Путешествие по Тейвату

      Утреннее солнце мягко освещало каменные стены Собора Фавония, когда Джинн встретила Максима у главного входа. Его черная роба с металлическими вставками резко контрастировала с белоснежной архитектурой священного места. Джинн, одетая в безупречную форму рыцаря, слегка кивнула, приветствуя гостя.       — Доброе утро, господин Макаров, — её голос оставался ровным, но в глазах читалась настороженность. — Надеюсь, вы хорошо провели ночь?       — Благодарю, госпожа Джинн, — ответил Максим, его тон был вежливым, но в нём чувствовалась ледяная отстраненность. — Ваши гостевые покои… весьма комфортны.       Джинн повела рукой, приглашая его внутрь.       — Тогда позвольте начать нашу экскурсию. Собор Фавония — не просто место поклонения, но и хранитель истории Мондштадта.       Как только они переступили порог, Максим почувствовал знакомое покалывание в висках — слабый отголосок той самой энергии, которую он искал. Его внутренний голос шепнул: «Эхо Декарабиана». Но внешне он остался непроницаем.       — Этот собор был построен после падения Декарабиана, — начала Джинн, указывая на величественные колонны. — Сначала этот собор был построен героями Мондштадта, как их собственный особняк, став аристократическими кланами, правившие Мондштадтом. Но, когда их потомки начали забывать о народе и думать больше о себе, они превратились в тиранов. Особенно на этом фоне выделялся клан Лоуренсов, чья фамилия стала для современных мондштадтовцев нарицательным словом тирана и деспота. Люди не могли терпеть эти века угнетения и восстали против них. Свергнув коррумпированную аристократию, на месте этого особняка люди построили собор, где мы молимся Барбатосу, нашему Анемо-Архонту.       Максим внимательно слушал Джинн, смотря на церковные витражи. Максим был светским человеком, но интерес к мифологиям и другим религиям от этого не пропадал. Это напомнило Максиму о его дружбе с Конвивором, а точнее, когда он ушёл, подарив несчастному парню разные религиозные писания и легенды. Некоторые витражи имели изображение ангела, создавая в мыслях Максима образ его наставника Нафанаила. И хотя сейчас его покровитель — Повелитель Тьмы, Максим не забывает о своём первом наставнике. Именно Нафанаил сделал так, чтобы идеализм Максим не сломался, несмотря на суровую реальность.       Солнечные лучи, проникая сквозь витражи Собора Фавония, рисовали на каменном полу причудливые узоры из света и тени. Джинн шла впереди, её шаги мягко отдавались эхом под высокими сводами. Максим следовал за ней, внимательно оглядывая интерьер — высокие колонны, украшенные лепниной, алтарь, увенчанный символом Барбатоса, и вездесущее ощущение святости, которое, впрочем, не вызывало у него трепета, но и не раздражало.       — Здесь хранится не только вера, — сказала Джинн, остановившись у бокового придела, где горели свечи. — Здесь хранится память. Память о том, как Мондштадт обрёл свободу.       Максим кивнул, не отводя взгляда от одного из витражей, где был изображён ангел с развевающимися крыльями и лирой в руках.       — Свобода… — тихо повторил он. — Иногда она требует большей цены, чем простая тирания. Но может ли свобода превратиться из дара в проклятье?       Джинн на мгновение замерла, но не стала развивать тему. Она уже поняла: этот гость — не просто странник. В нём чувствовалась глубина, скрытая под слоем вежливой отстранённости.       Внезапно из бокового прохода раздался веселый смех, и перед ними появился молодой парень в светлых одеяниях дьякона. Его светло-розовые волосы были слегка растрепаны, а в руках он держал стопку нот.       — О, магистр Джинн! Как раз вовремя! — воскликнул он, не обращая внимания на формальности. — Я как раз готовил хор к сегодняшнему выступлению, и…       Он замолк, заметив Максима. Его взгляд, полный искреннего любопытства, остановился на госте.       — Простите мою невоспитанность, — улыбнулся дьякон, кланяясь. — Я Далия, дьякон Церкви Фавония и представитель Анемо Архонта.       Он протянул руку Максиму. Тот на мгновение замер — не из подозрительности, а от странного ощущения дежавю. В глазах Далии читалась та же лёгкость, что и у Конвивора, его старого друга: беззаботность, приправленная глубоким пониманием мира. Только вот у Конвивора за этой лёгкостью скрывалась сила, а у Далии… Максим не мог определить, что именно, но оно было светлым, Или, по крайней мере, искренним, пусть и наивным.       Максим слегка сжал руку Далии, чувствуя тепло живого человека — нечто, к чему он давно привык, но что по-прежнему вызывало у него странное ощущение. Его пальцы, скрытые под черными перчатками, осторожно ответили на рукопожатие.       — Рад знакомству, дьякон Далия, — произнес Максим, его голос был спокоен, но в нем чувствовалась легкая нотка удивления. — Ты… не похож на тех, кого я ожидал встретить в стенах собора.       Далия рассмеялся, его светлые волосы колыхнулись при этом движении, а в руках зашелестели ноты.       — А что вы ожидали? Суровых монахов с каменными лицами и вечной серьезностью? — Он подмигнул. — Не все дьяконы такие, какими их рисуют в сказках. Иногда даже в этих стенах готического собора можно найти место для улыбки.       Джинн слегка нахмурилась, но не вмешалась. Ее взгляд переходил от одного к другому, отмечая каждую деталь.       — Далия, — мягко, но с ноткой предостережения произнесла она, — господин Макаров — наш уважаемый гость, и мы должны продолжить экскурсию.       — Конечно, магистр Джинн! — Далия поклонился с преувеличенной вежливостью. — Но разве экскурсия не станет интереснее, если к ней присоединится тот, кто знает каждую тайну этих стен? Я как раз собирался провести репетицию хора. Не желаете ли послушать? Максим почувствовал, как что-то внутри него откликнулось на это предложение. Не сама музыка, а… манера общения. Так же легко и непринужденно говорил Конвивор, когда предлагал ему впервые попробовать свои силы в некромантии. Только тогда это было в заброшенном склепе, а не в священном месте.       Далия широко улыбнулся и повел их глубже в собор, к алтарю, где высокие своды создавали ощущение бесконечности. Его шаги были легкими, почти танцующими, словно он не шел, а парил над каменными плитами пола.       — Видите эти витражи? — Далия указал на окна, через которые проникал солнечный свет, создавая причудливые узоры на полу. — Каждый из них рассказывает историю. Вот этот, например, изображает момент, когда Барбатос освободил Мондштадт от тирании. Максим поднял взгляд. Свет, проходя через цветное стекло, создавал мерцающие тени на его черной робе. В этих тенях он видел нечто знакомое — отголоски той самой силы, которую чувствовал при входе. Эхо Декарабиана. Но сейчас его внимание привлек не древний злодей, а сам Далия.       — Интересно, — протянул Максим, его глаза внимательно изучали витраж. — А что, если бы освобожденные решили, что свобода — это новая тирания? Что если бы они сами стали тем, от чего хотели избавиться?       Далия замер на мгновение, его улыбка стала мягче, менее игривой. В его глазах, обычно полных веселого блеска, появилась глубина, которую Максим не ожидал увидеть.       — Свобода… — повторил Далия, глядя на витраж, где изображённый Барбатос освобождал народ Мондштадта. — Знаете, господин Макаров, свобода — это не конечная точка. Это путь, который мы выбираем каждый день. И иногда этот путь ведёт нас туда, где мы становимся теми, кого сами же и ненавидим.       Максим слегка приподнял бровь. Такие слова он не ожидал услышать от дьякона, выглядевшего как беззаботный юноша.       — Вы говорите так, будто сами прошли через это, — заметил он, его голос оставался спокойным, но в нём звучала искренняя заинтересованность.       Далия рассмеялся, но в этом смехе уже не было прежней легкости.       — Возможно, прошёл. А может, просто слишком много слушаю истории прихожан. Люди приходят сюда со своими бедами, своими страхами и сожалениями. И каждый из них когда-то думал, что свобода решит все проблемы. Но свобода — это ответственность, господин Макаров. И чем больше у тебя свободы, тем больше ты должен думать о том, как её использовать.       Джинн наблюдала за разговором с нарастающим интересом. Она никогда не видела, чтобы Далия говорил так серьёзно. Обычно он был легкомысленным дьяконом, который больше заботился о том, чтобы хор пел вовремя, чем о философских вопросах.       — А если ответственность становится бременем? — спросил Максим, его пальцы непроизвольно сжали край своей черной робы. — Если свобода, которую ты получил, заставляет тебя принимать решения, которые… разрушают тебя изнутри?       Далия подошёл ближе к Максиму, его светлые волосы отбрасывали тени на лицо.       — Тогда, возможно, свобода уже не свобода, а новая форма рабства. Но знаете, что самое удивительное? — Он указал на витраж. — Даже те, кто был порабощён Лоуренсами, имели в сердце крошечную искру свободы. Они могли выбирать, как реагировать на тиранию. Некоторые смирялись, некоторые сопротивлялись, а некоторые… находили свободу в малом. В улыбке друга, в песне, в моменте тишины перед рассветом. Максим почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло. Эти слова напомнили ему о Конвиворе, который учил его видеть красоту в мрачном, находить свет в самой глубокой тьме. Тогда они сидели в заброшенном склепе, и Конвивор говорил: «Максим, даже в смерти есть жизнь. Просто нужно уметь её видеть».       Затем они остановились возле витража, где было изображение Башни Декарабиана, как она горела и разрушалась от восстания. Максим почувствовал «Эхо». Оно подсказывало ему найти это место.       — А что это такое? — спросил Максим, смотря на изображение. Далия подошел ближе к витражу, его светлые волосы отражали солнечные лучи, проходящие сквозь цветное стекло.       — Это Башня Декарабиана, — ответил он, указывая на изображение горящей башни. — Место, где когда-то правил тиран, падший архонт, чье имя теперь произносят шепотом. Его башня была символом угнетения, но и местом великих знаний. После его падения башня была разрушена, и на ее месте построили собор.       Максим внимательно изучал витраж, его глаза словно поглощали каждую деталь. Под его взглядом казалось, что изображение оживает — он видел не просто историю, а ощущал энергию, оставшуюся после падения Декарабиана. Это было то самое «Эхо», которое он почувствовал при входе в собор.       — Знания… — тихо повторил Максим, его пальцы непроизвольно коснулись украшения в виде рогатого черепа на его талии. — Иногда знания могут быть опаснее любой тирании. Они могут превратить свет в тьму, а добро в зло.       Джинн слегка нахмурилась, заметив жест Максима, но не прокомментировала его слова.       — Господин Макаров, — начала она официальным тоном, — в Соборе Фавония мы чтим память о прошлом, но не стремимся к возрождению того, что было разрушено. Мы верим, что знания должны служить добру и свободе.       Максим повернул голову к Джинн, его выражение лица оставалось нейтральным, но в глазах мелькнула искра чего-то… нечеловеческого.       — А если добро и зло не так однозначны, как кажется? — спросил он, его голос звучал спокойно, но в нем чувствовалась глубина, словно он говорил не просто ради разговора. — Что если знания, которые вы называете злом, на самом деле могут спасти тех, кого вы считаете достойными спасения?       Далия, который до этого молча слушал, неожиданно рассмеялся — легким, звонким смехом, который эхом разнесся под сводами собора.       — О, вы меня заинтриговали, господин Макаров! — воскликнул он, складывая ноты в аккуратную стопку. — Знаете, я часто задаюсь тем же вопросом, когда слушаю исповеди прихожан. Один человек считает, что спасает душу, а на самом деле причиняет боль. Другой, наоборот, делает то, что считается грехом, но его поступок приносит добро. Как будто добро и зло — это просто цвета, которые мы наносим на холст своей жизни. Максим посмотрел на Далию, и впервые за время экскурсии в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Этот дьякон говорил так, как говорил Конвивор, когда они впервые обсуждали природу тьмы и света в том самом заброшенном склепе.       Затем Максим решил, что надо немного поделиться о той самой легенде, которую он хотел рассказать.       — Вы когда-нибудь слышали легенду об «Эхе Декарабиана»?       Джинн и Далия переглянулись. Джинн, как магистр, знала об этом только в самых общих чертах, но Далия, как дьякон, мог иметь более глубокие знания.       — Эхо Декарабиана? — переспросил Далия, его голос стал серьезнее. — Это древняя легенда, которую иногда упоминают в старых манускриптах. Но я думал, что это всего лишь метафора…       — Нет, — покачал головой Максим. — Это не метафора. Это реальное явление. Когда народ Мондштадта восстал против своего бога-тирана, его падение было столь яростным, а его гнев столь велик, что сама земля и её артерии впитали в себя отголоски его силы. Эта сила не исчезла, а перешла в иное состояние — не стихийное, а резонансное. Она стала «Эхом», слепком его божественной ярости и боли его народа.       Максим замолчал на мгновение, позволяя своим словам осесть в тишине собора. Он чувствовал, как «Эхо» отвечает на его слова, как будто пробуждаясь после долгого сна.       — «Эхо»… — продолжил он. — Феномен, который проявляется в местах, где страдания того времени были наиболее сильны. В определённое время, при определённых условиях, «Эхо» Декарабиана проявляется — искажая реальность, порождая призрачные бури или оживляя тени прошлого.       Джинн внимательно слушала, её поза стала более напряженной. Она никогда не слышала о таких подробностях.       — А зачем вам это знать? — спросила она осторожно.       — Фатуи, а точнее — Пульчинелла, заинтересованы в аномальных энергетических феноменах как в потенциальном источнике энергии для Снежной, — ответил Максим, повторяя заготовленную легенду. — Господин мэр видит в этом лишь как энергетический ресурс. Но лично меня интересует природа этого явления. Эта мистика… мифология… это ключ к пониманию природы божественного гнева и падших божеств. Он подошёл ближе к витражу, изображающему падение Башни Декарабиана, и положил ладонь на холодный камень стены. Под его черной перчаткой на поясе едва заметно заискрились руны.       — Представьте себе момент падения. Декарабиан, в ярости от предательства, изливает свой гнев на тех, кого когда-то считал своими детьми. Люди, в отчаянии, кричат о свободе, обретая силу в единстве. Эта смесь эмоций — ненависти бога и надежды людей — была настолько сильна, что врезалась в саму ткань реальности. Когда башня рухнула, эта энергия не исчезла. Она… застыла. Как слеза в янтаре.       Джинн слегка прищурилась.       — Вы говорите, что эмоции могут оставить след в реальности?       — Не просто след, — поправил Максим. — Они становятся частью этой реальности. В Ли Юэ было множество богов, проигравших в Войне Ахронтов, чьи останки покоятся в землях Гео-Архонта. Падении Декарабиана — лишь ещё одна страница истории.       — Такие рассказы есть, — признала Джинн. — Но мы считаем их вымыслами или проявлениями стихийной энергии.       — Я так не думаю, — ответил Максим, — Всё же если вы захотите узнать об «Эхе Декарабиана» вам стоит пойти в то место, где стоит эта некогда гордая башня. Но это решать вам. А пока давайте продолжим экскурсию, магистр Джинн.

***

      После того как Джинн проводила Максима до входа в отель «Гёте» с вежливым, но холодным прощанием, она не пошла в свои покои. Вместо этого её шаги уверенно пролегли в сторону Библиотеки Ордо Фавониус. Солнечный свет, ещё недавно мягко освещавший собор, теперь казался ей слишком ярким, слишком простым для той тьмы, что принес с собой чёрный эмиссар.       Воздух в библиотеке был, как всегда, густым и напоённым запахом старой бумаги, воска и пыли. Застывшее время, запертое в переплётах тысяч томов. Джинн прошла меж высоких стеллажей к знакомому углу, где за массивным столом, заваленным книгами и свитками, сидела Лиза. Рыцарь-библиотекарь лениво перелистывала страницу древнего фолианта, но её изумрудные глаза, обычно подёрнутые дымкой скуки, сейчас были остры и внимательны.       — Джинн, дорогая, — томно протянула Лиза, не отрывая взгляда от текста. — На твоём лице написана целая история. И судя по напряжению в плечах, история эта не из приятных. Неужели наш гость из Снежной успел уже натворить дел?       Джинн тяжело опустилась в кресло напротив. Её безупречная выправка на мгновение сдалась под грузом усталости и беспокойства.       — Он не делал ничего, Лиза. Ни угроз, ни требований. Напротив, он был вежлив, почтителен и… информативен. Слишком информативен.       Она подробно пересказала свой разговор с Максимом в соборе, опустив лишь философские отступления Далии. Особое внимание Джинн уделила легенде об «Эхе Декарабиана», которую так уверенно изложил Предвестник.       — Он говорил об этом не как о мифе, Лиза. А как о научном факте. Об энергетическом феномене, резонансном следе, оставшемся после падения тирана. Он утверждает, что «Эхо» проявляется — искажает реальность, порождает призрачные бури.       Лиза наконец оторвалась от книги. Её брови поползли вверх, а на губах застыла лёгкая, заинтригованная улыбка.       — Ну надо же… «Эхо Декарабиана». Я встречала это понятие. — Она откинулась на спинку стула, задумчиво поднеся палец к губам. — В «Хрониках Павшего Шпиля», в апокрифических свитках эпохи аристократии… Упоминания отрывочны, туманны и, как правило, подаются как метафора — эхо народной боли, эхо былой тирании. Никто и никогда не рассматривал это как реальный, осязаемый феномен.       — Может, он просто лжёт? — высказала предположение Джинн. — Создаёт сложную легенду, чтобы получить доступ к нашим руинам.       — Возможно, — согласилась Лиза. — Но, дорогая, для чего? Если он ищет артефакты или источники силы, зачем придумывать нечто столь… эфемерное? Гораздо проще было бы сослаться на желание изучить нашу архитектуру или историю торговли. Нет, это слишком изощрённо для простой уловки.       Она встала и, плавно скользя между стеллажами, подошла к одному из самых дальних и пыльных шкафов. Ловкими движениями она извлекла оттуда толстый том в потёртой коже, с металлическими застёжками, которые с трудом поддались её пальцам.       — «Трактат о снах и тенях Мондштадта», — прочла Лиза название, сдувая пыль с обложки. — Автор — безумный монах, живший сразу после свержения аристократии. Он много писал о «неупокоенных духах» прошлого. — Она открыла книгу на заранее помеченной закладкой странице. — Вот, слушай: «И гнев его, Декарабиана, не утих с падением башни. Он впитался в камни, в самые корни земли нашей. И в ночи, когда ветер воет с севера, можно услышать его шёпот, а в старых стенах увидеть отсвет его былой ярости…»       Джинн внимательно слушала, её лицо становилось всё мрачнее.       — Это… очень похоже на то, что описывал Макаров. Только он говорил не о духах, а об энергии, о резонансе.       — Именно, — кивнула Лиза, закрывая книгу. — Он переводит старую легенду на язык, понятный Фатуям. Язык энергии и ресурсов. Он сказал, что Пульчинеллу это интересует как потенциальный источник силы?       — Да. Но сам он, по его словам, интересуется природой явления. Ключом к пониманию божественного гнева.       Лиза задумчиво хмыкнула.       — Вот это уже гораздо интереснее. Это пахнет не приказом из штаба, а личным, почти что академическим интересом. Он выглядит как учёный? Колдун?       — Скорее… жрец, — после паузы ответила Джинн. — Его манера держаться, эти руны на одежде… Он не похож на солдата или шпиона. И его знания… Они слишком глубоки, пусть даже если он предвестник Фатуи.       Лиза медленно провела пальцем по корешку «Трактата о снах и тенях», будто взвешивая каждое слово в уме. Её изумрудные глаза, обычно лениво прищуренные от скуки или игривого кокетства, теперь были остры, как лезвие. В них читалась не просто заинтересованность — это был острый, почти хищнический интеллект, пробуждённый вызовом.       — Жрец… — повторила она, задумчиво. — А ведь ты права. Он не носит типичную униформу Фатуев. Даже место 10-го предвестника он занял, когда никто об этом не знал. Ни единой детали, кроме, разве что, печати на бумагах. Всё остальное — его собственное. Личное. Ритуальное. Эти цепи, руны. Это не украшения. Это символы. И, судя по всему, не просто эстетические.       Лиза закрыла «Трактат о снах и тенях», её пальцы задумчиво постукивали по потрепанной обложке.       — Интересно, что он упомянул про «резонансное состояние» силы, — продолжила Лиза, её голос стал серьезнее обычного. — Большинство древних текстов говорят о стихийной энергии, но резонанс… Это нечто иное. Если он прав, и сила Декарабиана трансформировалась в подобие… магического эха, это объясняет некоторые аномалии в старых районах города.       Джинн нахмурилась, вспоминая недавние доклады стражи.       — Несколько недель назад были странно искривленные тени в районе старых руин. Стражники списали это на оптический обман, но теперь…       — Теперь это может быть не просто обман зрения, — закончила Лиза. — Если «Эхо» действительно существует, и если оно проявляется в определенных условиях… — Она сделала паузу, её глаза блеснули. — Джинн, ты помнишь, как несколько месяцев назад ветер вдруг изменил направление над старым кладбищем? Все говорили, что это странно, но не придавали значения.       — Ты думаешь, это могло быть связано с «Эхом»?       — Я думаю, что стоит проверить. — Лиза встала и подошла к полке с картами. — Если верить легенде, то «Эхо» должно быть сильнее всего в местах, где происходили самые жестокие события эпохи Декарабиана. — Она развернула старую карту Мондштадта. — Вот здесь, у старых руин, где когда-то стояла башня. И здесь, в подземных тоннелях, которые использовали для пыток.       Джинн внимательно изучала карту.       — Но зачем ему это рассказывать? Если он действительно хочет обмена информацией, как он утверждает, то почему выбрать именно эту легенду?       — Возможно, он хочет, чтобы мы сами начали искать, — предположила Лиза. — Или… — её голос стал тише, — он хочет, чтобы мы поверили в эту легенду, чтобы потом он мог использовать её как предлог для доступа к определенным местам.       — Тогда мы должны быть осторожны, — заключила Джинн. — Я разрешу продолжить экскурсию, но только под нашим контролем. Кэйя будет наблюдать за ним, а я попрошу Дилюка проверить, не было ли подобных аномалий в других регионах.       Лиза улыбнулась, возвращаясь к своему стулу.       — А я займусь исследованием. Если это не просто легенда, я найду доказательства. Хотя… — её улыбка стала загадочной, — мне интересно, знает ли он, что некоторые из этих древних текстов упоминают не только о гневе Декарабиана, но и о… его наследниках.       Джинн резко подняла голову.       — На что ты намекаешь?       — Ничего конкретного, — Лиза пожала плечами, но в её глазах читался неподдельный интерес. — Просто в одном из самых запретных манускриптов говорится, что сила тирана не умирает, а лишь ищет нового носителя. Но это, конечно, всего лишь миф.       Джинн задумчиво смотрела на Лизу, её мысли уже строили план действий на завтра.       — Ладно, — наконец сказала она. — Я продолжу экскурсию, но буду наблюдать за каждым его движением. Если он действительно знает что-то важное о нашем прошлом… мы должны быть готовы к любой возможности.       Лиза кивнула, уже открывая новый фолиант.       — Не волнуйся, Джинн. Если это ловушка, мы её раскроем. А если правда… — её пальцы скользнули по древним рунам на странице, — тогда нам действительно нужно понять, что скрывается в тенях нашего прошлого.       За окном библиотеки ветер Мондштадта тихо шептал о тайнах, которые еще предстояло раскрыть, а в глубинах старых руин, возможно, уже начинало просыпаться то самое «Эхо», о котором они только начинали догадываться.

***

      Тени в номере отеля «Гёте» сгустились, поглотив последние отсветы заката. Максим стоял у окна, наблюдая, как огни Мондштадта зажигаются один за другим, словно россыпь светляков в наступающей тьме. План был ясен, маска надета. Оставалось лишь ждать утра и начала экскурсии с Джинн. Тишину нарушил настойчивый, но вежливый стук в дверь. Максим нахмурился. Не Джинн, не Кэйя — их шаги он уже научился различать. Чужая энергия была легкой, почти невесомой, но настойчивой. Он медленно открыл дверь. На пороге, сияя своей обычной беззаботной улыбкой, стоял Далия. Его светло-розовые волосы были слегка растрепаны вечерним ветерком, а в руках он сжимал сверток, испускавший дразнящий аромат свежеиспеченного хлеба с пряностями.       — Добрый вечер, господин Макаров! — воскликнул он, не дожидаясь приглашения. — Надеюсь, я не прервал ваши размышления? Вижу, в гостинице вас не накормили, а сидеть одному в такой чужеродной обстановке — скучно и тоскливо. А потому я беру ситуацию в свои руки!       Максим уставился на него с ледяным недоумением.       — Дьякон, — его голос прозвучал плоским, лишенным эмоций тоном. — Объясните, какая нужда привела вас ко мне в такой час?       — Самая что ни на есть практическая! — Далия протянул сверток. — Я приглашаю вас на ужин. В таверну «Доля ангелов». Лучшее место в городе, чтобы почувствовать настоящий дух Мондштадта! Ну, или хотя бы его желудочный сок. Максим не пошевелился, его лицо оставалось каменной маской.       — «Доля ангелов»? — он медленно, с подчеркнутым скепсисом произнес название. — И что я, по-вашему, буду там делать? Сидеть в углу, пугая нерадивых граждан своим видом? Или, может, устрою небольшое представление для местных пьяниц? — В его голосе зазвучала язвительная нотка. — Или, может быть, сделать что-нибудь гадкое лично тебе, дьякон, за твою невыносимую навязчивость?       С этими словами Максим сделал резкий шаг вперед. Его рука в черной перчатке молниеносно взметнулась и схватила Далию за лицо, обхватив ладонью его лоб и щеки. Дьякон ахнул от неожиданности, а Максим начал его трясти — не сильно, не причиняя боли, но с такой комичной интенсивностью, что голова Далии закачалась, а светлые волосы заплясали. Максим широко улыбнулся, подшучивая над Далией.       — А-а-а-а-гх! П-п-подождите! Г-г-господин Макаров! — выдавил Далия, его слова прерывались тряской, смешавшись со смехом. — Э-э-это же ш-ш-шутка, я п-п-полагаю?!       Максим наконец отпустил его, но в его глазах все еще танцевали веселые искорки. Он отряхнул перчатки, как будто счищая пыль после этой небольшой выходки.       — Шутка? — переспросил он, его голос внезапно стал серьезным, но в уголках губ все еще играла улыбка. — Ты действительно думаешь, что я поеду в таверну, где меня будут пугать своим весельем, а я — своим видом? Или, может, я стану развлекать пьяниц своими «гадкими» шутками?       Далия поправил волосы и одежду, пытаясь вернуть своему лицу обычное беззаботное выражение, но в глазах читалась легкая растерянность.       — О, господин Макаров, вы меня совсем не так поняли! — воскликнул он, протягивая руку в сторону улицы. — «Доля ангелов» — это не просто таверна. Это сердце Мондштадта, где каждый может почувствовать свободу в каждом глотке эля, холодного напитка или чашке чая. А вы, как гость нашего города, должны увидеть его настоящую суть.       Максим скрестил руки на груди, его металлические вставки на робе тихо звякнули.       — Я не пью алкоголь, дьякон. Никогда не пил и не буду. Бесят всякие пьяницы, прям хочется им устроить похоронный марш.       — Тогда вы попробуете наш фирменный мятный чай с лимоном! — не сдавался Далия. — Или, может, холодный фруктовый напиток? У нас есть замечательный напиток из вишни и рябины, который даже сам Барбатос одобрил бы! Максим вздохнул, его карие глаза смотрели на Далию с легким раздражением, но и с признаками смирения.       — Ты невыносим, дьякон. Ты знаешь это?       — О, это моя работа — быть невыносимым для тех, кто слишком серьезен! — Далия улыбнулся еще шире. — К тому же, вы же сами говорили о свободе и ее цене. Неужели вы позволите страху перед веселыми людьми ограничить вашу свободу выбора? Максим нахмурился. Дьякон слишком часто касался тем, которые задевали его за живое. Это было почти так, как в те дни с Конвивором, когда каждый его вопрос заставлял Максима пересматривать свои убеждения.       — Ладно, — наконец произнес он. — Покажи мне это сердце вашего города. Но если я увижу хоть одного пьяницу, который захочет со мной заговорить, я устрою здесь настоящий ураган.       Таверна «Доля ангелов» оказалась наполнена мягким светом свечей и теплым гулом разговоров. Максим замер на пороге, его черная роба с металлическими вставками резко контрастировала с уютной атмосферой заведения. Несколько посетителей замолкли, наблюдая за входящими.       — Не волнуйтесь, господа! — весело воскликнул Далия, словно представляя артиста. — Это мой новый друг, господин Макаров из Снежной! Он приехал изучать наши легенды и, возможно, научиться у нас радоваться жизни!       Максим бросил на дьякона ледяной взгляд.       — Не приписывай мне то, чего я не говорил, дьякон.       Они подошли к стойке, где за полированным деревом стоял высокий мужчина с короткой бородой и проницательными глазами.       — Чарльз, — представился он, — Добро пожаловать в «Долю ангелов».       — Макаров, — коротко ответил Максим, — Мне, пожалуйста, две палки шашлыка и холодный напиток из вишни и рябины.       — Сразу видно человека с вкусом, — одобрительно кивнул Чарльз, ничуть не смутившись мрачным видом гостя. — Для вас, дьякон Далия, как обычно?       — Конечно, Чарльз! Твой яблочный сидр — лучший в городе!       Они устроились за угловым столиком, немного в стороне от основного скопления народа. Максим сидел, выпрямив спину, его поза была неестественно прямой, словно он был на параде, а не в таверне. Он снял перчатки, и его длинные бледные пальцы нервно постукивали по деревянной столешнице.       — Видите? Никаких пьяниц, желающих побеседовать, — Далия сделал глоток сидра. — Только обычные люди, которые отдыхают после рабочего дня.       — Пока что, — мрачно парировал Максим, окидывая зал оценивающим взглядом. Его взгляд остановился на группе мужчин, громко смеявшихся в дальнем углу. — До вечера еще далеко.       Еду и напитки принесли быстро. Шашлык оказался на удивление вкусным, а вишнёво-рябиновый напиток — терпким, освежающим и совершенно безалкогольным. Максим медленно ел, продолжая наблюдать за окружающими. Он видел недоверие в их глазах, страх, любопытство. Он был для них диковинным зверем, пришельцем из враждебного лагеря. И в то же время… здесь была какая-то простота, теплота, которой ему так не хватало в холодных коридорах власти Снежной и в безмолвных чертогах его Повелителя.       — Ну как? — спросил Далия, с надеждой глядя на него. — Нравится?       — Вкусно, — ответил Максим, — Ты не разочаровал меня, Далия.       — Я же говорил! А теперь скажите, господин Макаров, о чем вы думаете, глядя на всех нас? — он обвел рукой зал. — На этих простых людей, которые пьют, едят, смеются. Максим отпил глоток своего напитка, отставив бокал.       — А что я могу сказать? Простой народ хочет мирной жизни. Ваша свобода хрупка, хоть вера в Барбатоса сильна. Думайте ветер всегда будет двигаться в вашу сторону, Далия?       Дьякон задумчиво посмотрел на свои руки.       — Свобода не вечна, как и все в этом мире. Но именно ее хрупкость делает ее ценной. Мы ценим то, что можем потерять.       — Свобода… — тихо повторил он. — Понятие, которое можно извратить, превратив во вседозволенность и хаос. Удобно использовать это, как моральное прикрытие для преступлений. Очень жалко, что мои горе-коллеги не понимают её, как и то, что извращают идеалы Царицы ради своих эгоистических целей.       Он отпил последний глоток своего вишнёво-рябинового напитка и отставил пустой бокал. В таверне царила тёплая, оживлённая атмосфера, но он чувствовал себя здесь инородным телом, островком тишины в море беззаботного шума.       Далия наблюдал за ним, его обычная беззаботная улыбка сменилась выражением задумчивости.       — Вы говорите так, будто знаете цену не только свободе, но и тому, что её подменяет, — мягко сказал дьякон. — Но разве сам факт, что вы видите эту разницу, не доказывает, что вы понимаете её суть лучше многих?       Максим ничего не ответил. Его взгляд скользнул по залу, где люди смеялись, общались, жили своей простой, мирной жизнью. Жизнью, о которой он может мечтать и наслаждаться её мгновениями.       — Я закончил, Далия, — юноша встал со стола, готовясь уйти, — Счёт оставите на мне? Далия, всё ещё переваривающий последние слова Максима, встрепенулся.       — О, нет-нет, это я вас пригласил, значит, и платить буду я! — он энергично замахал руками, словно отгоняя саму возможность. — Не может гость Мондштадта платить за своё же гостеприимство!       Максим не стал спорить, лишь кивнул. Его взгляд в последний раз скользнул по тёплому, освещённому свечами залу, по смеющимся лицам, по этой простой, непритязательной жизни, которая казалась такой далёкой от его собственной.       — Тогда прощай, Далия. Благодарю за вечер.       — До скорой встречи, господин Макаров! — Далия сиял, словно только что одержал великую победу. — Надеюсь, вы ещё не раз посетите нашу «Долю ангелов»! Максим не ответил. Он развернулся и направился к выходу, его чёрная роба беззвучно скользила по полу, а металлические вставки тихо позванивали в такт его шагам. Посетители таверны невольно расступались, пропуская мрачную фигуру. На пороге он на мгновение остановился, впустив внутрь порыв прохладного ночного ветра, а затем скрылся в темноте.       Далия смотрел ему вслед, и его обычная беззаботная улыбка на мгновение сменилась выражением глубокой задумчивости. Он подошёл к стойке, где Чарльз уже вытирал бокал.       — Необычный гость, — констатировал бармен, его голос был ровным, но во взгляде читался неподдельный интерес.       — О, да, Чарльз, — вздохнул Далия. — Очень необычный. И, думаю, очень несчастный.       — Фатуи? Предвестник? — Чарльз поднял бровь. — От таких обычно несчастья ждут, а не сочувствия.       — Видимость бывает обманчива, — тихо произнёс Далия, глядя на дверь, в которую исчез Максим. — Он говорит о свободе так, будто сам её лишён. Говорит о цене, которую он заплатил… Интересно, какую именно?

***

      Тишина в винном погребе таверны винокурни «Рассвет» была густой и насыщенной, нарушаемая лишь потрескиванием факелов на стенах и тихим перезвоном бокалов наверху. Дилюк Рагвинд, стоя перед стеллажами с выдержанным вином, с привычной методичностью проверял этикетки, но его мысли были далеко отсюда. Образ таинственного Десятого Предвестника, описанный Кэйей, не давал ему покоя. Ледяная пустота, знание в глазах, странная манера держаться — всё это складывалось в тревожную картину. Его размышления прервал тихий, но уверенный шаг на каменной лестнице. В погребе появился Чарльз, его обычно невозмутимое лицо было слегка озабоченным.       — Господин Дилюк, — начал он, слегка склонив голову. — Прошу прощения за вторжение, но полагаю, вы должны быть в курсе. Сегодня вечером у нас был… необычный гость.       Дилюк медленно повернулся, его алые глаза встретились с взглядом бармена.       — Макаров? — спросил он, хотя ответ был очевиден.       — Именно так, — кивнул Чарльз. — Его притащил за собой дьякон Далия. Сидел с ним за угловым столиком.       Из тени за ближайшей винной бочкой послышался низкий, слегка хриплый голос:       — Притащил? Сильное слово для дьякона.       Из мрака выплыла Розария. Её фиолетовые волосы почти сливались с темнотой, а в руках она вертела изящный кинжал, чьё лезвие отсвечивало багровым отблеском факелов. Её присутствие в погребе до этого было неощутимо даже для Дилюка.       Чарльз, не моргнув глазом, принял её появление как нечто само собой разумеющееся. — Для Далии — в самый раз. Он был предельно настойчив. А Макаров… — Бармен на секунду задумался, подбирая слова. — Вёл себя сдержанно. Заказал шашлык и вишнёво-рябиновый напиток. Осматривал зал, словно составлял карту угроз или… искал что-то знакомое.       — Разговаривали? — уточнил Дилюк, скрестив руки на груди.       — Мало. В основном Далия пытался его развлечь. Но в конце завязалась короткая беседа о… свободе. — Чарльз повторил суть диалога, дословно передав ключевые фразы Максима о хрупкости свободы, её извращении и о его коллегах, искажающих идеалы Царицы. — Он говорил так, будто сам стал жертвой этой системы, — заключил Чарльз. — И будто видит в нашей «простой жизни» что-то… недостижимое.       Розария перестала вертеть кинжал, её острый взгляд уставился в пустоту, будто она пронизывала стены таверны и видела уходящую в ночь чёрную фигуру.       — Интересно, — прошептала она. — Зверь, который прикидывается человеком, или человек, запертый в клетке зверя? Его аура… она не от мира сего. Это не элементальная энергия. Это что-то старое. Мёртвое. Пахнет холодной землёй и пеплом. И ещё… — она медленно повернула голову к Дилюку, — пахнет знанием. Таким, за которое платят не морой, а кусками собственной души.       Дилюк молча выслушал оба донесения. В голове складывался пазл, но картина выходила смутной, полной противоречий. Предвестник, который сильно отличается своих коллег       — Он не похож на Синьору, — наконец произнёс Дилюк, его голос прозвучал низко и весомо в подвальной тишине. — Она горела высокомерием и жаждой власти. Он же… Он излучает холодное отчуждение. И это делает его ещё более опасным. Стратегия Синьоры была предсказуема — грубая сила и давление. Его стратегия — неизвестна.       — Ты думаешь, он действительно здесь как дипломат? — спросила Розария, снова принимаясь вертеть кинжал.       — Нет, — коротко ответил Дилюк. — Пульчинелла не стал бы отправлять такого человека для заглаживания вины. Он здесь с конкретной целью. Эта легенда об «Эхе»… Возможно, это ключ.       Он сделал паузу, его взгляд стал пристальным, аналитическим.       — Наша стратегия будет двойной. Во-первых, мы должны наблюдать. Кэйя следит за его передвижениями, ты, Розария, — за его… энергетическими проявлениями. Если он действительно связан с чем-то древним и мёртвым, его сила должна хоть раз проявиться.       Розария кивнула, в её глазах вспыхнул холодный интерес.       — Во-вторых, — продолжил Дилюк, — мы должны спровоцировать его на откровенность. Но не напрямую. Прямой вопрос заставит его замкнуться. Нужно создать ситуацию, в которой он сам захочет или будет вынужден раскрыть часть правды.       — И как же мы это сделаем? — спросил Чарльз.       — Через его слабости, — ответил Дилюк. — Если Чарльз прав, и он испытывает некую тоску по простой жизни или чувствует себя жертвой системы Фатуи, это можно использовать. Далия, сам того не ведая, уже нащупал верный путь. Нужно поместить его в обстоятельства, которые напомнят ему о том, что он потерял, или о том, против чего он борется внутри своей же организации.       — Риск есть, — согласился Дилюк. — Но пассивное наблюдение ещё опаснее. Мы не можем позволить ему бесконечно рыскать по нашим руинам, пока мы гадаем о его намерениях. Нужно активно формировать поле игры, а не быть пешками в чужой. Он подошёл к столу, на котором лежала карта Мондштадта и его окрестностей.       — Кэйя сообщил, что завтра Джинн планирует провести его огромному дубу в Долине Ветров — символ Мондштадта и его свободы. Там ещё есть статуя Барбатоса. Это место силы, пропитанное верой и историей освобождения. Идеальная точка для провокации. Розария, будь там. Скрывайся, но будь готова. Я хочу, чтобы ты почувствовала его реакцию на это место. Сравни её с его поведением в соборе.       — Сделаю, — коротко бросила Розария. — А ты?       — Я займусь другим каналом, — Дилюк повернулся к Чарльзу. — Ты сказал, он упомянул «горе-коллег» и «искажение идеалов Царицы». Мне нужен доступ к архивам Фатуев, которые у нас есть. Всё, что касается внутренних конфликтов, чисток, любых упоминаний о «Десятом» или о тех, кто противостоял Дотторе. Или о тех, кого исключили из рядов за «неподобающие» методы».       — Это тонкая работа, — сказал Чарльз. — Но я сделаю, что смогу. Через старые связи.       — Хорошо. И последнее… — Дилюк снова посмотрел на карту, его палец упёрся в район Старого Мондштадта и руин Башни Декарабиана. — Эта легенда об «Эхе»… Если он ищет его, значит, оно что-то значит. Лиза копается в библиотеке, но нам нужны полевые данные. Я сам проверю руины. Если там есть какая-то аномальная активность, связанная с его приездом… это будет последним куском головоломки.       Стратегия была выстроена. Наблюдение, провокация, сбор информации и разведка на местности. Они окружали тайну Максима со всех сторон.       Розария бесшумно растворилась в тенях, Чарльз с поклоном удалился наверх. Дилюк остался один в погребе, наполненном терпким ароматом выдержанного вина и запахом надвигающихся секретов. Он потушил факел, и тьма сомкнулась вокруг него, густая и знающая, совсем не такая, как та, что скрывала их нового, опасного гостя.