Богохульство

После этого сна Кас начал смотреть на Дина иначе. Каждый раз, говоря с ним, задавал один и тот же вопрос, — почему Дин ему снится? И что должны значить эти сны? Кас припоминал всё, что слышал о токовании сновидений, и приходил только к одному выводу — сны значат всего лишь то, что он думает о Дине слишком много. Но с этим поздно было пытаться что-то сделать. Кас так привык к присутствию Дина в своей жизни, что даже не знал, как жил без него… жизнь ли это была? — Эй, Кас, что с тобой сегодня? Они остались одни. «Старина Джек» опустел — конечно, ведь была уже глубокая ночь; Дэнни, бросив на Каса удивлённый взгляд, давно уже отбыл, как и все нормальные люди. Дин сидел за стойкой — его вечное излюбленное место — и потягивал пиво из бутылки, а Кас, вопреки обычному, не сидел рядом с ним. Сегодня Касу казалось, что лучше бы Дина здесь вовсе не было. — Кас! Очнись! Что с тобой, спрашиваю? — Да ничего. Всё нормально. Задумался просто. — Задумался? О чём же? — О разном… — Знаешь, Кас, — Дин играл пробкой от бутылки и не спускал пристального взгляда с Каса, — ты странный. Тебе уже об этом говорили? — Да. Много раз. — Странный… никак не могу понять тебя. Кас не ответил, почему-то не нашёл слов. Он начал бездумно ходить по залу, поправлять скатерти на столах, смахивать невидимые пылинки, ставить ровно стулья… Делал самые бессмысленные вещи, просто чтобы не находиться слишком близко к Дину. Почему-то стало трудно дышать. И куда бы он ни пошёл, что бы ни делал, — спиной чувствовал пристальный взгляд. Дин… он заполнял всё кругом собой, и Кас за ненужными действиями пытался спрятать свой страх, глупое, неразумное чувство. И всё же — он боялся чего-то и холодел каждый раз при мысли об этом «чём-то» Хотелось сбежать из этого кафе сию же секунду. …Он выравнивал и без того идеальный ряд салфеток на одном из столов, когда ему на пояс легли чужие руки. — Кас. Шёпот прозвучал у самого уха. Кас вздрогнул так, что салфетки посыпались из рук на пол, дёрнулся, хотел вырваться, но Дин не пускал его, наоборот, сильнее притянул к себе. Теперь он уже обнимал Каса, не давая шевельнуться и тем более — освободиться. Касу вдруг стало страшно, и от ужаса он замер, чувствуя, как странный жар вперемешку с холодом растекается по телу. Горячо и почти больно стало внизу живота… и тем сильнее, чем дольше Дин стоял и молчал. — Кас, — повторил тот наконец, нарушая молчание. И больше ничего. Только имя — но Кас почувствовал, что колени у него подгибаются лишь от звука этого голоса. Запоздало в голову пришло: наверное, то, что делает сейчас Дин, неправильно и не очень нормально, но эти мысли просто исчезли, сметённые новой волной жара; Дин прижался губами к шее Каса и слегка прикусил кожу. Сердце в груди металось и стучало, как бешеное. Сил сопротивляться, даже если бы Кас хотел, просто не было. Он весь обмяк в чужих руках и, может, упал бы, если бы Дин вовремя не подхватил его, не прижал к себе ещё крепче… А потом прошептал почему-то хриплым голосом, захватывая губами мочку уха: — Кас, тебе кто-нибудь говорил, что ты похож на ангела? — Ангела?.. — Да. Чистый и невинный, как ангел… люди такими не бывают. Ты веришь в Бога. Ты полная противоположность мне. Какого же дьявола я… Кас не успел ни обдумать его слова, ни ответить. А Дин вдруг оборвал сам себя, внезапным резким движением развернул Каса к себе и прижался к его губам жадно и жёстко — скорее не ласкал, а подчинял своей воле. И Кас понял вдруг, что слушается, просто не может ничего сделать, ничего возразить — приоткрывает рот и запрокидывает голову, подставляя под рваные поцелуи то шею, то губы и, кажется, тихо стонет. Ему было стыдно за эти стоны, за свою несдержанность, за то, что позволяет Дину творить такое с собой… Но гораздо сильнее стыда было возбуждение. Он давно так не чувствовал. Вообще никогда не чувствовал так. Кас был мёртв в душе. И давно с этим смирился. Ни одна женщина не вызывала в нём желания — а Дин Винчестер вызвал. Желание безумное, невыносимое, почти нечеловеческое. Разве могут люди так ярко чувствовать? Разве могут люди хотеть чего-то так сильно? — Кас… Кас… Дин бормотал его имя сквозь поцелуи, когда поднимал голову и смотрел прямо в глаза. И оно звучало не так, как раньше; незнакомая, ненормальная для Дина нежность была в его голосе. И поцелуи стали вдруг нежнее, и прикосновения какими-то более бережными, осторожными, словно Дин испугался — не причиняет ли он Касу боль? А Касу было больно, просто потому, что слишком хорошо. Жар в груди опалял всё сильнее. Хотелось чего-то большего, чем эти поцелуи, — их оказалось почему-то мало, слишком мало, хотя Кас отвечал на них, неловко и глупо, как в первый раз, хотя не мог же, в самом деле, это быть его первый поцелуй… Пальцы Дина с нетерпением расстёгивали рубашку Каса. Пуговиц было слишком много, и это Дина вроде бы разозлило — он шепнул сквозь зубы проклятье и, не закончив, просто рванул полы рубашки в стороны. Кас думал, что быть лучше уже не может, но ошибся; Дин начал вычерчивать дорожки языком на его груди, задевая соски, слегка прикусывая кожу. А потом внезапно под спиной у Каса оказалась холодная поверхность стола, а на нём самом — Дин. Тяжёло дышавший, растрёпанный, до одури красивый, с жадным блеском в глазах. Руки Дина впились Касу в бёдра, разводя ноги в стороны, а первый толчок пальцами обжёг сильной болью — но боль была сладкая, и Кас ни за что на свете не попросил бы Дина остановиться. Он никогда не чувствовал себя таким живым.