Батареи

Тихон Севастьянов — самый странный персонаж, которого только удавалось встречать Орлову за последние несколько лет жизни. В начале общения он даже и поверить не мог, что такие люди на самом деле существуют, не прикидываясь. Знакомство с этим удивительнейшим человеком произошло спонтанно — он, Тихон, будучи одиннадцатиклассником, надумал себе, что неплохо было бы собрать эдакий клуб «Веселых и Находчивых», сгребая под свое крыло всех брошенных и нуждающихся. Искал он по всевозможным форумам, как-то умудряясь находить время между бесконечным зазубриванием текста, учебой, общением и прогулками. Словно время для него работало по-другому. Собрать удалось около сорока человек, из которых после первой недели отсеялась половина. Проект, так и не нашедший себе названия, сгинул в конце мая, когда его основатель все-таки пробился в театральный и исчез с концами, здраво понимая, что идея была так себе. Тогда Валентин Орлов, на тот момент ученик десятого класса, терся в их компании и оставался в рядах тех последних, что не разбежались по своим путям. Тогда ему казалось, что он является самым ярким представителем ребенка-отброса: неосознанный гей, брошенный матерью, без отца и амбиций. Тихон, проникнувшийся его тяжелой жизнью, регулярно поддерживал с ним контакт, вырывая свободные минутки между репетициями, лекциями, танцами и независимыми занятиями. Валентин ушел, не доучившись год и рванул в местный архитектурный, где тоже не проявлял особой активности. Валя регулярно жаловался на образование, холодную воду или ее полное отсутствие, откуда вытекала другая проблема — его нищенский московский район, которого кормил местный завод. И вот спустя это время Тихон все-таки написал заветное: «Валь, а приезжай к нам на выходные?» Приехал. Протрясся в плацкарте, купив на последние материнские деньги билет без постельного и чая. Тихон оказался пареньком где-то ему по грудь ростом при собственных метр восемьдесят три, энергичным и болтливым. Он рвался помочь с рюкзаком, расспрашивал о его незабываемых трех часах в транспорте, иногда уходя в собственные рассуждения. Голос он имел звонкий, громкий и насыщенный гласными. Валентину едва верилось, что между ними есть разница в год. Но это легко оправдывалось тем, что он много курил, что первым делом било по внешности, а Севастьянов как-то умудрился застрять в своих шестнадцати, не имея достойной щетины и басистых ноток. В первый день Тихон, воспользовавшийся свободным временем, протащил Валю по всем бесплатным музеям и особенно живописным улицам, надеясь, что он выцепит хоть что-нибудь, удовлетворяющее архитектурный вкус. Единственное, что осталось –увидеть нахваленные мосты, но сил уже не оставалось. Спал Валя в квартире Севастьянова, которую он снимал с неким «Артемом-Волчарой-Волковым» — паренек так и не нашел окончательного имени, предпочитая все и сразу. Валя не был знаком с ним лично, но создавалось ощущение, что знает вечность. Тихон его обожал и нахваливал еще с самого начала их общения, то есть уже два года, характеризуя как «гражданского мужа». В доказательство преданности таскал на пальце по-видимому женское кольцо с разноцветным опалом и особенно агрессивно сверкал им в лицо оппоненту, если кто-нибудь начинал сомневаться в его личной жизни. Второй день его пребывания в северной столице почти не отличался от первого, но вечером, когда они с Тихоном уже возвращались домой, телефон второго разразился громкими испанскими напевами. — Не представляешь, Луиз, только хотел тебе написать! — Тих растянул широкий рот в искренней улыбке, — да, я еще с Валей, думал, ты к нам присоединишься через часок, познакомлю тебя. А ты вообще где сейчас? Слу-ушай, — Валентин заметил, как в светлом изумруде глаз заискрилась очередная идея — давай мы к вам подойдем, если от этой станции идти, то… — он убрал телефон от уха чтобы посмотреть на время и Валя успел выцепить того, с кем он говорил: на фотографии контакта красовалась некая бледнолицая дама-брюнетка, смотрящая наигранно-томно, как делали великие актрисы прошлого. -«Как такая, как она, может иметь хоть что-то общее с Тихоном?» — проскочило в голове Вали. -…через двадцать минут ожидайте. Валь, пойдем к метро. Клубы и заведения в целом имели между собой особую конкуренцию, уничтожая более мелких и выбиваясь за счет оригинального дизайна и напускного престижа. Кстати о нем. «Престиж» — неоновая вывеска на неприглядном заведении переливалась от золотого в белый, подмигивала мелкими лампочками и зазывала внутрь. Освещение тусклое, людей не очень много, особенно активные оккупировали стол горой выпитого-съеденного и всем видом показывали, что пустили корни тут надолго. Валя сразу ссутулился — на фоне нарядных и красивых он выглядел серой тряпкой. Луиза Викторовна стояла поодаль. Длинный овал лица, грубые и резкие черты, подведенные коричневым контуром, губы на фоне почти белой кожи горели алой раной. Видимо, она всеми силами пыталась увеличить черты лица, затемняя глаза до бровей и вырисовывая две тонкие стрелки. Взгляд темного янтаря вместе с отреченно-гордым видом выстраивали определенный образ. — Эй, Валь! — широко растопыренная пятерня мелькнула в толпе, цепляя за плечо, — потерял тебя совсем! Вот, познакомься, это Луиза, я про нее рассказывал еще, помнишь? Да, рассказывал. Про некую Воронову- однокурсницу, что выделялась особо высоким ростом и известными родителями. Но несмотря на высокий статус, она старалась добиваться всего сама и одна из немногих студентов выбилась на бюджет и получала стипендию. — Здравствуй, — говорила она четко, не глотая букв, — Севастьянов, ты про него рассказывал? И даже в глаза не смотрела, словно строила между ними стену, делила на две роли, где себя старалась вознести как можно выше. В образе она продержалась до конца, и Валя хоть и был крайне взбешен этой особой, не мог не наблюдать: она плавала среди немноголюдной толпы, соблюдая все тонкости своего прописанного, совсем не подходящего под эту атмосферу образа. Моноспектакль одной актрисы закончился внезапно, когда к ней с явно недовольным видом подошел Тихон и одернул за предплечье. Валентин про себя отметил, как контрастно выглядели они на фоне друг друга: белая античная скульптура, кротка во всем, что ее касалось, бесконечно гордая и загадочная и Тихон, напоминающий колибри со своей яркой жестикуляцией и мимикой. Слова Орлову не были слышны, но даже так он понимал, что Севастьянов чем-то ужасно возмущен. Луиза, что удивительно, выслушивала его сквозь полуприкрытые веки, потом потянулась за клатчем, болтающемся на тонкой цепочке, вытащила из него черную прямоугольную упаковку сигарет и пошла в сторону Валентина, который как раз собирался слиться со стенкой. Многолюдные заведения нагоняли зыбкую, неприятную тревогу. — Я знаю, что ты куришь. За мной, — интонация ее поменялась, стала легче для восприятия, хоть и продолжала давить грубыми согласными. Тихон с ними не пошел, что удивительно. Ближе к выходу люди редели и шли по течению вместе с ними, покидая «Престиж». За дверью влажный асфальт и темнеющие силуэты домов через дорогу. Вдоль двигались пешеходы, подсвеченные желтовато-янтарными фонарями-вывесками. Подмигивающая табличка «Престижа» скрылась за хлипким козырьком. Воронова на фоне всего этого выглядела еще выше и Валя, что продолжал смотреть в пол, с удивлением отметил, что актриса не носила каблуков и была высокой сама по себе. — Надеюсь, ты не имеешь гендерных стереотипов, хотя если ты общаешься с Тихоном…- она двумя пальцами подала ему ту самую прямоугольную коробочку, отливающую глянцем. Женские. Валентин был человеком не привередливым, взял одну и начал искать в драных не по моде джинсах зажигалку. Луиза, не меняя положения пальцев, положила коробку обратно. Брезгует? Наверное, не подметай ее платье сейчас подолом улицы, они выглядели бы как истрепавшийся барыга и женщина легкого поведения, давно снизившая свой прайс-лист до минимума. Воронову красило богатое платье, от усталого взгляда отвлекала алая рана тонких губ. — Всегда знала, что Тихон рано или поздно мужика притащит, — буднично выдала она, даже не удосужившись повернуться к собеседнику, — а ты же не гей, да? — Хрен знает, кто я. Когда начинали общаться — был один, сейчас я скорее никто, — Валя поморщился. Сладкая дрянь, — не думай, что начну к твоему другу клеится, не такой. — Он к тебе клеится не начнет. Тихон — однолюб, которых ты в жизни не встретишь никогда, верный до безумия. Вцепился в своего экономиста и теперь вряд ли отпустит. Хотя не удивлюсь, если Артему эта вся семейная жизнь надоест, — Воронова чуть помолчала, потом, не смотря, достала упаковку «Винстона» вместе с зажигалкой. Золотой орел в уголке вспыхнул, уловив янтарный огонек. — Ты же…- он перевел взгляд с тонкой недокуренной в своих руках на Луизу.  — «Гламур», — проговорила актриса особо по-питерски, выделяя первую букву, — мне дала девчонка одна. Говоря точнее, не только это… И наконец Луиза посмотрела на Валентина. В по-кошачьи желтых глазах плясало то, что не удавалось разгадать с первого раза. Хвастается? Провоцирует? Валентин как никогда старался отделить ее от того образа, который намертво впился в нее всем этим старомодным бархатом и красной помадой. Не хватало только широкополой шляпы со скорбной сеточкой. — Типа ты у нас лесбиянка, да? — Валентин выбросил недокуренную приторную отраву и потянулся за жвачкой. Говоря честно, Луиза совсем не вязалась с этим образом или хорошо притворялась. Не удивился бы даже ее какой-нибудь транссексуальности или андрогинности (общение с Тихоном насыщало его жаргон необычно длинными словами, значение которых заучил с третьего раза). Так как, будучи честным, Воронова не обладала особой стереотипно-женственной внешностью. — Да, но я хотя бы лесбиянка, — она вздернула тонкую по-хищному изогнутую бровь, — мне вообще удивительно твое нахождение тут, мотивация Тихона, когда он начал и, о, черт, продолжил общаться. Общие интересы или что-то другое? Так-то он человек добродушный, сочувствующий: и собаку булкой покормит, и кота домой притащит. Обязательно лишайного и ободранного, чтобы вызывал жалость. Глаза — темная застывшая смола. Смотрели в лужицу его грязно-серых, как в открытую книгу, считывали. Стало неуютно, словно весь Петербург сжался до этой жалкой улочки и подпер плечи влажными стенами.  — Ва-лен-тин! — Севастьянов запинался, перепрыгивая через ступеньку, и выглядел как нельзя счастливым, — конечно, вы тут заболтались, но надо домой, тебе завтра еще уезжать рано утром, собрать надо, а метро такое… Луиз, до встречи завтра, я напишу, как доберемся, или как в метро сядем… — Доброй ночи, Тихон, — выдохнула она вместе с остатками сигаретного дыма. И скрылась в «Престиже», поглощаемая нарастающим пьяно-неловким весельем. Только вот Валентину как-то гаденько было на душе. Горькое послевкусие, которое не заесть жвачкой и не запить водой. Почему-то не чувствовалось ненависти к этой особе, скорее интерес. Не стесняясь, она ставила границу за границей, чертила мелом и отмахивалась. Сторожевая собака, сумевшая отрастить острые клыки и язык. — Тих, — Валя заговорил, когда они уже подходили к станции, — а вот Луиза, она всегда такая? — Какая-такая? — Тих выглядел разморенным, но довольным, сытым этим днем, — не забывай, это будущая драматическая актриса, да и вообще человек ужасно замкнутый. Ее на курсе у нас, например, все либо ненавидят, либо завидуют. Вот Юл Цветков, например, наш однокурсник, красивый, высокий и сам по себе солнечный. У него отец знаешь кто? О, не знаешь! Так вот, Юлий один-единственный у Луизы вьется, хотя, сам понимаешь, это ни к чему не приведет, скорей бы на другую девочку переключился. Валь, наш вагон, вперед! Тихон буквально зашвырнул Орлова внутрь, пристроив худощавое тело аккурат между ничего не слышащими студентами. Медленно нарастал гул, лица, лишенные холодного освещения станции, приобрели оттенок старой желтой лампочки. — А как тогда вы с ней так долго дружите, если она мужской пол презирает и не считает за людей? — пробилась хрипотца сквозь рокот. — Потому что я — ее друг, собрат, коллега по сцене, гей в конце концов! И вообще, ты все преувеличиваешь, Валь, — щебет Севастьянова со всеми его высокими нотами не способен был перебить ни один метрополитен, — между нами, — он развел руки в стороны, — девять прекрасных букв: френдзона. Я не претендую на отношения, она — тоже. — Это только потому что ты-гей? — Валя произнес это неловко, ведь находятся они все-таки в общественном месте. — Нет, Валь, потому что она — чистокровная охотница на женские сердца, несгибаемая, сотканная из своих и только своих принципов, — с каждой новой фразой глаза будущего артиста разгорались восхищением, — мне хотелось, чтобы мои друзья поладили, но Луиза очень избирательна, удивительно, что она в хороших отношениях с Женькой, хоть они похожи, не считая трех детей в наличии и дурацкого Стасика. Я тебе рассказывал про него? Валя закатил глаза. Стаса Тихон, самый добродушный человек, недолюбливал. Причина никогда не называлась конкретно, но Орлов догадывался, что Севастьянов ревновал его к старшей сестре. Метро неслось под сырой питерской землей, сотрясая мелкую каменную плитку. Через пять часов Валю ждал еще один поезд, на сей раз тесный плацкарт — на большее денег не хватало. В своем районе он оказался ближе к одиннадцати часам утра и как-то совсем не спешил идти на занятия, как и, собственно, домой. В воздухе больше не пахло влагой и буйными выходными — большинство жителей являлись работниками заводов, которые и кормили сие ущербное местечко. Серо-коричневые оттенки, тут уже давно не строили новых зданий, довольствуясь «хрущевками». Все пропиталось копотью и царапающим ветром — руки из карманов не высунуть. Дом Орлова — однотипная коробка с ржавыми дверьми выцветшего болотного цвета. Отсутствие на ней домофона превратило пространство за ней в полнейший бардак: малолетки прятались тут, выкуривая найденные сигареты, токсикоманы роились на последнем этаже, иногда гоняемые ленивой полицией. Стены вдоль и поперек были расцарапаны ключом местных живописцев, ступеньки побиты и покрыты темными пятнами втоптанной жвачки. Квартира на втором этаже — две комнаты, обклеенные пошарпанными бумажными обоями в мерзкий горчичный цветочек. Тесное, старое помещение, требующее ремонта, а лучше сноса. Валентин, оставив верхнюю одежду в прихожей, пошлепал босыми ногами в ванную. Там влажный воздух и кафельная белая плитка. Около ванной она отошла, обнажив цемент. Прямоугольное зеркало в мелких мыльных брызгах. Отражение под стать всему району — Валя лично для себя выглядел омерзительно: губы в болезненную корочку, кожа с болячками от ветра и питания, глаза — мертвое свинцовое небо с темно-фиолетовыми кругами. Может, Луиза права, и Тихон даже не мог видеть в Валентине Орловом творческую единицу, и в нем сыграла простая жалость? На случай таких мыслей он всегда находил виновного. Поначалу это была мать — сухая женщина, работница местной скорой помощи, два года назад притащившая сюда того, кого попросила звать «отчимом». За короткое время он возомнил себя хозяином и первым, чем занялся — воспитанием тогда еще пятнадцатилетнего пасынка. Итог — пять лет лишения свободы за тяжкие телесные повреждения, психологические консультации, которые Валентин исправно пропускал. Вале казалось, что ему сломали все кости и перетерли в крошку личность. Срослось, да только криво, перекручено, с торчащими обрубками ребер из-под кожи. Он ненавидел этот дом, ибо на его крыше хотел оборвать жизнь. Помнил все: ночной морозный воздух, шершавое покрытие под истертыми кроссовками, вопль на то время единственного друга. Рома тогда спас его, оттащил. Из-за любви ли сделано? Наверное, после этого Валентин должен был измениться, посчитать знаком и наконец начать вытаскивать себя из этого дерьма. Отчима посадили через неделю, мать покаялась и даже начала проводить с ним больше времени, но Валю все ужасно не устраивало, он переживал данные события, словно упивался ими, страдал. Перед самым выпускным Ромка сказал, что не хочет дальше возиться с ним, раз Орлов не делает шагов навстречу выздоровлению, а продолжает барахтаться в гнилом болоте, тратя свое и его время. Юрченко — канат, за который держались утопающие руки. И он его упустил в собственном безумии. Охваченный беспомощностью, Валентин резал руки и тут же останавливал кровь, ведь был слаб даже для смерти, искал отговорки, оправдывая-откладывая. Очень вовремя в жизни появился Тихон — подцепил утопающего, заполнил собственными мечтами и познакомил с невероятно творческими людьми. Они — сосуды, по самое горлышко наполненные амбициями, учащиеся в высших учебных заведениях, выцарапывающие себе место в жизни и при этом оставаясь жизнерадостными, находящими силы на таких, как он. Но ведь Валентин и вправду не притворяется! Отчим, училище, что подарит только безработицу через четыре года обучения, район, что выедает его свинцовой ложкой безысходности, бедность, в конце концов. Валя бродил по скудной жилплощади, собирая на подошву пыль. Чайник на советской газовой плите, шаткий стол, на нем — прожженная спичками-сигаретами клеенка, некогда белая и красивая. Сквозняк нес в дом запах приближающегося дождя. Интересно, какая сейчас в Петербурге погода?