The Art of Survival/Искусство выживания

День: 11 Все еще не спасены. Это должно произойти сегодня. Уже завтра, ни я, ни Миранда не будем на этой скале. Мы будем в Японии или на Филиппинах. Будем принимать чеки по возмещению морального ущерба, которыми я лично никогда не собираюсь воспользоваться. Будем спать в отеле и звонить домой, чтобы всем рассказать, что с нами все в порядке, и уверять что не стоило так переживать, если ничего плохого с нами не случилось. Конечно, нет. Не случилось. Миранда уже не спит и ожидает, когда я наконец приду в сознание этим утром. На самом деле уже день. К тому времени, когда я полностью осознаю, что меня окружает, солнце уже давно находится в зените. Но меня это не беспокоит, если мой сон заставил мое тело быть около двенадцати часов обездвиженной, а это помогло моему животу заживать. Я вдыхаю глубоко ради эксперимента, сознательно поднимая живот. Вспышка боли вспарывает мой живот, как рыболовный нож рыбу. Я вскрикиваю. «Сама виновата», — бормочет Миранда, даже не обращая на меня внимания, и продолжает шуршать кучкой тонких веток. Я не собираюсь ей отвечать. Тем более моя обида тут же проходит, когда через несколько секунд, мне бросается в глаза пакетик с чипсами, лежащий слева от меня. Это те самые чипсы, которые Миранда обещала мне прошлой ночью, — размытое воспоминание по сравнению с той острой болью от холоднокровной пытки, постигшей меня после. «Боже, мой», — дышу я с благоговением, несмотря на то, что это чипсы, которые я в принципе ненавижу. А эти к тому же со вкусом соли и уксуса, вкус, который я ненавижу вдвойне. Но в данный момент я забываю про всё, что я когда-либо ненавидела. Я хочу вцепиться в пакетик с чипсами зубами, как ребенок. «Спасибо», — произношу я и бросаю быстрый взгляд на Миранду. Она старательно продолжает возиться с ветками и листьями, которые притащила, откуда я понятия не имею. Она не отвечает. К черту! Я стремительно дрожащими руками разрываю пакет меньше чем за секунду, и бесцеремонно наполняю рот хрустящими дольками картофеля. Вот это блаженство! «Здесь есть чипсы», — говорю я с набитым ртом, ободряюще махая пакетом в сторону Миранды. Я отчетливо помню, что обещала ей, что мы разделим это вместе. «Хммм», — хмыкает она. Миранда сидит, скрестив ноги, повернувшись ко мне в пол оборота, и возится со своими ветками. Наверное, специально, чтобы не наблюдать, как я запихиваю чипсы в рот, словно безумная… Нет, я не ем, как безумная, я действительно безумно голодна. Не просто сильно проголодавшаяся из-за пропущенного завтрака и обеда, а смертельно голодная. Я переключаю свое внимание, и начинаю наблюдать за странными действиями Миранды. Я вижу, как ее холеные руки ловко бегают по корявой ветке, извлекая из нее по две-три штуки крошечных красных ягод, похожих на горошины. Миранда отбрасывает обработанные ветки в кучу с одной стороны от себя, а затем осторожно добавляет по несколько ягод в горку размером с кротовую нору с другой стороны. Горка ягод реально не больше ее кулака. Кучка целых веток уже намного меньше, чем голых. Не то что бы веток вообще было много с самого начала… Горсть ягод и восемь картофельных чипсов (я посчитала). Немного — но это ровно то, что осталось, для поддержания наших жизней. Я имею в виду, что, если бы кто-то спросил меня, как долго нам с Мирандой осталось жить, я бы ответила, используя именно эти измерения. Ни дней, ни часов. А у нас осталось горстка ягод и восемь чипсов. Должна ли я съесть только четыре сейчас и сберечь остальные на потом? Я снова пересчитала чипсы, на случай, если они (каким-то чудом) умножились, или я ошиблась в подсчёте прошлый раз. Вдруг окажется, что чипсов на самом деле двадцать, и мне осталось жить дольше, чем я думала. …Восемь. Для чего я их буду беречь? На дождливый день? Я скептически смотрю на ярко-синее небо, проглядывающее сквозь длинные ветви деревьев. В ближайшее время не будет дождя. К тому времени, когда пойдет дождь, либо мы будем спасены, либо… Не спасены… Мертвы. Вот верное слово. Это ужасное, жалкое слово. Шесть букв, которые означают конец всему, что вы перестаете существовать, как человек. Конец твоего бытия. Слово, которое говорит миру, что этот конкретный человек больше не имеет для него никакого значения. С этой жуткой философской мыслью я поглощаю остатки чипсов и вытряхиваю в рот желтые крошки со дна пакета. Я хочу смять его, бросить в океан и кричать, но я аккуратно складываю пустой пакетик несколько раз и кладу его под камень. Я не могу представить себе ситуацию, в которой мне может понадобиться этот пустой пакетик из-под чипсов, но еще две недели назад я не могла представить себе жизнь, за которую приходится бороться каждый день. Жажда, про которую я совсем забыла из-за чудовищного голода, увеличивается в десятикратном размере после того, как я подвергла мой язык соленой пище. К счастью, Миранда оставила бейсболку прямо рядом со мной — я хватаю ее и прижимаюсь губами к краю, прежде чем замечаю, что в ней нет воды. Наверное, я должна попросить Миранду, чтобы она собрала мне немного воды из того волшебного фонтана, из которого она добывала свежую воду раньше. Полагаю, что мне придется попытаться выжать из нее еще один разговор, несмотря на то что Миранды сейчас так занята. «Чем занимаешься?» — спрашиваю я, после того, как затратила немного времени на вдох и выдох, и осталась удовлетворена, что я снова в состоянии совершать свободно столь естественный акт дыхания. Если она даже отмахнется от меня или откажется отвечать вовсе — это тоже будет для меня облегчением, потому что я рада уже тому факту, что проснулась живой этим утром. Что и требовалось доказать, конечно, она не замечает моей почти насущной потребности в человеческом контакте. «Ягодами», — отвечает Миранда лаконично и ёмко. «Ясно». Несмотря на мое желание просто немного пообщаться, услышав что-то про еду, я снова начинаю думать о воде. Не говоря уже о том, что после чипсов у меня сильно пересохло и дерёт горло, требуя хоть какой-то влаги. «Они точно съедобны?» «Хм, — усмехается Миранда. — Будто ты не знаешь. Ты съела их достаточно, пока была…» — она делает паузу, в поисках идеального определения. «Ранена», — помогаю я ей. «Хм», — снова с усмешкой говорит она, и, несмотря на то, что я мысленно объявила, что сегодня у меня будет день без гнева, Миранда решает иначе. Миранда не уточняет свой односложный ответ. «Я этого не помню». «Это интересно», — произносит она неубедительно. Я искренне надеюсь, что она не сорвала ветви с куста, если растение еще было в состоянии плодоносить. Даже если я отказываюсь верить в вероятность того, что мы будем здесь гораздо дольше, чем… Нет, только не Миранда. Она слишком расчетлива, слишком дальновидна для этого. Я не знаю, почему мне в голову вообще пришла подобная мысль. Я отказываюсь от дальнейшего общения этим утром. Миранда безмолвно проводит день, бродя в поле моего зрения, перекладывая с место на место куски металла и мусора: мешки с чипсами, полоски из сырого картона, в основном с целью… ну, хорошо, я не знаю с какой целью. Единственный перерыв, который она себе позволяет, это когда, несмотря на отсутствие просьбы с моей стороны, она дважды делает паузу, чтобы помочь мне облегчиться. Всегда, когда я не наблюдаю за действиями Миранды Пристли, мои глаза сканируют небо, а уши напрягаются, чтобы обнаружить звук самолета или вертолета. Довольно трудно увидеть хоть что-то с того места, где мы находимся, но, если я очень постараюсь вытянув шею, то у меня получается заглянуть сквозь ветви деревьев, чтобы поймать небольшую часть пляжа. Я думаю о своей семье. Даже не столько о папе или моем старшем брате, сколько о маме. Я не могу выбросить маму из головы. Она должно быть снова ходит на консультации, чтобы держать себя в руках. В первый раз она обратилась за помощью к психологу, когда ее отец утонул в бассейне, тогда она навещала врача в течение нескольких лет. В прошлое Рождество она сказала мне, что доктор прописал ей какие-то таблетки от беспокойства. Я не должна была усугублять это. Я очень надеюсь, что она посещает доктора. Когда мы вернемся, я… Когда мы вернемся… Разве я дура, если полагаю, что нас спасут? Миранда, кажется, именно так думает. Сколько времени прошло с момента крушения? Это была суббота… потом прошла неделя… теперь вторник. Одиннадцать дней Если бы я была пилотом поисково-спасательных служб, я всё равно бы… Нет. Нет, я понимаю, я бы давно сдалась. Вероятно, что я чувствовала бы себя крайне огорченной и беспомощной перед лицом масштабной трагедии, но в конце концов я пришла бы к выводу, что есть очень небольшая вероятность того, что кто-то смог выжить с разбившегося самолета и все еще может где-то цепляться за жизнь. Но я вернусь домой. Мне очень повезло, что ветки над головой создают нам тень, чтобы не спечься до смерти. Я полагаю, что именно это имеют в виду люди, когда говорят, что они чуть не умерли от солнца. Кроме того, сверху выступает скала, которая в начале дня идеально блокирует солнце. Это мой любимый камень на острове. Печально, я знаю. Я думаю об этом некоторое время. Под «этим» я подразумеваю, как возможно, что мы все еще живы. Насколько было бы абсурдно умереть от голода на этом счастливом маленьком острове? Успеют ли наши тела высохнуть среди скал за то время, когда следующий человек снова ступит на эту землю? Возможно, никто и никогда не узнает, как долго мы боролись за то, чтобы выжить вопреки всему. Моя спина и задница так долго болят, и я думаю хоть кто-то должен знать, что я страдаю прямо сейчас, черт побери! Я была настолько погружена в свои мысли, что совсем не заметила приближение Миранды, и поняла, что она находится в непосредственной близости только, когда внезапно начало покалывать мой обнаженный живот. Миранда опускается на колени рядом со мной, ее силуэт блокирует солнце. Моя доблестная спутница Миранда, которая не изменяет себе и совершает то, что и всегда: идет напролом и делает всё, что ей угодно, доводя всех до чертиков, в данный момент — меня. Она в очередной раз делает с моим телом всё, что ей вздумается. Я стараюсь быть как можно вежливее: «Добрый день». Миранда осторожно кладет снятую повязку из джинсовой ткани в сторону. Она отвечает молчанием, показывая мне миниатюрную черную бутылочку. Я хмурюсь на это. Этикетка чисто белая, чернила давно смыты. «Миранда, это… виски?» «Андреа, не двигайся», — приказывает она без всякого намека на сочувствие, а я немедленно начинаю уклоняться от нее. «Миранда, подожди, что э…» На ее лице нет никаких эмоций, она молниеносно открывает бутылку и опрокидывает ее, позволяя медной жидкости течь прямо в мою слабо зажившую рану на животе. Я еле сдерживаю визг, и вместо этого подавляю его до хныканья. Боже… Это… чертовски… Больно. Как будто тонкого слоя недавно зажившей кожи больше не существует. Такое ощущение, что алкоголь проникает прямо в мои мышцы и органы, сжигая и опустошая их. «О, боже, какого черта, Миранда?!» Мои глаза горят, наполняясь водой, я неистово моргаю. Я не заплачу. Я не заплачу. Я закрываю свою рану руками, на случай, если у Миранды где-то припасена вторая бутылка. Жесткие глаза Миранды сужаются. «Пожалуйста», — отвечает она, не без типичного укола издевательства. Затем она уходит по другую сторону костра, отбрасывая пустую бутылку в сторону. «Уверена, у вас есть веская причина для того, что вы только что сделали, Миранда, поэтому я собираюсь простить вас и не убить во сне сегодня вечером». Миранда смотрит на меня сердито, но не злобно. Насколько я успела изучить язык ее мимики за год, это означает, что она смущена и одновременно недовольна, что смущена. По ее выражению я понимаю, что вполне возможно, она не ожидала от меня подобного ответа. Она нерешительно пожимает плечами и дарит мне крайне раздраженный взгляд, точно указывающий, насколько ей не нравится мое негодование. «Ковбои делали это все время», — говорит она мне, и я предполагаю, что этим она оправдывает то, что только что сделала со мной. «В кино, Миранда», — я произношу её имя, как проклятие, а затем стону. «Это лучше, чем ничего не делать, — огрызается она в ответ, — в случае, если ты не заметила, это единственное, что мы можем сделать на данный момент». «Я в порядке… я понимаю для чего вы это сделали, честно, я просто хотела бы, чтобы вы…» Я замолкаю, все еще пытаясь решить, на что я больше злюсь: на ее постоянное отношение ко мне не как к человеку или на её изнуряющий вид жертвы, когда я потребовала объяснений. Ковбои делают это все время. Мерси. И при этом меня раздражает, что ей удается выглядеть так… хорошо. Отсутствие обуви, косметики и работающей стиральной машины, в лучшем случае, оказало незначительное влияние на стремление Миранды поддерживать достойный внешний вид. Я хочу повалить её на землю рядом со мной и растереть грязь с песком по всей её одежде. Растрепать её волосы. Заставить ее выглядеть так же ужасно и безнадежно, как я сама. Но я этого не делаю. «Просто… просто спросите у меня в следующий раз», — вздыхаю я, и сдаюсь, закрыв глаза рукой.

***

Уже поздний вечер (час, который можно было бы назвать часом ужина), и я до сих пор не понимаю, почему я злюсь на нее. Прошлой ночью Миранда предприняла действия, которые, скорее всего, спасли мне жизнь. А я сказала спасибо? Если даже да, я не помню это. Может она ожидает благодарности? Может в этом причина ее грубости этим утром? Прошлая ночь оказалась худшей в моей жизни… но, возможно, это могла быть одна из последних моих ночей, если бы не действия Миранды. Я должна показать ей свою благодарность. Я не могу поверить, что была настолько поглощена собой, что даже не поблагодарила женщину, которая спасла мне жизнь. Дважды на самом деле. Я поблагодарила ее всего пару раз, один — за чипсы, и второй, когда она однажды давала мне воды. В обоих случаях она вела себя так, будто ничего от меня не слышала, или я банально прокомментировала погоду. По-видимому, Миранда была выше таких вещей, как признание благодарности от своей бывшей помощницы. Но даже если это не имеет значения для нее, это важно для меня. Я хочу исправить положение до захода солнца. «Миранда?» Как обычно, она не отвечает, где бы она сейчас ни скрывалась. Если бы она, как сейчас я, застряла на спине, не в силах должным образом осмотреть окружающий мир, могу представить, как она взбунтовалась. К счастью для Миранды, я выше этого. «Я хотела сказать спасибо за то, что вы сделали прошлой ночью. Это было невероятно смело, и я благодарна. Честно говоря, вы, вероятно, спасли мне жизнь, и мне жаль, что я до сих пор не поблагодарила вас за это». Миранда ужасно тиха в том месте, где она от меня скрывается. Я не слышу от нее ни звука. Тогда я поворачиваю голову влево. Я не вижу Миранду в её маленьком укрытии, но несколько следов идут от лагеря в сторону пляжа. Понятно. Миранда давно ушла, конечно же, не удосужившись ничего сообщить мне о своём местонахождении. Должно быть, я была слишком поглощена своими мыслями, чтобы заметить её выход. Я бросаю камень в том направлении, куда ведут следы. Я ненавижу этот остров. Я хочу есть. Я проверяю небо, которое проглядывает сквозь листву наверху. На нем нет ни облаков, ни самолета. «Ты напоминаешь мне идиотку, которую я однажды уволила, — Миранда закатывает глаза, и откусывает большой кусок от сочного зеленого яблока. — Я позволила тебе лететь со мной на самолете, а теперь посмотри, где мы». Я смотрю вокруг — мы под водой и тонем, как тяжелый груз. Возможно, потому что мы очень тяжелые с нашим грузом… или, по крайней мере, я. У Миранды в руках только яблоко. Почему я держу штангу? «Разве вы не должны были нести одну из них тоже?», — спрашиваю я несчастно, указывая на свою штангу. «Ну, мне пришлось захватить что-нибудь поесть, пока мы тонем, — объясняет она, снова закатывая глаза на мою глупость. — Я говорила тебе принести стейк, но вместо этого ты притащила эту нелепую вещь». Я должна признать, что штанга вместо стейка — ошибка новичка. «Андреа». «Не могу поверить, что я забыла стейк», — пытаюсь сказать я, но вокруг появляются только пузырьки. Мы тонем быстрее. Мой желудок сжимается, но Миранда остается невозмутимой. Ее волосы и одежда идеальны даже под водой. Она спокойно откусывает еще один кусок яблока. «Андреа, проснись», — настаивает она, делая еще один укус. «Нет, — говорю я, — я поняла, почему я не принесла стейк. Вы не можете есть стейк под водой». «Проснись!» Водный мир грохочет и рушится, когда я молниеносно вырываюсь из океана. Я моргаю, и вдруг бледное лицо Миранды и жестокие глаза предстают передо мной. Пальцы Миранды глубоко врезаются в мои плечи. «О чем ты думала?» — злобно спрашивает Миранда. «Что?» — переспрашиваю я, слишком ошеломленная ее внезапным гневом, чтобы сформулировать любое предложение, более ясное, чем односложный вопрос. «Как ты могла заснуть, пока меня не было, Андреа, разве ты не понимаешь, насколько это опасно?» «Нет. Что? Как?» «Подумай об этом! — огрызается она. — Ты могла задохнуться от собственной рвоты, лежа на спине. Все это знают, все про это говорят!» Я никогда не слышала, чтобы кто-то говорил про это. Моя голова кружится. «Мне… мне приснился сон, что мы тонули под водой, а вы ели яблоко, и я должна была приносить стейк, но вы не можете есть стейк под водой…» Миранда отпускает свою смертельную хватку, наконец давая мне расстояние, которое мне нужно, чтобы свободно дышать. «Мне плохо», — добавляю я. Все вокруг меня кружится, моя голова похожа на маленькую игрушечную машинку на одной из тех гоночных трасс, которые заставляют машину переворачиваться вверх колёсами. Рука Миранды ложится на мой лоб, она глотает и хмурится: «У тебя нет температуры». Я замечаю, что ее губы сухие. Она бледнее, чем должна быть. «Вы должны выпить немного воды», — говорю я ей. «Продолжай спать», — приказывает она. Абсурд, свойственный этому разговору, заставляет мой глаз дергаться. «Хорошо, тогда можно мне воды, пожалуйста?» — с надеждой спрашиваю я, указывая головой на сухую бейсбольную кепку, которая теперь просто недосягаема. «У нас нет воды». Миранда поправляет одежду, разглаживая помятость, образовавшуюся из-за влажности и резкого ветра. Несмотря на то, что я замечаю в ней непрестанную, ненасытную потребность всегда делать что-то продуктивное своими руками, глаза Миранды встречается с моими. По иронии судьбы, ее глаза сейчас имеют точный оттенок ледяного стакана воды… или, может быть, это мое подсознание так шутит со мной. Как по телевизору, когда голодный человек начинает видеть всех людей в образе говорящих гамбургеров и хот-догов. До этого острова, в Подиуме, я никогда бы не посмела встретиться глазами с Мирандой Пристли больше секунды или двух. Я никогда бы не смогла изучить их цвет, или увидеть их тусклыми, безнадежными или даже обеспокоенными чем-то более, чем приближающийся крайний срок печати номера. Теперь, когда у меня есть привилегия, я не могу сказать, что мне это нравится. Тогда я не могла представить себе ничего более кошмарного и достойного панической атаки, чем крайний срок сдачи номера в печать, когда Миранда Пристли дышала всем в спину, увольняла без раздумья всех, совершивших какую-нибудь оплошность сотрудников. Время от времени она предъявляла невозможные требования и выбрасывала тысячи долларов в одно мгновение из-за любого платья, которое заставляло ее губы сжиматься. Но даже в те напряженные дни, Миранда не проявляла ни малейшего страха. Это должно меня ободрить. Итак, у нас нет воды. Все в порядке. Мы можем обойтись без нее как минимум три дня. «Откуда у нас была вода раньше?» Миранда скрещивает руки: «Шел дождь. Я повесила полиэтиленовые пакеты, чтобы собрать воду». Кажется, нас обеих посещает одна и та же мысль, когда мы одновременно бросаем зловещие взгляды на просторы чистого голубого неба над головой. Страх растет в моих глазах, глубоко врезавшийся, словно гвоздь, забитый прямо в мой мозг. «Спи», — повторяет она. К тому времени, когда наступает ночь, я уже хорошо выспалась, и теперь я имею счастливую привилегию быть бодрствующей, когда солнце исчезло и остров остыл настолько, что я начинаю сильно дрожать. Это первая ночь здесь, когда я в полном сознании. Миранда так же не спит, как если бы она выпила десять чашек Starbucks. Вместо того, чтобы укрываться в своем излюбленном месте, она переместилась ко мне, ближе к огню, и теперь сидит от него на расстоянии трех футов, прижав колени к груди, и завернувшись в пальто, которое она обычно использует вместо подушки. Услышав, что я проснулась она бросает мне свернутый кусок ткани, которая разворачивается в виде мятого мужского пиджака, когда приземляется на моих коленях. «Используй это». Я благодарно киваю. Что-то твердое и по ощущениям пластиковое, трется о мою кожу, когда я кутаюсь в огромный, а также чудесно сухой пиджак. Я легко определяю источник своего дискомфорта, проводя руками по внутренней и внешней стороне: пластиковая табличка прикреплена к передней части блейзера. Я всматриваюсь в нее, держа под углом, чтобы поймать свет от огня. Это бейджик. Деррик. Миранда тяжело сглатывает, пристально глядя, как я разглядываю маленькую именную бирку. «Я не видела этого, — ее голос неожиданно хриплый. — Разреши…» Миранда поспешно перебирается ко мне, наклоняется и перебирает тонкими пальцами внутреннюю часть пиджака, пытаясь отцепить булавку и снять криво прикрепленную табличку с фамилией с темно-синей мужской униформы. «Что-нибудь выпить, мэм?» Филиппинский мужчина аккуратно ставит чашку с водой без льда на поднос Миранды. «Не буди ее, — говорит Миранда. — Позволь ей спать». Миранда благоговейно помещает бирку с именем между нами, и снова смотрит на огонь. «Не думаю, что мы сможем жить здесь вечно, не так ли?» — спрашиваю я. «Если только на этом острове нет огромного количества еды, которую мне еще предстоит найти… — сарказм Миранды обрушивается на меня. — Нет, Андреа. Думаю, нет». Гладкая кожа вокруг ее губ с отвращением морщится, когда она оглядывается в мою сторону. Как она должна ненавидеть это место, вдали от своих дочерей и жизни, которую она может контролировать в каждом её аспекте своей нерушимой силой и волей. Как она должна ненавидеть меня за то, что она привязана тут ко мне. «Скажи мне, что ты думаешь», — внезапно требует Миранда. Я кусаю губу. «Скажи мне», — говорит она снова, так же требовательно, но на этот раз в ее тон просачивается нота беспокойства, вероятно непроизвольно. «Полагаю… полагаю… я думаю…» Я её бремя. Я думаю, что её шансы выжить были бы лучше без меня. Хотя наши шансы никогда не были слишком впечатляющими с самого начала. Потому что, черт возьми, мы все еще здесь! Где наше спасение? «Я даже не знаю, о чем думаю, — заканчиваю я хмуро. — Просто так трудно поверить, что никого не было… Я имею ввиду, никто не пришел за нами», — добавила я шепотом. «Хм». «Единственное, о чем я могу думать, — продолжаю я, — это то, что они спасли остальных. Всех тех людей, которые были в воде в спасательных жилетах. Но нас не было среди них. Поэтому все наверно полагают, что мы погрузились на дно океана с остальными несчастными…» Я вспоминаю те напряженные секунды, когда я проплывала мимо полдюжины людей, все еще сидящих на своих местах, опустив головы вниз. Они были без сознания, с волосами, плавающими вокруг их голов. «Однако утешительно думать, что есть люди, которые теперь в безопасности. Они сейчас со своими семьями, где-то там. Едят всё, что захотят». Голодная часть меня добавила это последнее предложение. Возможно, упоминание о семьях действует Миранде на нервы, потому что интерес её к нашему разговору выключается, как выключатель света. Она грациозно поднимается на ноги — так грациозно, как это только можно сделать с босыми ногами и каменистым грунтом под ними — и отступает к своему месту без единого слова. Я натягиваю пахнущее грязью пальто до подбородка, и подбираю под себя ноги, так сильно, как только могу. Мне всё ещё холодно. Я не знаю, на что следует надеяться на завтра. Существует не так много вариантов, на которые можно надеяться. Я соглашусь на всё, что позволит моему животу заживать. Я не возражаю против голода и жажды. Я даже не возражаю против ворчливой компании Миранды, если буду уверена, что нахожусь на пути к выздоровлению, и смогу в скором времени сесть, по крайней мере, не разрывая рану. Я засыпаю, быстро погружаясь в сон. Когда я просыпаюсь глубокой ночью, я не могу вспомнить ничего из этого сна — несмотря на то, что он был очень явным. Кто-то теплый находится очень близко ко мне, излучая тепло, к моему удовольствию. Это Миранда. Она больше не спит на своем обычном месте. Она переместилась ко мне. Ее голова и плечи очень близко к моим собственным. Такое трогательное расстояние. Ее губы сжаты. Я рискую (рискованно, правда?) и кладу свою ладонь на ее такую маленькую руку. Она не возражает. Это больше ради моего комфорта, а не её. Я точно не знаю, когда именно, но снова засыпаю, проваливаясь в тот же самый серый мир сновидений. Я вижу сон о Миранде, сидящей у костра в одиночестве. Слева от нее находится табличка с именем Деррика, справа от нее мое водительское удостоверение. Сон превращается во что-то голубое и туманное, а затем вместо Миранды появляется кремовая сумка Coach. Огонь горит слабо…