Синие тени на синей воде

      Выживание жертв неудачного эксперимента в телах друг друга проходило не так гладко, как хотелось бы. И не то, что бы кто-то рассчитывал на это, нет, однако прелести чужих оболочек и ролей, которые они играли в обществе, радовали подчас не самыми приятными сюрпризами. И если кому-то удавалось относительно удачно вживаться в чужую роль (например, Тине в теле Тесея, которую Треверс припахал к отчётности по поводу парижских беспорядков), то другим в этом плане везло гораздо меньше (например, Криденсу в теле профессора Дамблдора, которого мало того что заставили взаимодействовать с коллегами, так ещё и поставили вести занятия, в которых юноша, откровенно говоря, мало что смыслил). Иных же, вроде Якоба в теле Гриндельвальда, и вовсе пришлось спрятать во избежание нежелательных последствий и лишних вопросов.       Короче говоря, уже к концу самого первого дня нового увлекательного приключения все жертвы этого самого «приключения» желали лишь одного: чтобы затянувшаяся и не совсем удачная шутка Магии как можно скорее закончилась. Но нет.       Вынужденное заточение врагов и союзников в телах друг друга, между тем, длится уже четвёртый день, и Ньют, который даже в теле Нагини не потерял свою исследовательскую натуру, с истинно научным интересом наблюдает за происходящим. Происходящее в ответ одаривает его сомнительными, но крайне любопытными результатами, кануть в лету которым Ньют считает настоящим преступлением.       «Дорогой дневник! — сим гордым званием он окрестил длинный кусок пергамента, скрученный в трубочку. — Теперь я — девушка-маледиктус, страдающая от проклятия, которое рано или поздно навсегда превратит меня в змею — я ещё в первую же ночь ощутил на себе все прелести её превращения. Бедная Нагини, мне её искренне жаль — столько лет страдать от такой адской боли — то, что она не тронулась рассудком и осталась, в общем-то, хорошим человеком, это чудо, иначе не назовёшь. Кроме того, помимо этих проблем у меня, вернее у неё, ещё есть разбитое сердце, которое, вроде как уже и не разбитое, ведь Криденс-то снова рядом. Правда, в теле Альбуса Дамблдора, пока сама Нагини в теле маггла — фантастическое сочетание», — подавив нервный смешок, Ньют нарисовал стрелочку, которую подписал «Якоб Ковальски».       «Якобу из всей нашей компании определённо не повезло больше всех. Как минимум потому, что его закинуло в тело Гриндельвальда — отчего-то (Квинни говорит, что это называют «женским чутьём». Честно говоря, я ещё до конца не понял, как оно работает) я не сомневаюсь, что занимать тело величайшего тёмного мага современности удовольствие весьма сомнительное. Ещё и человеку, изначально напрочь лишенному предрасположенности к магии. Хотя после всего, что он пережил, не думаю, что такая мелочь особенно повлияет на него», — Ньюту очень хотелось хоть как-то успокоить себя, ведь за друга он переживал вполне искренне. Разбитое же сердце и любовь к сладкому не были отнесены им в категорию «проблем» хотя бы потому, что были проблемой насущной как Нагини, так и самого Гриндельвальда, хоть немного заглушить которую и могло то самое сладкое.       «Якоб определённо справляется весьма неплохо. Хотя вчера он чуть не разнёс ползамка всплесками тёмной магии — хвала Мерлину, мне, то есть настоящему Гриндельвальду, удалось унять его, иначе бы авроры и Министерство нас неправильно поняли. Или наоборот», — подумав мгновение, он дописал пометку и нарисовал следующую стрелочку, для подписи которой было, вообще-то, чертовски много вариантов, но Ньют всё же решил ограничиться лаконичным «ГГ».       «Надеюсь, я всё-таки доживу до того момента, когда смогу снова занять своё тело, — Ньют тоскливо посмотрел на выведенную строчку. — Нет, я не беспокоюсь о том, что мой временный «квартирант» как-то навредит ему (хотя если Гриндельвальд скрытый мазохист, то вполне себе может — я не проверял, не знаю). Я беспокоюсь о том, что общение с моими дорогими, но не всегда безобидными зверушками, может закончиться для моего тела плачевно — я очень сильно сомневаюсь, что Геллерту Гриндельвальду известны все тонкости поведения зу-ву или келпи, к примеру. Я честно пытался поговорить с ним об этом, но меня вежливо… ладно, кого я обманываю, очень нецензурно послали по-немецки. Лезть же в теле Нагини к животным также равносильно самоубийству, потому что все они привыкли ко мне… ко мне, а не ко мне к Нагини.       До последнего очень сильно надеялся, что они вместе с Дамблдором не решат вспомнить молодость и выяснить друг с другом отношения… нет, это, конечно, было бы замечательно, я был бы только рад… но не пока они оба в моём теле и теле Тины! — Ньют скорбно вздохнул, продолжая записывать. — Нет, я очень хотел развития наших с ней отношений, но постепенно, поэтапно, как говорится. А теперь, как честный человек я должен на ней жениться… Хотя мне даже в глаза стыдно ей посмотреть! Несмотря на то, что у нас-то с ней ничего не было!» — он хлопнул себя по лбу, закипая от злости. Момент о том, как после бурной ночи, Гриндельвальд гаденько ухмылялся, бросая небрежное «а вы в постели такое же бревно, как и в жизни, мистер Скамандер. Зато ваша подружка очень даже ничего», Ньют тактично решил опустить.       Тину, которая была в теле Тесея, тогда с трудом удалось удержать, дабы предотвратить членовредительство и смертоубийство, а вот сам Ньют едва смог побороть искушение потерпеть боль, перекинуться змеёй и укусить себя… в смысле, Гриндельвальда, за… за что-нибудь, в общем, укусить. «Между прочим, могли бы сказать нам спасибо, — словно в завершение своего издевательства, добавил тогда Гриндельвальд. — Мы избавили вас от долгих прелюдий, ускорив ваши отношения». «Горите в аду», — так и читалось на злющем лице Тесея, и Ньют невольно поймал себя на мысли, что абсолютно солидарен с ним.       В смысле, солидарен с Тиной, конечно, с Тиной.       «Короче говоря, таким образом, личная жизнь наладилась не только у неугомонных стариков, но и у нас», — Ньют вздохнул и отвернул свиток дальше.       «Что касается самой Тины, которой не посчастливилось занимать тело моего брата, то она держится бодро. В принципе, в этом нет ничего необычного, ведь, Мерлин, никогда не думал, что скажу это, но мой брат среди всех «кандидатов» был самым лучшим и адекватным вариантом. Типичный аврор, без проклятий и прочих прелестей — в определённом смысле, я даже рад, что Тине выпало именно его тело. Они, кстати, неплохо поладили и, кажется, понравились друг другу. Не то, что бы меня беспокоило мнение брата касательно женщины, которая мне нравится, но всё равно приятно.       Что же до самого Тесея, то он попал в тело Квинни. Но надо отдать ему должное, держится брат достойно. Хотя и ходит мрачнее тучи и иногда выпадает из реальности — его можно понять, в конце концов, на его глазах погибла возлюбленная невеста, а тут ещё и такая подстава в виде обмена телами. Однако я рад, что он не попал в тело Гриндельвальда, иначе, боюсь, вместе с несостоявшейся невесткой я бы потерял ещё и брата.       Отчего-то мне кажется (опять «женское чутьё», что ли?), что из-за этого ему не так сложно уживаться в теле Квинни — разбитые сердца определённо сближают их в эмоциональном плане. Хотя у Квинни, вроде как, сердце не должно быть разбито, ведь Якоб-то рядом…       В теле Гриндельвальда, который уж точно не захочет жениться на Квинни в теле Юсуфа Камы… Ну да, о чём это я. Разбитые сердца…» — тут Ньют на мгновение отвлёкся, представляя себе эпичную свадьбу самого тёмного мага этого столетия и одинокого темнокожего мстителя. Выглядело это эффектно, а главное, какая прекрасная месть могла бы быть. Он мечтательно вздохнул и снова вернулся к записи.       «Квинни, кстати, в теле Юсуфа Камы чувствует себя не так хорошо, как хотелось бы. Её фантастическая легиллименция осталась при ней, и теперь наши мысли читает не милая девушка-пушинка, а суровый африкано-французский мститель. Не то, что бы перспектива чтения мыслей в принципе была приятной, но всё же. От этого самого мстителя прелестной Квинни также достался неисполнимый Непреложный Обет. Всё бы, конечно, ничего, если бы этот самый Обет по причине невозможности своего выполнения медленно не разрушал тело того, с кем был заключён. Поэтому страданиям бедняжки Квинни я могу только посочувствовать. И понять их», — Ньют неисчислимый раз вздохнул и нарисовал очередную стрелочку, которую подписал как «Юсуф Кама».       «Наш же новый знакомый, между тем, в Хогвартсе чувствует себя тоже не так уж и плохо. Достаточно быстро обосновавшись, он сразу попытался взять ситуацию если не в свои руки, то хотя бы под какой-то свой контроль. Думаю, говорить, что это гиблая идея, когда у тебя под боком Альбус Дамблдор и Геллерт Гриндельвальд, не стоит, да?       Именно поэтому, осознав все масштабы катастрофы, мистер Кама тоже чуть не разнёс полшколы. Потому что подобное пренебрежение очень не понравилось обскуру, спрятанному в теле Криденса, которое ему не повезло занять. Обскур оказался очень ранимым и нежным существом, которого невероятно задевало наплевательское отношение к нему. Криденс в теле профессора Дамблдора лишь стыдливо опускал на это взгляд вниз, а нам пришлось принять во внимание ещё одну темпераментную личность.       Хогвартс точно не доживёт до конца нашего вынужденного заточения», — заключение было, конечно, такое себе, но что поделать? Лаконично, а главное по делу — и плевать на несколько веков беспрерывного потока подростков-учеников — такое потрясение для школы было в разы страшнее.       «Что до Криденса, то, похоже, он среди нас всех недоумевает больше всего. Во-первых, мальчик до сих пор так и не выяснил, кто же он такой на самом деле (мы ведь все прекрасно понимаем, что во всём том бреду, который ему наговорил мстительный Гриндельвальд, нет ни капли правды). Во-вторых, череда потрясений за последние несколько дней для него была наибольшей — начиналось всё с того, что он был безродным ребёнком, предположительно потерянным братом Литы, тем, кого должен был убить мистер Кама, а закончилось тем, что Гриндельвальд наплёл ему про родство с Дамблдором, в тело которого его и закинуло. В общем, бедный Криденс, я ему искренне сочувствую — с такими потрясениями и обнаружившимися родственниками ему точно в жизни будет не скучно, — Ньют хмыкнул и мстительно дописал: — Один только «брат» со своим любовником чего стоит.       Кстати, о «брате». Мне кажется, среди нас всех он единственный, кто чувствует себя абсолютно прекрасно и как всегда извлекает выгоду из своего положения, — Ньют помрачнел, вспоминая любовные похождения своего бывшего профессора и Гриндельвальда. — Не удивительно, что он наслаждается всем происходящим и активно налаживает личную жизнь, — «и не только свою» — так и хотелось дописать Ньюту, но он воздержался. — Ещё бы, он ведь занимает тело самой прекрасной, самой доброй, самой милой женщины на свете — это был бы не Дамблдор, если бы не воспользовался этим в своих интересах!» — Ньют в сердцах так крепко сжал перо, что оно треснуло, сломавшись пополам.       Он тяжело вздохнул, тоскливым взглядом пробегая по написанным строчкам. «Быстрее бы всё это закончилось, и мы вернулись в свои тела», — подумал он, поднимаясь со своего места. И словно по команде перед глазами всё потемнело, и знакомые ощущения захватили его с головой.       В себя Ньют пришёл в кабинете Защиты от Тёмных искусств, страстно целуясь с Тиной. Осознав всю прискорбность ситуации, он резко отскочил в сторону. Судя потому, как отскочила Тина, в своём теле была и она. — Ньют? — недоверчиво глядя на Скамандера, всё-таки уточнила она. — Тина? — кивнув, задал встречный вопрос он. Тина кивнула. — Слава Мерлину, этот кошмар наконец-то закончился, — Ньют облегчённо улыбнулся, запуская пальцы в свою растрёпанную чёлку. — И я даже вернулся в целое тело, — пробормотал уже тише и себе под нос, при этом нервно посмеявшись.       Патовая ситуация разрешилась блестящей, хоть и немного… ладно, много, очень много, странной победой «белых».