Синие тени на синей воде

      Внутри него всё закипает от ярости. Он скалится, словно хищник, что вот-вот накинется на свою жертву и раздерёт её в клочья. Та, однако, вовсе не боится и отвечает ему спокойным уставшим взглядом голубых глаз. Взглядом, в котором воедино смешивается всё: горечь, боль и сочувствие. Он тихо рычит и из последних сил пытается податься вперёд, лишь бы только убрать с чужого лица это выражение вселенской скорби — уж лучше пусть на нём будет презрение и ликование, чем искреннее сожаление и печаль утраты.       Тело его дёргается скорее на инстинктах, он резко рвётся вперёд — на лице недавнего противника не дрожит ни один мускул. Чужие сильные руки выламывают его собственные и грубо придавливают к земле, заставляя щекой коснуться грязного холодного асфальта. Что ж, это тоже неплохо — лишь бы только не видеть этого одновременно самого желанного и самого ненавистного человека.       Его запирают в клетке, обрекают на вечное заточение, томление в четырёх стенах. Он словно загнанный зверь мечется по ней, в нервном непостоянстве то и дело переходя из комнаты в комнату старинного замка, который ему за столько лет и так осточертел до оскомины.       Штаб-квартира для его последователей и тюрьма для его врагов дивным образом превращаются в его собственную тюрьму, покинуть которую ему суждено, согласно приговору, лишь ногами вперёд. Он смеётся мрачным смехом, который эхом отлетает от старых каменных стен, и ярость в груди вырывается мощным всплеском магии, разносящим комнату в прах.       Запереть его, человека, держащего в руках Вечность, в какой-то жалкой каменной коробке? — не бывать этому никогда!       «Ты слишком переоцениваешь себя, Альбус, и слишком недооцениваешь меня», — он щерится, щурит разноцветные глаза — хищный зверь делает резкий рывок, набрасываясь на свою жертву, и…       Промазывает. С мрачным осознанием понимает, что сам недооценивает её и, поджимая хвост, в гордом одиночестве убирается восвояси.       В то время как очередная попытка бегства снова заканчивается неудачей.       С каждой неудачей его запал всё больше и больше угасает. Ярость вымещается на крепких щитах, не дающих ему покинуть свою клетку, и постепенное принятие смирением закрадывается в душу.       Месяцы с ленивой неспешностью сменяют друг друга. Угрюмой серостью и медленно убивающим одиночеством зависают под потолком, отдаются унынием и апатичной ленью, единственным спасением от которых являются книги. Его библиотеку практически не трогают. Чистят лишь немного, изымая «особо опасные» экземпляры. Он криво ухмыляется себе под нос и долгим равнодушным взглядом скользит вдоль стеллажей, выбирая себе собеседника на сегодня.       Книги единственные, что не дают ему окончательно сойти с ума от скуки и одиночества, однако и они когда-нибудь закончатся. Он, правда, старается пока что об этом не думать, с головой окунаясь в мир пыльных страниц и чернильных строк. Из которого его безбожно и нагло вырывает чужое присутствие.       Он напрягается, ничем себя не выдавая. Едва заметно щурит глаза, отрывая их от книги, и прислушивается. В его тюрьме, кроме него, больше никого нет — ни человека, ни привидения, ни домового эльфа, — его палачи с низменным ликованием придумывают ему самое унизительное наказание и с дотошностью проверяют, чтобы оно было выполнено. Его также запрещено кому бы то ни было навещать, а вся еда и вещи первой необходимости появляются всегда сами по себе и только в строго отведённое время.       А потому присутствие незваного гостя, рискнувшего нарушить запрет и — более того — сумевшего пройти сквозь мощные чары, как минимум, интригует. И поднимает внутри волну дремлющей ярости, стоит чужаку показать своё лицо.       «Ну разумеется», — Геллерт скалится хищно, предупреждающе, сверкает разноцветными глазами, когда видит перед собой высокую фигуру Альбуса Дамблдора. — Что, пришёл лично убедиться в унизительности моего наказания? — Геллерт говорит тихо и вкрадчиво. — Насладиться своей победой на моих костях? — Альбус морщится от этих слов, как от зубной боли, и смотрит в ответ абсолютно несчастным взглядом. — Зачем ты это говоришь? Ты ведь прекрасно знаешь, что это неправда, — в его голосе и на его лице искреннее страдание, и оно доставляет Геллерту низменную эгоистичную радость.       Но всё равно не может в полной мере заглушить обиду и клокочущее раздражение. — Тогда, какого нахцерера*, ты притащился сюда?! — он повышает голос, и тот начинает звенеть от нескрываемой бури, поднимающейся в груди с новой силой. — Думаешь, я нуждаюсь в твоей жалости, в твоём сожалении? Думаешь, я оценил твоё благородство и милосердие?! А шиш тебе, милый, ничего этого нет! — рявкает громко, и ментальная магия, в которой он всегда был силён не меньше, чем в палочковой, поднимает в воздух лежащие на столе книги.       Они, гневно хлопая страницами, как крыльями, рванули на Альбуса, и тот, не желая отвечать, только и мог, что уворачиваться от них. — Геллерт, послушай… — он беспомощно посмотрел на собеседника, но тот и не думал слушать, вместо этого взрываясь с новой силой: — Лучше бы ты убил меня! Но нет, милосердный Альбус Дамблдор не может просто взять и убить своего врага! Вместо этого он великодушно оставит ему жизнь, но превратит её в жалкое существование, что в разы хуже смерти! — книги заканчиваются, и Альбус выдыхает с облегчением.       Лишь для того, чтобы в следующий миг получить ощутимый удар в челюсть. — Ты чёртов эгоист, Альбус! Ты знаешь, сколько мне предстоит гнить в этом месте, где даже просто поговорить не с кем?! — Геллерт бьёт ещё раз и хочет ударить ещё, но Альбус перехватывает его руку. Пытается вырваться и нанести ещё какое-нибудь увечье, но противник уворачивается.       Отпускает руку из захвата и отходит назад. Смотрит нечитаемым взглядом и исчезает прежде, чем Геллерт успевает ему ещё хоть что-то сказать или сделать. Гриндельвальд в ответ скалится, и остатки невыплеснутой ярости срываются на подвернувшиеся под руку чернила. — Жалкий мерзкий трус! — пузырёк с чётким звоном разбивается о стену, оставляя на ней чёрные следы, и Геллерт смотрит на них, тяжело дыша и не зная точно, кого из них двоих характеризуют последние слова.       Раздражение медленно уходит, и на его место вновь приходит пустота и равнодушие.       До тех пор пока сова не приносит первое письмо.       Косой ровный почерк он, конечно, узнаёт мгновенно. Рычит сквозь стиснутые зубы, и запечатанный конверт в мгновение ока вспыхивает в его руке, обращаясь пеплом. Геллерт равнодушно стряхивает его прямо на пол и, разворачиваясь, выходит из комнаты, продолжая слоняться по пустынным коридорам замка, слишком огромного для одного обитателя.       Следующее письмо приходит спустя неделю, и его ожидает такая же участь, что и первое. Что и ещё с десяток, а то и больше — Геллерт уже давно сбился со счёта — последующих.       Он сидит в заточении ровно год — сегодня тот самый день, когда его посадили в клетку. Ещё с ночи идёт дождь, и под конец дня он превращается в настоящую грозу с громом и молниями, и мерно шумящей стеной ливня — это единственное оправдание тому, что он задерживает у себя вымокшую и уставшую маленькую бурую совушку, сжимающую в клюве белый конверт. — Отправишься домой утром, когда гроза уймётся, — он бросает слова небрежно, но аккуратно поглаживает умную птичку под клювом. — А я, так и быть, возможно, даже напишу твоему хозяину ответ, — добавляет тише и себе под нос, лёгким движением вскрывая конверт.       Скука смертная и серое уныние, лишь они побуждают его прочитать послание — так Геллерт, по крайней мере, пытается убедить себя. Пробегает глазами по исполненных отчаянной надежды и усталого сожаления строках и кривит губы в усмешке. Ленивым движением берёт в руки перо и пишет свой ответ.       Просто потому, что ему невероятно скучно.       Именно потому, что ему невероятно скучно, он ввязывается в чужую игру и принимает её правила, поддерживая их. Раз за разом отсылает прилетающих сов, и одинокое серое существование наполняется новым смыслом и озаряется робкими солнечными лучами.       Он почти забывает это чувство нетерпеливого предвкушения, ненавистного ожидания, лёгкого азарта, когда он ждёт ответ на очередное письмо. С иронией вспоминает себя сорок семь лет назад и вновь видит в отражении семнадцатилетнего мальчишку, увлечённого с головой. Скука смертная постепенно рассеивается, а на её место приходит тоска зелёная, и синие холодные тиски сжимают душу острой необходимостью.       Писем становится слишком мало, и Геллерт нехотя признаёт, что хочет увидеть Альбуса вживую. Утопить в нём свою тоску, обнять крепко, так, как он обнимал его последний раз сорок семь проклятых лет назад. Он сдаётся, прячет уязвлённое самолюбие и признаётся самому себе в очевидном.       Он просто безбожно скучает.       «Ну, и долго ты ещё будешь прятаться за стенами своей школы или, быть может, всё-таки соизволишь почтить меня своим визитом?» — Геллерт не может просто так написать «приди ко мне», а потому использует свою излюбленную язвительную манеру, скрывая за ней искреннюю просьбу.       Альбус в ответ смеётся беззвучно, прикрывая глаза и качая головой: в некоторых вещах Геллерт остаётся неизменным несмотря ни на что. — Это так в твоём стиле, — он ухмыляется весело, чуть щуря глаза и лукаво глядя на величественного узника, который лишь фыркает, отворачивая голову. — Я не виноват, что до тебя всё доходит, как до горного тролля, — бросает грубость небрежно, и Альбус пропускает её мимо себя. — Ну знаешь, когда я пришёл к тебе в прошлый раз, ты натравил на меня собрание сочинений Джона Мильтона, а потом и вовсе набросился с кулаками, — иронично выгибает бровь, и на худом лице Гриндельвальда едва заметно проступает бледный румянец. — Ты заслужил тогда, — мгновенно парирует Геллерт, и Альбус всё с той же вежливой иронией соглашается: — О, ну разумеется.       С тех пор Альбус регулярно наведывается к Геллерту. Делает это втайне ото всех — для него это не такая уж и большая проблема, учитывая, что большинство защитных чар он сам и накладывал. Они проводят долгие вечера за беседами, и вместе с Альбусом в одинокую клетку возвращается жизнь. В одинокую клетку и в отравленную застывшим льдом душу — Геллерт заново вспоминает, каково это, когда Альбус просто рядом с ним, и им не надо сражаться и противостоять друг другу.       Лишь говорить, говорить, говорить, переплетая пальцы, держа друг друга в объятиях и обжигая дыханием и сухими горячими поцелуями шею. И линию челюсти, скулы, щёки, веки, до тех пор пока губы не накрывают губы чужие.       Геллерт признаётся нехотя, и внутри него разливается странное тепло: как же сильно ему не хватало Альбуса всё это время. И хотя тот часто покидает его, и Геллерт проводит больше времени в одиночестве своей тюрьмы, чем вместе с ним, он всё равно чувствует себя… счастливым?       Проходят годы, что медленно складываются в десятилетия, но Альбус так и не изменяет своей привычке. Он приходит регулярно в одно и то же время, а иногда, когда выдаётся такая возможность, может навестить его и в не запланированное время. Каждый свой приход он неизменно сопровождает необходимыми Геллерту вещами, о которых тот предварительно пишет в письмах, свежими книгами и газетами и — неизменно — разными сладостями, любителем которых Геллерт, вообще-то, никогда не был. Но которые всегда во время отсутствия Альбуса напоминали о нём.       Гриндельвальд усмехается одними уголками губ и прикрывает глаза, отправляя в рот лимонную дольку.       Вместе с Альбусом в изолированный Нурменгард проникают и хоть какие-то новости внешнего мира. Геллерт ухмыляется презрительно, когда Дамблдор рассказывает ему о новом тёмном лорде. — Неотёсанный невежественный мальчишка, что возомнил, будто постиг величайшие тайны магии и волшебства — какой вздор! Прямолинейный глупец и грубиян, за ошибки которого в своё время должен будет расплачиваться весь мир, — припечатывает жёстко, с холодным пренебрежением.       Альбус в ответ одаривает его долгим странным нечитаемым взглядом, будто задумывается о чём-то очень сильно. — О своих действиях ты тоже теперь так думаешь? — произносит с горькой иронией, также иронично выгибает бровь, а Геллерт молчит, ничего не говоря в ответ.       Впрочем, им это и не надо, ведь они оба и так знают ответ.       Альбус уходит, а Геллерт остаётся. В его тюрьму вновь возвращается покой и тишина, пока за её стенами гремит Магическая война.       Которая заканчивается известием о том, что Волдеморт пал, пытаясь убить годовалого ребёнка. — То есть, хочешь сказать, мальчик не только выжил после Авады, но и спровоцировал гибель Реддла? — Геллерт впервые за многие годы действительно удивлён, а Альбус же странно-задумчив. — Не гибель, нет, — он отрицательно качает головой. — Каким-то образом он лишился тела и сил, но не погиб. Придёт время, и он вернётся вновь. — А что мальчик? — в голосе Геллерта мелькает любопытство, и Альбус улыбается ему в ответ. — Я отдал его на попечение его родственникам, сестре его матери. — То есть из всех преданных тебе людей, опытных волшебников, ты выбрал семейку каких-то жалких магглов?! — удивление в голосе Геллерта смешивается с презрением — даже несмотря на годы заточения и раскаяния, его отношение к людям без магии не меняется кардинально. — Они его родня, — в голосе Альбуса мелькают твёрдые нотки. — Сестра Лили единственный человек, который может поддерживать её магию и гарантировать Гарри защиту. В противном случае, её жертва будет напрасной.       Геллерт в ответ недовольно фыркает, качая головой, и ничего не говорит.       Жизнь магического мира постепенно входит в обычную колею, и мирные годы растягиваются долгим умиротворением, ленивым покоем, неспешной беседой с всё также регулярно проведывающим его Альбусом — Геллерт хмыкает себе под нос, ловя себя на мысли, что, в конце концов, его заточение не такой уж и безнадёжный мрак.       По крайней мере, до тех самых пор, пока своего одиннадцатилетия не достигает Гарри Поттер. — Этот мальчишка — одна сплошная проблема, — Геллерт ворчит, когда Альбус является к нему в Нурменгард посреди учебного года из-за того, что его выгнали из школы. — Ну вообще-то, — тот в ответ лишь философски пожимает плечами. — Чисто технически, это не его вина, что Попечительский совет решил сместить меня с поста директора, — Геллерт одаривает старого друга и возлюбленного красноречивым взглядом, на который сам Альбус одними глазами смеётся в ответ. — Мы оба с тобой прекрасно знаем, с кем это связано и чего ты в итоге добиваешься, — Гриндельвальд фыркает, скрещивая руки на груди, и Альбус, тихо смеясь, обнимает его, бормоча куда-то в затылок: — Можно подумать, тебя что-то не устраивает. — Лишь то, что ты слишком много говоришь об этом Мальчике-Который-Выжил, — Геллерт недовольно прищуривается и всё ещё держит руки скрещенными на груди. — Он всего лишь ребёнок, — Дамблдор тихо смеётся, и смех его отдаёт горечью. — И, к сожалению, единственная наша надежда.       Геллерт ничего не говорит в ответ — он как никто другой знает, насколько прихотливы пророчества и как изобретательная Судьба, что так или иначе приведёт извилистой запутанной тропой к их исполнению.       Он улыбается криво — всё равно ничего сделать не может и помочь ему нечем. Вернее, конечно, есть чем, но кто, кроме Альбуса, поверит ему? Кто, кроме Альбуса, позволит ему вернуться на арену и вступить с наглым юнцом в противостояние? А потому он лишь снова и снова ждёт, когда Альбус придёт навестить его, чтобы разделить с ним собственное одиночество и груз чужой ответственности, давящий на плечи. — Знаешь, Геллерт, иногда мне кажется, что я всё делаю неправильно, — Дамблдор вздыхает устало и не ждёт ответ на свои слова. — Кто знает, — Геллерт ведёт плечами. — Время покажет, — смотрит проницательно и ловит молчаливую благодарность на чужом лице.       Альбус в очередной раз уходит лишь для того, чтобы в следующую встречу принести с собой тревожное известие: лорд Волдеморт вернулся. — Министерство сделает всё, чтобы замять это. Фадж пойдёт на всё, чтобы попытаться удержать власть и видимость того, что ничего не произошло, — в спокойном голосе Альбуса слышится раздражение, и Геллерт прекрасно понимает и разделяет его.       Пока апогеем нарастающего противостояния бюрократии и общественности становится очередное появление Альбуса в Нурменгарде в разгар учебного года. — Знаешь, Геллерт, меня снова выгнали со школы, поэтому, думаю, ты не будешь против, если я побуду у тебя, — Альбус улыбается безмятежно, с благодарностью глядя на огненно-рыжего феникса на своём предплечье. — Опять? Что не так с твоей школой, Альбус? — Геллерт иронично выгибает бровь, лениво глядя на нарушителя его одиночества поверх толстого фолианта, который он читал до этого. — Что ты успел такого учудить на этот раз? — Ну, это долгая история, — Дамблдор улыбается туманно, озорно сверкая глазами из-за очков-половинок, и Гриндельвальд подаётся вперёд. — А у нас впереди куча времени, — парирует с азартным весельем, и Альбус беззвучно смеётся, прикрывая глаза.       Он рассказывает о министерских кознях и об Амбридж, о Гарри и его инициативности и о том, что, собственно, стало причиной его изгнания. Расслабленно вытягивается в кресле напротив камина, и Геллерт, сидящий рядом, возмущённо хмыкает. — Фадж или идиот, или совсем идиот, — резюмирует с нескрываемым сарказмом и с интересом смотрит на собеседника. — Что будешь делать дальше, Альбус? — Конкретно в данный момент наслаждаться внезапным отпуском, который я могу провести с тобой, — он, явно довольный жизнью, задорно улыбается Геллерту, на что тот лишь фыркает по старой привычке. — Не боишься, что пока тебя нет, Реддл попытается сделать свой ход? — Гриндельвальд чуть щурит разноцветные глаза, впиваясь взглядом в Дамблдора. — Или это то, чего ты и добиваешься? — во взгляде мелькает интерес, и Альбус долго тянет с ответом. — Он попытается как-нибудь выманить Гарри и, скорее всего, когда это случится, мне нужно будет вмешаться. Но пока… — Пока ты будешь бездельничать здесь со мной, — Геллерт скрещивает руки на груди, заканчивая фразу за собеседника, и ловит его весёлый взгляд, понимая, что угадал целиком и полностью.       Впрочем, Альбус, конечно, не совсем бездельничает. Он наблюдает, следит внимательно за всем происходящим, оставаясь при этом в тени, никем не замеченный. Однако когда время приходит, он хмурится и тяжело поднимается на ноги. — Это был лучший отпуск в моей жизни, — роняет в излюбленной полушутливой манере, и беззаботная весёлость сменяется на его лице твёрдостью. — Мне пора идти. — Удачи, — Геллерт кивает, и Альбус с тихим хлопком исчезает.       В следующий же раз он приходит спустя три месяца, едва живой и вымученно улыбающийся на недоверчивый озадаченный взгляд старого друга. — Я тут нашёл одну занятную вещицу, — смеётся хрипло, опускаясь в своё любимое кресло. — Это оказался Воскрешающий камень. Тот самый, представляешь, который Смерть подарила Среднему брату, — он закрывает глаза, а Геллерт видит почерневшую обуглившуюся руку, выглядывающую из широкого рукава мантии. — Что с твоей рукой? — он смутно догадывается об ответе, и его изнутри обдаёт ледяным холодом. — Я не удержался, — Альбус выдыхает тяжело и печально. — Мне не следовало этого делать, ведь кольцо давно было проклято… Том превратил его в хоркрукс… — приоткрывает глаза и видит перед собой мертвенно-бледное лицо, с которого вмиг сошли все краски. — Ты совсем идиот, что ли?! На кой чёрт тебе понадобилось надевать на себя это кольцо?! Тебе последние мозги выдуло, старый ты маразматик?! — Геллерт ругается, плохо скрывая беспокойство.       Альбус в ответ лишь тихо смеётся и подаётся вперёд, просто обнимая его. — Ты просто настолько надоел мне, что я решил сбежать от тебя, — он пытается шутить, и Геллерт недовольно фыркает. — Сразу на тот свет, да? — он ворчит, но обнимает его в ответ, крепко прижимая к себе. Замолкает на несколько долгих мгновений, а после тихо спрашивает: — Сколько тебе осталось? — Думаю, около года, — Альбус отстраняется и улыбается. Спокойно и устало, и Геллерт берёт почерневшую руку, внимательно разглядывая её. — Это мальчишка-зельевар сказал тебе? — интересуется хмуро, и в голосе его мелькает ревность. Альбус снова смеётся и лукаво сверкает глазами. — Ты действительно всё ещё ревнуешь меня к каждому встречному, — он качает головой, пока Геллерт высокомерно фыркает и прежде чем успевает что-то ответить, произносит: — Я и сам знаю это. — Я могу попробовать нивелировать проклятие — ты знаешь, мне это по силам, — произносит серьёзно, но Альбус мягко качает головой. Подносит к губам чужие пальцы, осторожно водящие по повреждённой руке, и запечатывает на них лёгкий поцелуй. — Не надо, — выдыхает тихо и прикрывает глаза. — Рука это лишь катализатор — год или что-то около того мне оставался и так, — разноцветные глаза вспыхивают мгновенным гневом и тут же гаснут, видя чужое принятие и смирение. — Неужели ты позволишь мальчишке сделать это? — Геллерт хмурится и явно не понимает, зачем, на что Альбус лишь мягко улыбается в ответ.       Он уходит, и это последний раз, когда Геллерт Гриндельвальд видит Альбуса Дамблдора. Он улыбается горько, и внутри всё отзывается болезненной пустотой, когда печальное известие настигает его.       Альбус мёртв.       Жизнь окончательно теряет свой смысл, и жалкое существование превращается в вереницу серых пустых дней, сменяющих друг друга.       «Мой дорогой Альбус, ты отдал мне всю свою любовь, мне, человеку, который меньше всего этого заслужил. Большую часть моей сознательной жизни ты любил и оберегал меня, ты, что был способен на величайшее волшебство. И всё ради чего? Ради того, чтобы одним прекрасным днём навеки запереть меня в этом замке, а самому быть убитым каким-то сопляком? Мой дорогой Альбус, ты как был наивным дураком, так им и остался», — остатки жалкого смысла существования остаются вместе с утренней совой, и Геллерту кажется, что и его конец пришёл.       Он ждёт встречу с нынешним Тёмным Лордом почти что с нетерпением. Знает, что мальчишка рано или поздно заявится к нему сам. И когда это случается, Геллерт Гриндельвальд ухмыляется глумливо, пока в его голове бьётся всего лишь одно желание.       Единственное действительно искреннее желание в его жизни, которое, наконец-то, сбывается.       Он смеётся ему в изуродованное бледное лицо, что уже давно принадлежит не человеку, но монстру. Сверкает разноцветными глазами, глумясь над высокомерным глупцом, которому никогда не суждено осознать глубоких и самых важных истин — Геллерт знает, что бы тот ни попытался сделать, ему ничто не поможет, и семнадцатилетний ребёнок без особого труда завершит игру, начатую Альбусом.       Лицо Волдеморта искажает холодная ярость, и Геллерт выдыхает с облегчением. Зелёный луч смертельного проклятия несёт долгожданный покой и забытие. Старуха раскрывает свои братские объятия, принимая его, словно старого друга, — он закрывает глаза, на этот раз навсегда.       Лишь для того, чтобы в следующий миг распахнуть их резко и увидеть перед собой смеющееся лицо голубоглазого рыжеволосого юноши, с которым у него впереди целая Вечность и чуточку больше. И ни одной живой души, способной нарушить долгожданное уединение — Геллерт думает, что ради этого всё же стоило претерпеть все муки одиночества и пришедшее ему на смену забвение.       Пока чужие тёплые пальцы ласково перебирают его светлые волосы.