих словах прямо сейчас.
Но речь сейчас не о том, как отчаянно я боюсь. Мне нужно выжить, вот в чем дело. Как бы сильно я не боялась (а я и правда едва дышу), но я должна выжить, чтобы меня смогли спасти.
Я должна выжить, чтобы снова съесть чизбургер. Чтобы снова обнять собаку моего соседа. Чтобы смочь обнять кого-то, и чтобы кто-то смог обнять меня в ответ.
«Тогда свяжите меня. Мне… мне это необходимо. Используйте шарф. Или что-нибудь еще».
Длинный осколок в ее руках мерцает под прямыми солнечными лучами, словно насмехаясь над моей агонией, которую он непременно скоро вызовет.
«Попробуй двигаться».
Я покачиваюсь.
Миранда рассматривает меня сквозь скептически прищуренные ресницы, а потом одобрительно кивает и достает из кармана баночку с какими-то белыми таблетками и гремит ими.
«Я нашла вот это».
Это… Тайленол?
Она вопросительно поднимает бровь и я киваю в знак согласия. Я не знаю, почему она думала, что ей нужно на это мое разрешение. Зачем мне отказываться от обезболивающего?
Миранда подносит пузырек близко к лицу, хмурится, пытаясь прочитать инструкцию, и я вспоминаю, что она обычно носит очки для чтения.
«Старше 12 лет… две таблетки… автомобиль…»
«Просто дайте мне штук десять».
Мой комментарий вызывает у нее негодующий взгляд.
«Ты хочешь получить еще повреждение печени вдобавок к твоим текущим травмам?»
«Зато это поможет мне отключиться, что было бы не плохо».
Мои надежды рушатся, когда Миранда переворачивает баночку и бросает три белые капсулы в свою открытую ладонь.
Три лучше, чем ничего. Я, вероятно, все равно получила бы повреждение печени, как и предсказала Миранда.
«Ура моей печени», — говорю я с иронией.
Миранда одаривает меня своим фирменным взглядом, говорящим «Я не удивлена», а потом протягивает мне таблетки вместе с уже знакомой красной бейсбольной кепкой.
Я беру капсулы, по одной кладу в рот и запиваю. Таблетки с трудом проходят по моему сухому, опухшему горлу. Мне кажется, что их размер, как минимум в три раза больше, чем он есть на самом деле.
«Спасибо, — тихо говорю я Миранде, и ощущаю к ней великое чувство признательности. — Как долго нам ждать? Чтобы они подействовали?»
Миранда снова косится на баночку: «Тридцать минут».
Надеюсь, что я буду без сознания уже к тому времени.
Миранда наверное чувствует себя очень неловко, что связала меня, а потом решила подождать тридцать минут, перед тем как меня порезать.
Мой нос зудит.
Миранда, кажется, не думает, что это большая проблема. Она сидит рядом, иногда посматривает на меня, но намеренно избегает встречаться со мной взглядом. Хотя она совсем не та, кому грозит лежать здесь неподвижно в течение получаса.
Ну что ж, я не сдаюсь и не прошу ее развязать меня.
Итак.
«Так что еще Вы обнаружили, кроме того мужчины, хм…»
«Деррика, — решительно уточняет Миранда. — И я не хочу говорить об этом с тобой».
Она снова скрывается в своём излюбленном месте, там, где я не могу ее видеть, и она находится в безопасности от моих взглядов.
«Хорошо, — соглашаюсь я, — может позже?»
«Позже», — произносит Миранда, как заклинание.
Я не знаю, что еще спросить, кроме этого, а Миранда ничего не говорит больше.
Кстати, я же не чувствовала ее пальцев, когда она касалась меня. Может быть, и я ничего не почувствую.
А еще сейчас отличный момент для полета вертолета над нашими головами. Пожалуйста, в любую секунду в течение получаса. Все нормально. Я могу подождать. Еще двадцать пять минут или около того.
«Вы знаете, я серьезно говорила на счет моего увольнения».
Минуту спустя Миранда отвечает: «Я знаю. Однако я не буду принимать твой уход, пока мы не окажемся на американской земле».
«Я ухожу!», — говорю я более уверенно, и меня охватывает призрачная радость, что я вот так просто могу сказать ей об этом.
Я испытываю чувство облегчения, когда мои уши улавливают искренний, хотя и несколько драматичный, вздох Миранды.
«Это лекарство так влияет на тебя?»
«Нет, я совсем не устала».
Я дрожу и вибрирую от избытка адреналина.
Интересно, как долго они летали над этим районом?
Эти таблетки, вероятно, будут лучше работать с алкоголем, думаю я, увидев, как Миранда подошла ко мне, крепко сжимая в руках бутылку с каким-то крепким напитком.
Она смотрит на меня, как на дикую лошадь, на которую ей предстоит запрыгнуть.
Также у нее в руке длинный жуткий предмет, которого я так сильно боюсь уже полчаса.
«Как ты себя сейчас чувствуешь?» — спрашивает Миранда.
«Проснулась», — опять стараюсь шутить я.
На секунду сомнение пробегает по лицу Миранды, словно мерцающая тень.
«Не важно, — заявляю я, заставляя себя дышать, — это должно быть сделано».
Я не могу позволить ей засомневаться и предложить мне вариант отступления. Я знаю, если она предложит мне это, я соглашусь. Я соглашусь и умру, и она останется одна с моим телом и телом Деррика на этом острове, до тех пор, пока не появятся вертолеты. Она будет использовать мою одежду, чтобы перевязать свои раны. И это будет ее вина, за то, что предложила.
«Я нашла коробку чипсов c самолета, — резко говорит Миранда. — Они со вкусом соли и уксуса».
«А?»
Когда? Сегодня она не покидала меня больше чем на пять минут. Если только она обнаружила их несколько дней назад и сберегла.
«У Вас есть…»
«Нет, мы съели их все, кроме одной пачки, пока ты была без сознания».
Мы…?
Есть ли у меня хоть какие-то смутные воспоминания о том, как кусочки картофельных чипсов попадают в мой рот или я сейчас воображаю это? Трудно вспомнить.
«Вы сохранили последнюю пачку?» — глупо переспрашиваю я.
«Ты можешь получить ее, когда все закончится, — обещает мне Миранда. — Завтра утром».
Ее тон сейчас напоминает мне ее деловые встречи с рекламодателями в зале заседаний Подиума, когда Миранда потягивает свой латте, сканирует всех пристальным взглядом, переходя им с костюма на костюм, договариваясь о цене и компенсации. Она говорит сейчас также, как будто… она заключает со мной сделку.
Интересное предложение: если я остаюсь в живых, я получаю чипсы.
Или если она предложит мне чипсы, я решу остаться в живых.
Это самая отчаянная и жалкая сделка, о которой я когда-либо слышала.
«Хорошо», — киваю я, чуть шевелясь в своих оковах.
Я не позволила Миранде развязать меня, в то время как мы ждали пока таблетки подействуют, а она, в конце концов, предложила. Я отказалась, потому что я не доверяла себе. Потому что если бы она это сделала, то я вряд ли согласилась бы пойти на это снова.
«Мы разделим эту пачку вместе. Завтра. А теперь давайте покончим с этим».
***
Я не кричу и не визжу, хотя я думала, что это будет именно так. Я хнычу и сильно зажмуриваю глаза, когда острый кусок металла легко отрезает плоть от моего тела. В некоторых областях я почти ничего не чувствую. Еще я думала, что все будет в нормально… не считая меня самой. Но нет, кажется что-то пошло не по плану. «Останови кровотечение», — в панике приказывает мне Миранда. Я едва слышу звук ее голоса, который прорывается в мой мозг сквозь сильный шум, словно мне в уши дует ветер со скоростью сотни миль в час. Моя блузка насквозь влажная и липнет к телу. Явно что-то пошло не так. Раньше у меня никогда не было так много крови, даже когда со мной случались несчастные случаи. Миранда внезапно покидает меня. Она сбежала и теперь я осталась одна истекать кровью. По крайней мере, слава богу, она забрала эту проклятую вещь с собой. Я больше никогда не хочу видеть это снова… И скорее всего не увижу, я это понимаю. Миранда вернулась. Я слышу сквозь бушующий ветер, который не покидает моих ушей, как она движется рядом со мной. Мои веки приподнимаются ненадолго и я вижу что-то ярко-оранжевое и светящееся, пока мне не становиться слишком сложно держать глаза открытыми. Я начинаю кричать и не могу остановиться. Это слишком больно. Я из последних сил извиваюсь под раскаленным металлом, который прожигает меня насквозь. Я понимаю, что Миранда отлучалась, чтобы подержать один конец обломка над огнем и раскалить его, от чего он теперь стал таким желто-красным и ужасным, что я не могу смотреть на него. «Стоп! Стоп! Стоп! Остановитесь! Нет!» Миранда не останавливается. Она молча продолжает делать свое дело. Тяжелый, неуклюжий вес ложится на мои бедра, придавливая меня к земле. Миранда сидит на мне. Все ее тело дрожит, но не сдвигается с меня, когда я поднимаю под ней колени. «Стоп! Прекратите это! ХВАТИТ!» Я прерываю ее на мгновение, но она снова возвращается к своей дьявольской пытке. «Ст- ст-» Я не могу больше произносить слова. В какой-то момент я неправильно стискиваю зубы и сильно прикусываю себе губу, от чего ощущаю боль, но эта боль столь же незначительна, как зажженная спичка рядом с горящим зданием. Характерный вкус крови заполняет весь мой рот. Это первый вкус, который я ощущаю за неделю, если не считать вкуса воды из бейсбольной кепки. Я стону так жалобно, что это больше похоже на мяукание полуживого котенка. Это самый жалкий и унизительный звук, который я когда-либо издавала. Я даже не предполагала, что так могу звучать. Но это лучше, чем кричать. Я не могу остановиться. Это единственный способ пережить страдание. Вот и все. Миранда прекратила мою экзекуцию. Она поднимается и медленно отходит на приличное расстояние в сторону (как минимум метров на десять), где аккуратно садится, женственно поджимая под себя ноги. Она дрожит, я могу это видеть даже со своего места. По пути она небрежно отбросила в кусты ненавистное мне орудие пытки. Шарф, который крепко связывал до этого мои запястья, теперь разорван, а мои руки освобождены и могут двигаться, как им заблагорассудится, хотя я не помню, чтобы я боролась. Я не помню, что я вообще пыталась освободить руки. Боль все еще ощущается. Но уже не обжигающая, не душащая, не всеохватывающая, и не такая невыносимая. Сейчас это просто очень сильная боль, которая ощущается еще сильнее, если я слишком глубоко вдыхаю и обожженная кожа на животе растягивается. Я наблюдаю за Мирандой, которая отрешенно смотрит в сторону. Ее взгляд твердый, лицо непроницаемое. Это та Миранда, которая мне хорошо знакома. Она закончила со мной на сегодня. Больше не будет никаких взаимодействий. Я не знаю, смогу ли я еще когда-нибудь справиться с любым взаимодействием с ней. Я закрываю глаза и становится темно. Может быть, я провалюсь в обморок от боли? Может быть, я смогу заснуть? Я чувствую себя достаточно измученной для этого. Нет, мне слишком больно. Я едва могу дышать, не морщась. Мои глаза открываются снова. Если я пролежу здесь достаточно долго, то рано или поздно все равно засну. Миранда молчит. Я тоже.
