Lost Generation

Брендон медленно ступал по каменному полу замка, превозмогая себя. Каждое движение отдавалось адской болью, которая смешивалась с внутренним смятением, приводя юношу в исступление. До сих пор он не мог поверить в то, как поступил с ними Том. Это перестало быть игрой. Это стало наказанием, настоящим, жестоким… Друзья. Когда Том поднял палочку и произнес заклинание, когда сверкнул момент осознания реальности происходящего, у Брендона словно открылись глаза. Они никогда не были друзьями с Томом и никогда не будут. Ни один из них. Реддл возвышается над всеми, и им никогда не достигнуть его. Признаться, Брендон уже не был уверен, что хотел. Превозмогая боль во всем теле он брел вверх по лестнице в Выручай-комнату. Он не мог вернуться в подземелья в таком виде, не мог показаться перед соседями таким беззащитным, почти сломленным. Одну за другой переставляя ноги он грезил о том, чтобы скорее добраться до коридора восьмого этажа и представить собственную комнату в родовом поместье. Там он мог бы прийти в себя. Он уже был между шестым и седьмым этажами, когда лестница резко дернулась и начала менять направление. Не выдержав встряски, Брендон понял, что теряет равновесие и, словно в замедленной съемке, летит вниз. Всего несколько ступенек. Нет. Несколько ступенек, которые кажутся бесконечными для волшебника, которого меньше часа назад пытали Круциатусом. — Как предсказуемо, — раздался довольный голос сверху, — встретить слизеринца, разгуливающего по замку после отбоя. Замышляешь что-то, Нотт? Скрючившись на полу внизу лестницы, Брендон почувствовал, как накатывает новая волна пронзительной боли. В глазах помутнело от едва сдерживаемого крика, тело свело судорогой. Он сдержался, не издал ни звука, но тут же почувствовал, что это конец. — Брось разыгрывать трагедию, — голос доносился будто издалека. — Еще никто не умирал от падения с лестницы. Никогда бы не подумал, что ты такой неуклюжий. Раздался веселый смех, но Брендон почти не слышал его. Будто в припадке, он пытался ухватиться за пол, снова и снова безуспешно царапая его короткими ногтями. — Проклятье, Нотт, над тобой даже поиздеваться нормально не получается! Ты какое-то недоразумение на мою голову, — простонал Игнатиус, спускаясь к скрючившемуся на холодном полу слизеринцу. — Что за представление? Пруэтт наклонился и с подозрением дотронулся плеча Брендона, чуть толкая его. Меньше всего гриффиндорец ожидал, что в следующее мгновение услышит стон, полный боли. Он тут же отдернул руку и отшатнулся назад. — Что с тобой? — в голосу юноши появилось удивление. — Эй, Нотт, ты серьезно? Брендон пытался собрать силы в кулак и ответить, чтобы тот проваливал, но изо рта вылетали лишь скомканные звуки. — Если это одна из ваших слизеринских шуточек, то это ни к черту не смешно! — вспылил Игнатиус, а у Брендона сквозь приступ скользнула мысль, что тот даже ругается, как магл. — Так, я отведу тебя в Больничное крыло, а дальше — не моя забота! — как можно более ровно добавил Пруэтт, но в его взгляде сквозила неуверенность. — Не… Крыл-л-ло… С-с-сам, — запинаясь, прошептал Нотт. — Ос-с-та… — Не хочешь в Больничное крыло? — понял Игнатиус. — И что прикажешь с тобой делать? — Ос-с-та… С-с-сам, — задыхаясь, повторил Брендон и сделал попытку сесть. — Это ты меня сейчас посылаешь? — удивленный гриффиндорец вскинул брови. — Не нужна моя помощь? — Нет, — выдохнул Нотт. — Ну и оставайся здесь, — с раздражением бросил Игнатиус, отстраняясь. — Больно надо нянчиться с тобой. В ту же секунду рука, которой слизеринец облокотился на нижнюю ступеньку, бессильно подогнулась, и он снова потерял опору. Пруэтт неосознанно дернулся вперед, чтобы подхватить слизеринца, но замешкался, упуская момент. — Впрочем, с чего я должен тебя слушаться? — в его голосе звенела злость. — Не в моих правилах бросать кого-то в беде, даже если я его презираю. Он встал на колено перед Брендоном и уверенно обхватил за плечи, чтобы помочь приподняться. Тот вновь застонал от прикосновения, в глазах заискрила влага. Он никогда еще не чувствовал такой боли и такого унижения. Игнатиус поморщился и обеспокоенно взглянул в лицо слизеринца. Увиденное в тусклых синих глазах что-то затронуло в нем, заставило ослабить захват и опуститься на второе колено, оказавшись совсем рядом с лежащим ничком Ноттом. — Тс-с-с… — прошептал он, мягко подхватывая свободной рукой затылок Брендона и осторожно поднимая его на себя. Он чувствовал, как дрожит тело в его руках, чувствовал его боль и сам не верил в то, что сейчас говорил. — Все хорошо. Я не дам тебе упасть. Он прислонил слизеринца к своей груди, как куклу, аккуратно положил его подбородок на плечо и аккуратно, но крепко удержал одной рукой. Вторая продолжала поддерживать затылок, время от времени перемещаясь ниже, на шею, а потом возвращалась обратно, взлохмачивая черные до плеч волосы. Игнатиус не заметил, как начал эти медленные движения пальцами по коже головы вверх и вниз, но почувствовал, как отзывается тело Нотта, понемногу расслабляясь. Боль отступала. Ни один из них не знал, сколько они просидели так около лестницы, будто были наедине с целым миром, и никто не мог прервать этого мирного момента, застывшего в бесконечности. — Я хотел сдать тебя мистеру Принглу для отработок в Запретном лесу, — наконец, прошептал гриффиндорец, слегка повернув голову так, что его губы оказались рядом с ухом Брендона, — но ты опять повернул все по-своему. Как же ты раздражаешь. Просто бесишь. Лицемерный. Подлый. Беспринципный. Но больше всего бесит этот твой взгляд, такой снисходительный, будто вокруг — мусорные крысы. — Может, так и есть, — еще хрипло, но отчетливо произнес Нотт. — Да, я подлый. Лицемерный. Беспринципный. Да, для меня большинство — это крысы. И что? — добавил он, продолжая сидеть неподвижно в объятьях Пруэтта. От неожиданности тот перестал поглаживать затылок. — А то, что смотреть на тебя противно, — он сжал черные пряди волос в кулак и жестко потянул, заставляя слизеринца запрокинуть голову, вызывая новый стон. Их лица оказались на одном уровне. Взгляд Игнатиуса бушевал злостью. Брендон был белее мела, но в его взгляд словно вернулась жизнь, в нем плескался синий океан. Он уже не дрожал, хотя боль все еще отдавалась по телу. Он снова был собой. — Неужели? — прошептал он, всматриваясь в лицо напротив. — Многие находят мою внешность… притягательной. — Они ошибаются, — после секундной заминки ответил Пруэтт и отвел взгляд. — Жаль, — порывисто вздохнул Нотт. — Я надеялся, что это моя вторая главная положительная черта. — И какая же первая? — не удержался Игнатиус, вновь переводя заинтересованный взгляд на слизеринца. Брендон не знал, что им двигало в тот момент. Слишком многое навалилось, заставило утратить контроль. Брендон Нотт словно отпустил себя, отпустил боль и тяжелые мысли. Превозмогая сопротивление утомленного тела, он поднял руку, провел вдоль виска по лохматым рыжим волосам, и прошептал, глядя прямо в глаза: — Умение разжигать огонь. Неверящий взгляд. Понимающее молчание. Смятение. Насмешка. Непроизвольная дрожь по всему телу. Ощущение чужой дрожи. — Ты ударился головой сильнее, чем я думал, — нервно бросил Игнатиус после долгой паузы. — Поможешь встать? — внезапно перевел тему Брендон. Пруэтта порадовала эта идея: находиться так близко к Нотту, слушать его намеки было… смущающе. Он бы никогда не подумал, что его может смутить другой парень, особенно слизеринец, который обычно одним своим видом выводил из себя. Игнатиус не мог позволить, чтобы тот понял, что задел его. — Не хочешь сначала объясниться, почему бродишь по школе ночью в таком состоянии? — вскинул он бровь. — Не имею ни малейшего желания. — Знаешь Нотт, — вкрадчиво произнес Игнатиус, — не очень дальновидно с твоей стороны отвечать грубостью на желание помочь. — Знаешь, Пруэтт, — в тон ответил Брендон, — сначала нужно оказать помощь, а потом требовать лояльности. Они сверлили друг друга взглядами, продолжая сидеть тесно прижавшись друг к другу. — Слизеринец, — протянул Игнатиус с каким-то злым восхищением. — До мозга костей, — с дерзкой улыбкой краем губ ответил Брендон. Пруэтт глубоко вздохнул, принимая поражение. Он поднялся на ноги и потянул за собой Нотта. От резкого движения у того закружилась голова, и пришлось сильнее опереться на рыжего гриффиндорца. — Ты же понимаешь, что будет, если ты расскажешь кому-то об этом инциденте? — невинно поинтересовался Брендон, переведя дыхание. — Тоже самое могу сказать и тебе, — не уступил Игнатиус. — Прекрасно, значит мы поняли друг друга. Нотт посмотрел ему прямо в глаза, чуть приподняв голову. — Да, думаю, поняли, — протянул гриффиндорец и медленно повел вверх по лестнице. Наварр тоже не планировал возвращаться в спальню этой ночью. Он так и остался в тренировочной комнате, устроившись в одном из кресел. Слизеринец сидел неподвижно, откинувшись на спинку с закрытыми глазами, и думал. Он не сильно удивился наказанию Тома, напротив, давно ожидал подобного. Открытием стало его собственное восприятие случившегося. Боль. Ему уже приходилось чувствовать подобное, но в тот раз все было иначе. Та боль не трогала тела, не выкручивала его до истошного крика. Она была глубже — опустошением, бескрайней агонией. В сравнении с ней боль телесная оказалась такой незначительной, безобидной. Говорят, дети лучше взрослых воспринимают утраты. Мир, воспринимаемый глазами ребёнка бесконечен, в нем нет ошибок, забот, злости и зависти. В нем нет смерти. Чушь. Наварр уже испытал это чувство, когда тебя будто затягивает зловонное болото. Ты пробираешься сквозь него, но каждое движение даётся все трудней. Шаг. Ещё один. Снова и снова превозмогание себя. Сердце птицей рвётся вперёд, прочь из клетки, но непомерная тяжесть давит вниз. Шаг. Ещё один. Боль ребёнка — это его бессилие. Бессилие перед миром взрослых — их отношениями, решениями, поступками. Как будто ты не важен. Как будто твои чувства — это игра. Юноша никогда бы не признался, но он часто завидовал своим сверстникам, семьи которых были крепкими и благополучными. Возможно, поэтому ближе всего он подпустил к себе сироту Тома и Корвуса, чей отец сидел в Азкабане за поддержку Гриндевальда, а мать находились в бегах где-то в Европе. Брендон стал единственным исключением, но даже его Наварр иногда ненавидел. За то, что его семья была вместе. За то, что Нотты защищали и уважали друг друга. Страх перед болью всегда был сдерживающим фактором для Наварра, но теперь он вдруг понял, что не боится ее. Она может быть пыткой для тела, может даже разрушить разум или убить. «Круцио» может уничтожить все человеческое. Разница в том, что ему наплевать на то, что с ним станет. Он много раз слышал, как взрослые говорили, что жизнь — главная ценность в этом мире. Жаль, что они забыли про это, когда давали ему жизненный урок. Свой первый урок он выучил в конце первого курса, когда из дома пришло то самое письмо. Сухое. Безжалостное. Страшное. В тот день он забился в нишу в одном из школьных коридоров и долго сидел неподвижно прямо на полу. Слезы не прекращали литься из глаз. Какая-то часть его души медленно умирала. Наварр не знал, как Реддл нашел его тогда. Он подошел совсем близко и посмотрел на него сверху вниз со своим неизменно нечитаемым выражением лица. — В гостинной говорят, твоя мама спрыгнула с обрыва, — сказал Том. Мальчик не ответил, только сильнее зарылся в согнутые коленки. — Почему она так сделала? — допытывался Реддл. — Не-е-е зна-а-аю, — завыл маленький Наварр, глотая слезы. — Но вы же одна семья. — Мама часто грустит… грустила. Может, ей было плохо? — Сейчас плохо тебе. Не понимаю, как можно вообще захотеть умереть, — сказал Том, и тихо добавил, — особенно, если у тебя есть семья. — И я не понимаю, — прошептал Наварр. — Может, ты был ей не нужен? — Она любит меня! Тебе не понять! — непроизвольно вырвалось у Наварра, и он ужаснулся своим словам, вспомнив историю Реддла. — Я никогда не видел свою маму, — спокойно ответил тот, — но она была нужна мне все эти годы до Хогвартса. — А теперь? — Теперь у меня есть дом, и я больше не нуждаюсь в ней. — Дом? — удивленно спросил Наварр, стирая с щек дорожки от слез. — Хогвартс. Здесь я узнал, кто я на самом деле. Наварр никогда не думал о Хогвартсе как о доме, но слова Тома что-то затронули в нем. У Реддла не было мамы, и он мог понять его лучше, чем кто-либо. — Со временем ты поймешь, что близость с другими волшебниками — это слабость, — продолжил Том, — если ты не можешь контролировать ее. Если ждешь от кого-то доброты, то тебя обязательно предадут. Если ты не ждешь от других ничего, то не будешь разочарован. Тогда маленький Наварр был поражен жестким, жестоким словам Реддла. Теперь, спустя четыре года, он хорошо понимал, что имел в виду Том. Он давно смирился со смертью матери. Ему пришлось столкнуться с тем, что не и не снилось тому самому мальчику, который плакал от того, что его бросил самый близкий человек во всем мире. На своем собственном опыте он убедился в правдивости слов Тома. Весь этот долгий день до наказания Тома все его мысли занимало утреннее происшествие. Пока вся школа пребывала в панике, навеянной неизвестностью, он предавался мечтам и надеждам: в его мыслях отец был там в тот самый момент, когда Гриндевальд напал на Министерство. Он шел по коридору в развивающейся темно-синей мантии с обычно надменным выражением лица, когда на его пути вырастали приспешники Темного Лорда с поднятыми наготове палочками. У него не было ни шанса, и спустя мгновение он подыхал, застигнутый «Авадой» врага. Наварр представлял, как получит долгожданное письмо о кончине родителя и впервые за долгое время улыбнется по-настоящему искренне. Только один человек поймет эту улыбку. Тот, кто стал его другом после смерти матери. Тот, кто открыл ему глаза. Тот, кто избавил его от единственно значимой боли.