The Art of Survival/Искусство выживания

День: 16 Врррррррррррррр. Я голодна. Мои внутренности буквально жжет от этого. Я не могу больше классифицировать то, что я ощущаю, как голод. Еще рано. Огонь превратился в десяток тлеющих угольков. Природа еще не проснулась и все вокруг серого предрассветного оттенка. Миранда свернулась калачиком и спит на боку. Крепко спит. Ее белые волосы длиннее, чем следовало бы, прическа рассыпалась в миниатюрном веере по спасательному жилету под ее головой, пока она дремала. Остров точно такой, каким он был вчера утром и предыдущим утром, всё на месте: суровые скалы и вялые сорняки, глыбы и редкие пальмы. Несколько деревьев, которые склоняются над нами, предлагают не больше помощи, чем обычно, не принося никаких плодов или средств к существованию, кроме их тени. Звук воды звучит громче, чем вчера. Прилив вообще, с каждым днем становимся все ближе к нам. Я полагаю, что уровень моря естественным образом поднимается и опускается все время в течение всего года. Почему я не сплю? Если я так голодна, уж лучше бы я спала, потому что это больно. Может быть, мы съедим ягоды сегодня. Я закрываю глаза. Если я смогу снова заснуть, несмотря на боль в животе, холод и шум, моя жизнь этим утром будет намного лучше. Шум. Вррррррррррррррр. Шум, который разбудил меня. «Миранда». «Хммм», — говорит она и закрывает лицо пальто. «МИРАНДА!» Боль пронзает мой живот, когда я переворачиваюсь на бок, сгребая листья, палки и всё, что можно бросить в умирающее пламя костра. Я скромно кормлю огонь горстью тонких веток, которые немедленно скрываются под тяжестью увесистой коры, со стуком падающих на них. Мгновенье спустя другой кусок коры швыряется в кострище с размаху, откуда-то позади меня. Прежде чем я могу моргнуть, куча палок и коры падает в груду рядом с моей головой. «Продолжай», — призывает Миранда. Она больше не спит, она быстро поднялась, и, проворно сбрасывает очередной деревянный груз рядом со мной. Она спотыкается, бежит босыми ногами по камням, передвигаясь быстрее, чем я когда-либо видела. Я точно знаю куда. На пляж. Вврррррррррррррррррррррр. Шум доносится сверху из-за облаков. Трудно сказать, где кончаются облака, и можно увидеть звезды сквозь столь небольшое количество света. Но там кто-то есть. Определенно. Где-то там. Там шумит маленький самолет, который может спасти наши жизни, если мы сможем заставить пилотов посмотреть вниз. Я подбрасываю более легкие листовые веточки в тлеющие угли, дуя туда, где дерево уже горит красным, и орудую палкой. Мне нужен большой-большой костер. Я подожгу весь этот остров, если придется. Я кидаю в костер также кусочки коры, мокрые и заплесневелые, и они чудесно дымят. Затем толстые палочки и изо всех сил дую. Я слишком близко к огню и пряди моих волос становятся опалены, так как с каждым разом огонь становится все выше. На улице все еще практически ночь. Они должны увидеть этот сигнал, если они смотрят вниз. В порыве вдохновения я подхватываю длинную палку, зажженную с одной стороны и машу ей над собой звездам. Если и это не сработает, мое сердце расколется надвое. Где они находятся? За каким облаком? Я буду махать этой палкой, пока мои руки не упадут в изнеможении. Мне все равно. «Посмотрите вниз, — думаю я. — Пожалуйста. Посмотрите на меня». Звук двигателя прерывается, шум постепенно пропадает — возможно, в более густом облаке. А я все продолжаю махать палкой, когда огонь достигает моей руки по длине дерева и кусает костяшки пальцев. Мою руку пронзает вспышка боли. Я перехватываю ветку, не решаясь отказаться от единственной надежды на спасения, которая у меня есть. «Дерьмо!» К тому времени, когда я позволяю себе отшвырнуть палку в огонь, дерево горит почти все от конца до конца. Я все еще могу обнаружить гул где-то за горизонтом, но он быстро исчезает. Бродячий пилот покинул наши жизни так же быстро, как и вошел в них. Через какое-то время появляется Миранда. Она приносит и начинает есть ягоды, которые собирала вчера. Может быть, она считает это утешительным призом. Я слышу как она жует и это делает меня еще более голодной. Огонь затухает. Он слишком быстро стал огромным и быстро поглотил все, что я ему дала. Я лежу на спине. Небо мгновенно становится настолько ярким, что мне больно держать глаза открытыми, но я все равно стараюсь их не закрывать. Мой слух непроизвольно напрягается. Я что-то слышу. Всё утро у меня гудел в ушах шум дразнящего двигателя, но теперь я знаю, что это эхо лишь в моей голове, уловка воображения. Не менее болезненно осознавать, что тот, кто был там, за облаками, не заметил нас и не вернулся назад. Они никогда не преодолевали облачный барьер. Было бы легко цепляться за надежду, что они увидели нас и все же продолжали летать, возможно, сообщив о нас кому-то по радио. Это была бы глупая надежда, потому что любой пилот, находящийся в здравом уме, сделал бы круг, чтобы хотя бы взглянуть еще раз. Я не верю, что кто-то на борту самолета заметил нас или наш крошечный остров. Это не их вина. Тем не менее. Если один самолет пролетел над этим островом, это означает, что в ближайшем будущем есть вероятность дождаться другого. «Надо подождать» еще пару недель или год, в конце концов над нами пролетит еще один самолет. Все, что нам нужно — это только выжить до тех пор и придумать надежный план, чтобы привлечь их внимание. Последнее — легче сказать, чем сделать, как мы обнаружили сегодня утром. Но должен быть способ. Вторым фактом является то, что самолет звучал довольно тихо, и он летел достаточно низко, что мы смогли его услышать, возможно, он был даже двухместным. Это означает, что мы довольно близко к аэропорту. Я не знаю, как далеко могут летать эти маленькие самолеты, но этот остров где-то близко от цивилизации. Но если все же быть честной самой с собой, то у меня кончились любые надежды на спасение еще четыре или пять дней назад. Возможно, с тех пор, как Миранда впервые сказала мне, что мы застряли тут больше недели. Несмотря на это я продолжала упрямо говорить, что нас спасут, полагая что это должно случиться. Конечно, есть большая вероятность… Я допускаю некую возможность… Но мы точно будем голодать. У нас почти нет еды, у нас полностью нет воды, и наши шансы на выживание невелики. Большая вероятность, что мы с Мирандой умрем. Но есть шанс. И он определенно больше этим утром, чем был прошлой ночью. Знание мешает. Иметь крошечную надежду — это все равно, что читать прекрасную поэзию, строки, которой вы читали однажды, и она держится у вас в голове месяцами, снова снова и снова возвращаются к вам, когда вокруг тишина. Я не могу вызывать в памяти хоть какие-либо стихи. Я копаюсь в своих воспоминаниях, но везде, где я ищу, слова исчезают. Когда я получала степень по журналистике, я могла цитировать десятки стихов, каждый из которых был мне дорог. Я смотрю направо. Миранда лежит с другой стороны огня. С тех пор, как самолет пересек небо, она мало что сделала, кроме того, что вернулась в лагерь и свернулась калачиком под своей курткой. Спасательный жилет покоится под ее головой, словно снова наступила ночь. «Интересно, были ли уже наши похороны, — говорю я тихо, чтобы нарушить тишину, — или только будут». «Какой замечательный ход мыслей». «Может, это и больно, но я надеюсь, что они горюют по нам. Если мы страдаем здесь, другие люди должны быть по крайней мере опечалены. Ты так не думаешь?» «Как твой живот?» Миранда перенаправляет ход моих мыслей, и я не против. «По-прежнему болит, — признаюсь я, — но кажется лучше, чем раньше». Я просовываю пальцы под повязку, ощущая сильно выступающие, но крепкие, рубцы: «Было не так уж плохо поворачиваться вокруг этим утром». Я улыбаюсь про себя от следующей мысли: «Может быть, я попробую сесть завтра». «Хм», — произносит Миранда, и я могу сказать, что эта идея ей нравится. Ей, наверное, уже давно надоело делать всю работу здесь одной. «Мы должны найти способ выжить до следующего самолета, Миранда». «У нас нет воды, — Миранда насмешливо обводит взглядом бесплодные деревья и камни, окружающие лагерь. — Нигде». Я бы не смогла забыть эту неопровержимую правду, если бы даже захотела: «Да уж». «Однажды я читала, что человек может прожить семьдесят два часа без воды». Миранда скептически смотрит на меня: «В прошлый раз, когда ты пила… — она делает паузу, растирая лоб, — около тридцати часов назад. А я более тридцати одного». Никто из нас вчера ничего не пил. Этим утром меня отвлек наш воздушный прохожий, но теперь я осознаю, насколько пересохла задняя часть моего горла. Я инстинктивно глотаю, чтобы увлажнить ту область, но у меня не получается, потому что во рту совсем нет слюны. «Спасибо за этот факт», — с трудом удается выдавить мне пару слов. Я снова смотрю на нее. Миранда кусает губу. Я хмурюсь при виде столь нехарактерного для нее выражения. Как будто она сожалеет о том, что только что сказала. Ну, уже слишком поздно. Спасибо, Миранда, что поставила таймер для яиц на наши жизни. Наступает ночь. Мы провели весь день в тишине. Лежа и не смотря друг на друга. Я уже готова кричать на кого угодно. Не просто на кого-то, а на Миранду. Она здесь единственная. «Расскажи мне, почему ты получила степень по журналистике», — говорит из ниоткуда Миранда. Она садится, и пытается руками причесать свои волосы, которые находятся в беспорядке. Как будто для нее совершенно нормально задавать мне личные вопросы. Я открываю рот, чтобы сказать что-то, прежде чем два слова пронзят мой мозг: «таймер для яиц». Если бы в нашей жизни были песочные часы, последние песчинки вот-вот должны упасть на дно колбы. Я не буду задаваться вопросом, почему она спрашивает. Я не буду спрашивать, почему она хочет это знать. Я не идиотка. Я не буду смотреть дареному коню в рот. «Журналистика…» — произношу я и замолкаю. Я не могу дать Миранде общий ответ, (наподобие: «ради благого дела»), который я даю на собеседовании при приеме на работу или, когда мои родители ставят под сомнение мой жизненный выбор. Она заслуживает большего от меня. «Из газет я узнала о мире за границей Огайо. Журналы показывали мне людей за пределами моего города, которые занимались чем-то еще, кроме работы на заправках и походов в церковь… » Я делаю паузу, глядя на ее реакцию. Она кивает, признавая, что она слушает. «Это сложно объяснить», — говорю я, пожимая плечами. Я не знаю, как описать, почему я так уважала людей, писавших «Rolling Stone» и «Time», и насколько я негодовала на ценности маленького города, которые, как я чувствовала, застряли у меня поперек горла. «А ты? — спрашиваю я. — Почему мода?» «Это сложно объяснить», — говорит она, и больше не произносит ни слова. Миранда скрещивает руки и хмурится, бросая взгляд в сторону пляжа. Пусть даже мои разговорные способности были не на должном уровне, но она сдалась сразу. «Смертельные знакомые» — это термин, который я придумала только что. Это единственное подходящее определение, которое я могу сформулировать, чтобы описать наши с Мирандой отношения. Потому что мы больше не коллеги. Ведь теперь я не работаю на нее. Мы с ней не подруги. Конечно нет. И даже не приятели, что подразумевает больше общения и фактического товарищества. Пособники, помощники, партнеры или островные сожители — также подошли бы. Но Миранда и я — это нечто иное. «Смертельные знакомые» — вот на чем я остановилась. Остров для знакомых? Нет, звучит так, как будто мы в отпуске. Отпуск… Работа — это слово напоминает мне об основной причине, по которой Миранда и я были на борту рейса 2124 на Окинаву. Удивительно, что я не хочу знать эту основную причину. Но все равно мне интересно. Я изучаю Миранду, которая тянется к костру, когда она бросает куски коры в огонь. Она не давала мне никакой информации. Наверное, потому что это может быть чем-то невероятно глупым, и она знает, что я разозлюсь, если узнаю. Если бы я спросила и обнаружила, что Миранда должна была быстро вернуться в Штаты, чтобы свергнуть заговор против себя, я могла бы справиться с этим. Ее карьера была выше всего. Было бы разумно вылететь первым рейсом, чтобы разобраться с этим. Если бы это было что-то другое… что-то, о чем я не знаю, но явно капризным, как сама Миранда, я бы потеряла всякий здравый смысл, который мне все еще удавалось удержать. Я не могу представить ничего более угнетающего или унизительного, чем осознание, что наши смерти связаны с какими-то мелкими проблемами на съемках в Нэшвилле Барберри. Я не буду спрашивать Миранду, почему мы были на этом рейсе. В конце концов, я ценю свое здравомыслие. Как по мне, то я предпочитаю прожить остатки своей жизни в неведении, чем со знанием тривиальности моей собственной судьбы. Потому что это исключит всякую возможность того, что другой самолет пролетит мимо, прежде чем мы умрем от жажды. Надежда все еще жива и бьется где-то очень глубоко в моем сердце, мучительно глубоко. Я бы хотела, чтобы она погасла и оставила меня в покое, но она все еще там, горит и надеется, несмотря ни на что. Трудно сказать, какой сейчас час ночи, но я предполагаю, что около полуночи. Как было бы заманчиво заснуть. Но мое тело определенно не хочет. Ночное небо — это огромная масса звезд. Больше, чем я смогла бы сосчитать, если бы дожила до ста лет. На нем нет дождевых облаков. Или обычных. Вообще ни облачка. У нас нет полуночной росы, выступившей на скудной растительности, которой мы могли бы воспользоваться, чтобы хоть немного увлажнить горло. Как это возможно на острове посреди океана? Мои губы трескаются. У меня такое сухое горло, как будто оно было пропущено через терку для сыра, а затем промыто песком. Мой язык опух и кажется таким тяжелым во рту. У меня не было нужды пописать весь день. В любом случае Миранда была слишком слаба, чтобы тащить меня к кустам. Миранда бодрствует, лежа на спине и смотря в звездное небо в положении, аналогичном моему, только на противоположной стороне от костра. Она не вернулась на свое «место» с прошлой ночи. Она понимает, что я смотрю на нее пару секунд, прежде чем я могу отвести взгляд. «Андреа», — её голос такой же глухой и грубый, как я полагаю и мой собственный. Миранда поворачивается на бок, положив руку под щеку. «Миранда?» Она не отвечает сразу. Я слышу ее поверхностное дыхание. Наконец она говорит тихим голосом: «Поговори со мной о чем-нибудь». Ее глаза тусклее, чем они должны быть, а щеки покраснели от ее близости к жаре, но она не сдвинулась со своего нынешнего места после захода солнца. Миранда просит меня поговорить с ней. Нет, она говорит мне поговорить с ней. Это действие из жалости? Решила ли она наконец проявить раскаяние и принять во внимание мои попытки цивилизованного общения? Если так, она выбрала не лучшее время для этого. Я полагаю, что последнее, чего она хотела бы в состоянии скорби, это сделать что-то, чего она избегала в течение почти двух недель. «Хорошо, — медленно произношу я. — О чем бы ты хотела поговорить?» Миранда жмурится. В конце концов она говорит: «Выбирай сама». «Хорошо, — выдыхаю я. — Э-э…» Миранда терпеливо ждет. Я думаю. Я сглатываю, и боль становится такой мучительной, что я второй раз инстинктивно сглатываю, чтобы успокоить мое горло влагой, но во рту нет слюны. «Мы, гм…- я едва не сглотнула снова. Это сводит с ума, но это все равно что пытаться перестать моргать. Стремление, потребность — это бесконечный грызущий импульс в моем воспаленном мозгу. — Нам нужен план, когда прилетит другой самолет». Веки Миранды закрываются, словно сама мысль о самолете изматывает ее. Слабость ее конечностей и тихий вздох, сопровождающий ее отстранение, посылают сообщение, которое я интерпретирую как полное истощение. Как будто она потратила последние силы. «Я думаю, я могу помочь, завтра. Бьюсь об заклад, я смогу подняться». Ее глаза открываются при этом обещании, сосредоточившись на моем обмотанном животе. Она не проверила его сегодня, но я да. Там все затянулось, новая кожа растет. Место раны красное и неприятное, но барьер против выпадения моих внутренностей все же есть, что уже хорошо. Я думаю, что могла бы перевернуться, если захочу, но в данный момент считаю, что лучше оставить свою рану в покое — так будет безопаснее. Чем меньше я буду двигаться, прежде чем придется, тем больше вероятность, что я смогу в скором времени ходить с меньшими заминками. По крайней мере, это то, что я говорю себе. Я не доктор. Но лучшее, что я могу сделать, это гадать и надеяться. Миранда оценивает меня взглядом: «Ты говорила вчера утром, что завтра попытаешься сесть». «Это было этим утром. Теперь я чувствую себя еще лучше». «Посмотрим», — отвечает она, и в ее ответе есть надежда. Это радует. «Что ты делала сегодня утром, когда самолет летал над нами?» «Я зажгла факелы на пляже, — ее взгляд обращается к темно-синему пространству, которое является океаном. — По кругу острова сообщения из камней на песке. Что мне еще к этому добавить?» Мне требуется пара секунд, чтобы понять о чём говорит Миранда. «Так что, думаю, они либо смотрели вниз, либо нет», — признаю я. Мои уши напрягаются от каких-то звуков похожих на шум двигателя, прежде чем я могу контролировать это. Боже, помоги мне, но я опять разочарована, когда не слышу ничего, кроме звуков прилива, который теперь ближе, чем я когда-либо слышала раньше. Взгляд Миранды все еще упрямо устремлен в сторону берега. Возможно, она сводит себя с ума так же, как и я. «Скажи мне то, чего я не знаю о тебе, Миранда», — говорю я, пытаясь отвлечь ее. Наверное, вот причина, почему она и попросила меня начать с ней беседу ранее. Отвлечение. Она перенаправляет свое внимание на меня и молчит, поджимая губы. Я ошеломлена, когда понимаю, что она серьезно обдумывает свой ответ. «Ты знаешь больше всех деталей о моей жизни, — отвечает она после долгой паузы. — Тебе было бы легче рассказать мне что-нибудь о себе». Я уверена, что мой тусклый взгляд красноречиво отвечает на ее словесный поворот, но Миранда не отстает, добавляя: «Скажи мне какую-нибудь одну вещь». «Я тебе кое-что скажу, — нерешительно соглашаюсь я, — если ты сделаешь то же самое. Одно за одно». «Хорошо. У нас сделка», — она сразу соглашается. Миранда произносит слово сделка, как будто это контракт с дьяволом, который мы подписываем кровью. Акцент, который она делает на этом слове, подразумевает, что теперь, когда она обозначила наше взаимодействие как сделку, оно нерушимо. «Тогда разреши мне подумать…» Я стираю рукой усталость с моих глаз. Становится все труднее бодрствовать, но длительное выдерживание от социальных контактов заставляет меня продолжать функционировать. Миранда так много чего не знает обо мне, но в свете… нашей ситуации… все различные детали и нюансы моей жизни, которые приходят на ум, не существенны. Например, мой любимый цвет имеет значение для кого-либо, кроме меня? Зеленый, и что с того? Миранда прерывает мои мысли. «Скажи мне в первую очередь, что ты сделаешь, если нам удастся вернуться домой». Могла ли она придумать более болезненный вопрос, чтобы задать его мне сейчас? Может проще было пнуть меня в живот? Ответ легко находится, однако. «Я собираюсь съесть очень много еды, — мой желудок сжимается от боли. — Я собираюсь набить себя едой, пока не взорвусь. Буквально». Миранда натягивает пальто на плечи. «Скажи мне, что ты будешь есть», — говорит она. «Тако, — вздыхаю я. — И пиццу. И куриные наггетсы. Я не знаю. Все на самом деле. Боже, я могла бы съесть все дерьмо из некоторых тако». «Тако — твоя любимая еда?» «Нет, — краснею я, — я просто… хочу это. Ну вот, это было похоже на три вещи». «Это было одно, — упрекает Миранда. — Моя любимая еда — стейк». «Я уже знала это, — сглатываю я сухо. Акт все еще причиняет боль, но я достаточно отвлеклась, чтобы не обращать внимания на боль. — Дай мне что-нибудь получше». «Ладно. Лосось». Я знаю ее вторую любимую еду, и я знаю, что Миранда это знает. Но я принимаю это. Это… что бы это ни было… хорошо. «Зеленый», — говорю я, изучая ее реакцию. Она поджимает губы: «Лавандовый». Хмм. «Остаться в живых», — даю я ей название любимого сериала. «Аббатство Даунтон, — отвечает она, не задумываясь, затем хмурится обдумывая мой предыдущий ответ. — Это ужасно иронично». «Неприлично иронично, — соглашаюсь я. — Хотя их остров был намного лучше, чем этот. Даже остров из «Последнего героя» был лучше». Я указываю на безлюдный пейзаж: «У нас даже нет жуков, чтобы их есть. Почему нет жуков? Острова не должны быть столь безжизненными. По крайней мере, хотя бы несколько жуков или еще чего-то». Лицо Миранды искажается: «Я искренне благодарна за их отсутствие». Это простая игра, но она порождает разговор между нами. Это немного неловко, и Миранда выглядит так, как будто она страдает от этого, но удивительно, насколько это насыщает — почти так же, как если бы у меня был кувшин ледяной воды, чтобы его выпить залпом, или чизбургер, чтобы съесть его не жуя. «Мне бы хотелось потратить больше времени на написание статей, чем беспокоиться о поиске работы». «Ммм, — Миранда покидает свое положение, и стреляет в меня лазером своих глаз, затем откидывается на спину, глубоко выдыхая. — Хотела бы я проводить больше времени с Кэссиди и Кэролайн». «Хотелось бы, чтобы я рассталась с бывшим раньше на шесть месяцев, чем это случилось». «Хотелось бы, чтобы я никогда не выходила замуж», — тихо говорит Миранда. Я не знаю, что сказать на это, поэтому я пропускаю это мимо ушей. «Я продолжаю слушать самолеты». Я смотрю на Миранду, чтобы проверить почему она не отвечает. Ее глаза закрыты. Она расслабилась, а ее бледная кожа разгладилась. «Миранда?» Она спит.