Батареи

«Производится посадка на скорый поезд №657 Санкт-Петербург- Москва…» — прогремело на весь вокзал. На часах шесть часов вечера, пятница. Величественной здание древней постройки при электрическом свете имело оттенок слоновой кости, при этом переливаясь собственной холодной подсветкой. Город представал перед приезжающими в предсказуемой им красоте, по стандарту открыток. Но Вале было некогда любоваться всем этим — Тихон к семи вечера пригласил его, добросовестно скинув адрес и краткую (насколько позволяло его красноречие) инструкцию. Сам приехать не смог, ибо задерживался на хореографии, в доказательство сбросив фотографию как одна из его одногруппниц разминалась, закинув ногу на потертый кожаный стул, при этом выглядя ужасно сосредоточенно. Про то, чья эта квартира, Тихон удивительно не распространялся, на расспросы присылая лишь хитрые смайлики в достаточном количестве, чтобы дать понять, что Валя никогда досрочно не узнает ответа. Ближе к восьми он нашел злополучный адрес, почти не потерявшись, перескакивая с ветки на ветку и блуждая по бесконечно-одинаковым улицам. Двор был старше того, в котором жил сам Тихон, но при этом достаточно ухожен. На его счастье в парадную он попал благодаря жителям, что любезно придержали ему дверь и чудом не приняли за местного любителя дозы. Как ни странно, а открыл ему Севастьянов собственной персоной. Лохматый, одетый в мягкую на вид футболку с облезлым принтом. Выглядел он по обыкновению счастливым и преисполненным энергии. За его спиной тянулся длинный коридор с разветвлением на несколько комнат. — Проходи-проходи. Думал, ты там потерялся где-нибудь, еще и не звонишь, я же тут не просто сижу, а волнуюсь между прочим! — в театральном возмущении причитал Тихон, одновременно запуская гостя. Квартира старой постройки, с высоченными потолками и множеством пространства, да только тут оно едва замечалось: под вешалкой куча обуви, принадлежавшей и женщине, судя по каблукам, и мужчине, и ребенку лет пяти. Все это перемешалось в черно-буро-розовую неразбериху. Валя только начинал догадываться, куда его заманили, когда открылась дверь по правую руку и оттуда вышла небольшая женщина лет сорока: волосы, иссушенные светло-рыжей краской, были заколоты на затылке, в халате в мелкий желтый цветочек. На худом лице с мелкими чертами особенно четко выделялись большие оливково-фисташковые глаза с окантовкой светлых ресниц. — Валя, здравствуй, проходи скорее! — женщина произнесла это без всякой официальности, мягко, как говорят с любимыми детьми, — Тиш, солнце, а Лиза когда приедет? — Скоро, мам, там ее задержала мастер, что-то не понравилось в пластике, хотя если верить ей, то у нас всех с пластикой проблемы, руки слишком «негнущиеся» и вообще дураки весь курс! — Тишенька, она мудрая женщина, стоит ее слушать. Надеюсь, ты с ней не споришь? — Нет, подбиваю на это остальных, кому наш университет не так дорог или авторитет имеется, сам только так, иногда сцепляемся на речи и всякое, по мелочи… Орлов же прошел дальше по коридору, изучая. Квартира не была похожа на жилище Севастьянова как минимум тем, что тот являлся новостройкой, это же явно переживало не один век. Первая попавшаяся ему комната казалась меньше всех остальных. Возможно, из-за количества вещей, которые накапливались год за годом, впитываясь и переставая быть хламом. Дизайнерский интерьер, строящийся десятком-вторым лет. Возле окна — лакированный стол из темного дерева, едва держащий на себе старенький компьютер, вдоль и поперек украшенный наклейками со жвачек. Дальше — полуторная кровать и огромный шкаф, занимающий приличное пространство помещения. Стены полностью обклеены плакатами животных и музыкальных групп, которые заметно выгорели на редком питерском солнце. — Нравится, да? — послышался сзади голос Тихона, — моя комната раньше была, ну, пока не переехал. Блин, если так смотреть, то она такая кро-охотная, как только помещался — удивительно! Тут раньше, к слову, Женька жила, скоро Сонька подрастет и перейдет это в третье поколение. Садись, чего встал? — он плюхнулся на кровать и хлопнул пятерней по месту рядом. В душный воздух взметнулась залежавшаяся пыль. Как только он присел, Тихон улегся поперек, лениво болтая ногами. В такой обстановке он казался в разы моложе, хотя куда уже больше? Приятно уставший, Севастьянов смотрел на Орлова снизу вверх, потом переводил взгляд на потолок, выглядя непривычно задумчивым, молчаливым. — Тихон, а скажи, почему мы сегодня у твоих родителей? Артем выговор устроил, что ты мужиков в дом водишь? — шутить в последнее время –не его, Валентина, конек. Или попросту устал для чего-нибудь более остроумного. — Сегодня у меня батя на заводе до утра, а мама просила тебя пригласить, я бы и в первый раз привел сюда, но у него выходные как раз был, — на выдохе произнес Тихон, прикрыл глаза. Желтый электрический свет мягко ложился на пушистый ряд ресниц, превращая их в золотые линии. — Погоди, а твои вообще в курсе, что вы с Артемом живете, ну…- Валя на всякий случай перешел на шепот. — Уже два года как. Я с самого начала думал рассказать, но останавливал себя мол тьфу, несерьезно, потом мы с Волком поняли, что неспроста это все у нас, надолго затянется, по-серьезному. Он своим ни слова, а я… Не знаю, не мог это в себе таскать, да и Женька рано или поздно бы заметила. Рассказал, она, представляешь, похлопала по плечу и мол, с кем не бывает. Тогда еще в шутку бросила, что за меня бате наследников нарожает! Маме перед выпускным объявили почти торжественно. Она женщина понимающая, хоть и видно- трудно смириться, хоть никогда ненависти к таким, как я не испытывала. А батя…- Севастьянов прикрыл надрывающийся голос львиной зевотой во весь широкий рот, — он у меня, знаешь, самый лучший, лет пять назад он и на дачу, и на рыбалку таскал, один раз даже вместе с Темкой взял, зашибись было, честно говоря. Выпить любит– да, но кто сейчас не пьет? Сейчас не знаю, правильно ли сделал, что рассказал, но что-то тут, — он положил веснушчатую пятерню на сердце, — подсказывает, мол правильно сделал, что признался, по совести, как учили. Он тогда не кричал, не устраивал скандал, а просто поник и, может только мне кажется, но перестал воспринимать как сына. Поэтому я стараюсь поменьше мозолить ему глаза, хоть мама и переживает по этому поводу сильно. Комната стала тихой-тихой. В нежно-оливковых глазах отражалась лампочка накаливания, Севастьянов молчал слишком долго, рассматривая потолок. На секунду Вале показалось, что паренек сейчас несколько раз всхлипнет и зальется не по-мальчишески громким плачем.  — Блин, представляешь, дождь пошел, как мы только вовремя успели… — голос еще с секунду продержался во взросло-ироничной интонации, потом он рванул с кровати вперед, чудом не сшибая собой шкаф. Валя встал не сразу: усталость накрепко приковала к чужой полуторке, да и сам разговор уж точно не оставлял мозг без пищи на ближайшие несколько дней, но этому сейчас не время — в дверь упорно, даже надрывно звонили. — Лизонька, ты совсем с собой зонтик не носишь? Бог ты мой, до нитки промокла! Иди скорее в ванную, волосы высуши, сейчас-сейчас… — Севастьянова старшая, не переставая причитать, сорвала с пришедшей насквозь мокрое пальто и унеслась на кухню ставить чайник. Воронова стояла в коридоре ломаной, но изящной фигурой; Валентин как раз застал ее за тем, как она с присущей ловкостью снимала ботфорты, сворачивая их в гармошку от колена до щиколотки. На бледное треугольное лицо ложились серые тени, губы, лишенные всякой помады, сжаты нитью, глаза при местном освещении отливали медной желтизной. Секунда — и металл сталкивается с серо-грязными лужицами. Нить дрогнула. — Валя, с приездом. — не понять-издевательский это тон или действительно перестала его ненавидеть. — — Ма-ам, — послышался за спиной тонкий, чуть заспанный голосочек, — мам, у нас гости? Почему не разбудили? Валентин обернулся на звук. В коридоре стояла Соня — самая младшая сестра Тихона, о которой он рассказывал часто и с особым трепетом. Круглолицая, с кудрявым светлым гнездом на голове, в котором запутались ярко-розовые заколочки. Взгляд — светлый малахит, удивительно искренний. На щеках можно было угадать россыпь веснушек и несколько родинок. Девочка несколько секунд помялась, потом, заметив за спиной Вали Луизу, она заулыбалась, подозрение в детских глазах сменилось обожанием. — Ну, привет, — Луиза опустилась на корточки, обнимая Соню тонкими мраморными руками. — А ты останешься? Да, да, да? — она запрокидывала голову, ища зрительного контакта. — Как минимум, пока не высохнет мое пальто, — Луиза поднялась, одновременно с тем перехватывая волосы ладонью, — иди, солнце, на кухню, маме помоги. — Хорошо, но я буду ждать тебя, мама будет ругаться, если опоздаешь на чай! — аж засияла девочка и побежала прочь. Воронова же неспешно пошла в сторону уборной. Комната казалась маленькой, хоть так и не было на самом деле — настоящий масштаб выдавали высокие стены с миниатюрной кафельной кладкой. Под ногами- узорчатая плитка, чугунная ванная и огромное количество мелких вещей. Мыльный налет по стыкам, баночки разного литража, из которых выбивался ярко-розовый детский шампунь с белокурой принцессой на этикетке. Если присмотреться, то можно было выцепить следы мелкого косметического ремонта, которым, видимо, занимался Севастьянов старший. Тихона там было слышно за версту — паренек по очереди громыхал каждым из ящиков в поисках фена. Не закрывая дверей, она проскользнула между Севастьяновым и ванной, развернулась к круглому зеркалу, критично оценивая сложившуюся на ее лице и волосах ситуацию. — Держи и суши быстрее, простудишься еще, не июнь месяц, — Севастьянов наконец вытащил злополучную технику из-под завалов другой мелкой дребедени. Пока Луиза сушила волосы, Валентин наблюдал с каким-то звериным усердием, стараясь уловить тот момент, когда вся напускная актерская маска исчезнет и движения перестанут быть такими идеально-отточенными. Он был по-особенному благодарен Тихону за такую редкую возможность посмотреть на Воронову в чисто домашней обстановке и обнаружить в этом медном непробиваемом взгляде человечность, такую родную слабину. Воронова смотрела в собственное отражение, вместе с тем цепляя белесыми пальцами застежку платья. Валя смутился и попытался отойти незамеченным, но Луиза успела схватить его зеркальную копию, бросив насмешливо: — Не переживай, я тебя не стесняюсь. Сам же сказал, что ты — никто. Орлов так и застыл. Намокший тяжелый шелк упал под ноги в одно мгновение, актриса не обращала на стоящего в проеме никакого внимания. Валентин смотрел, оправдывая простой художественный интерес: аристократическая осанка, изгибы не имели мягких переходов, топорщась ребрами, серыми тенями лопаток. На контрасте выбивались тонкие бордовые лямки с крупным кружевом. Ее волосы — гладь черного водопадами, достигающего поясницы. В какой-то момент это начало переходить грань «художник-натурщик», но все перерубило звонкое, у самого уха:  — - Лу-и-за, смотри что нашел! Это еще Артемкина, со школы, раритет! — Тихон, ненароком снося Валю в сторону, размахивал серой футболкой на манер флага, — Валь, а что ты тут стоишь? Давай-давай на кухню, мама уже все приготовила, а вы тут прохлаждаетесь, только и ищи! — Я руки хотел помыть, — Валя, в конец смущенный, протиснулся между раковиной и Тихоном. Почему-то было стыдно глядеть в отражение. Кухня — просторное, светлое помещение. Стены в мелкий лимонно-бежевый ромб. Холодильник вдоль и поперек облеплен магнитами, поперек обеденного стола - альбом — материалы для творчества маленькой Сонечки. Та, в свою очередь, рисовала, делая при этом лицо полное сосредоточенности. Мама, видимо, полностью смирившаяся, расставляла чашки в оставшиеся незанятые участки. Тихон и Луиза мелькали разговаривающими тенями в коридоре. Прошло меньше минуты, как тут Соня подняла на маму полный не наигранной грусти взгляд: — Ма-ам, у меня котик не получается, поможешь, а? — Солнышко, видишь, я занята, подожди пожалуйста, — подала полный усталости голос женщина; пряди выбились из прически, свисая на лоб, глаза смотрели сонно, возрастные морщины раскинулись лучиками от уголков, губы продолжали держать легкую полуулыбку. — Давай сюда кота, помогу. Валентин подсел к девочке, та послушно подвинулась, уступая ему альбом. Рисунки Севастьяновой — взрыв красного, салатового, солнечно-оранжевого. Она не жалела цвета, одаривая собаку с ярко-алым языком шерстью цвета фуксии в крупное фиолетовое пятно. — — Вот здесь, котика, — Соня ткнула пальчиком в остатки свободного места на листке, — рыжего только, как Тимочка! Ты видел Тимочку? Она подтянулась на локтях и попыталась заглянуть в глаза Орлову, но тот плотно завесился отросшими волосами. Тимочку он видел, даже больше — это пятикилограммовое чудо спало с ним в первый его приезд. Севастьянов забрал кота вместе со всеми дорогими ему пожитками, постоянно таскался с ним по квартире, лелеял и укладывал рядом с собой, но упрямое животное продолжало лезть в гостиную и будить московских гостей протяжно-завывающим «мяу». Орлов рисовал так, как рисуют архитекторы: линиями, без особой прорисовки шерсти, но достаточно похоже. Два хитро прищуренных желтых глаза, оранжевый овал живота и хвост — штрих их огненно-красных оттенков. Соня смотрела завороженно, не перехватывала фломастер, а наоборот сложила ладошки одну к другой и забавно вытягивала шею для лучшего обзора. — Что за «Умелые пальчики» * среди ночи? — Тихон взял с тарелки печенье и, пережевывая целиком, продолжил, ничуть не растеряв прежней дикции, — Валька, ты мне раньше рисунков своих и не показывал, хотя я просил много — много раз! — Анна Сергеевна, вам помочь? — Луиза на фоне топота и восторга Севастьянова вошла совсем бесшумно. — Нет, что ты, Лизонька, садись, чай пей, Тиш, дай девочка сядет, подвинься, — женщина замахала мыльными руками в сторону сына, пускающего крошки на рисунки друга, — Валь, а ты где учишься? Не во ВГИКе ли? — Архитектурное училище в моем районе, чтобы долго не ездить. По сути строителем стану, — голос его приобрел чуть сдавленный оттенок, — а вы что, во ВГИКе учились? — Куда там! Тиша может рассказывал, но мы не из Петербурга сами, — Анна Сергеевна села напротив Орлова, а Соня, пользуясь, утащила его творение поближе к себе. Валя покачал головой. — Я вообще выросла в деревне, что отсюда была в двести километрах. Ни образования толком, ничего. Замуж вышла, Женька родилась. Мы тогда с их отцом молодые были — по семнадцать всего-то. Он на заводе работал, которое в трех селах от нас находился, по неделе там пропадал, ребенка же чем-то надо кормить, на ноги ставить. Потом Тихон родился и спустя шесть лет, Ване это все надоело, и мы уехали сразу сюда, и рабочих мест побольше, и детям будущее есть. Тяжело было, конечно, — женщина подперла щеку сухой ладонью, — мы жили в общежитии самом дешевом, я начала подрабатывать хоть немножко, но какая работа высокооплачиваемая с образованием первого курса кулинарного? Благо, Ваня стал хорошо зарабатывать, Тихон в школу пошел, все ему новое купили — такой праздник был! Через год эта квартира, что вообще роскошью казалось! Поначалу, конечно, выглядела она не так хорошо. Смотри, — она указала пальцем на видимые швы штукатурки вдоль и поперек потолка, — почти все старое, досоветское, но мы потихоньку восстановили, что жить можно стало. Ее бы и сейчас не мешало подлатать, но не к спеху. Потом как-то обжились, дачу купили поближе к городу, Тихон с Женькой там все сознательное детство провели. Сонечка нет, как-то отсутствует в ней этого стремления к земляным работам. — Там комары кусаются, и колючие кусты, и туалет на улице! — подала голос Соня, оторвавшись от мук творчества. — Эх, молодежь, туалеты ей, посмотрите ли, не угодили! — кудрявый был серьезно настроен на то, чтобы съесть все оставшееся печенье, — у нас и такого не было, только кусты — да чего! — ежевики или, что хуже, какого-нибудь шиповника засохшего. Вот это условия, я понимаю! Вот будешь плохо себя вести — отвезем на дачу, оставим там на месяц… — Ма-ам, скажи, чтобы он не пуга-ал! — девочка посмотрела на мать глазами, полными ужаса. — Не переживай, Сонечка. Выпрями спину и запомни, что Тихон родился в селе, а ты питерская интеллигенция, ему до тебя далеко, — подала голос Воронова. Соня аж в лице изменилась: выгнулась обратной дугой, до упора, заводя лопатки назад, вскинула голову и сделала максимально горделивый вид, продолжая косо поглядывать на брата. Соня хоть и не понимала слово «интеллигенция» в полной мере, но это звучало для нее как самый настоящий комплимент, особенно из уст Луизы. — Так, ребята, я отлучусь, надо погладить много чего… Нет, Лизонька, дорогая, сиди-сиди, отдыхай. Тишенька, развлекай гостей, — женщина удалилась и в комнате стало необычно тихо. — А пойдемте смотреть мультики? — предложила Соня, уже собирающаяся покинуть место творческого беспорядка, попалась под пятерню брата, который как раз заканчивал уничтожать последнее печенье — Софья, пардон, — Тихон подавился не то гневом, не то куском, — Софья Ивановна, кто это за вас будет убирать? Севастьянова уже готова была рассыпаться в возражениях и маленькой истерике, но ее внимание отвлекла Воронова, что начинала собирать тарелки и чашки и девочка поспешила следовать примеру, послушно сгребая ладонью фломастеры в пенал. Тихону только оставалось, что махать в немом возмущении руками. — Почему она меня, старшего брата, родного ей человека, кость от костей моих, не слушает, а вот тебя — только свистни? — Психология и совсем немного авторитета, мой дорогой друг, — Воронова подмигнула и Валя, сидевший до этого в уголке, аж вздрогнул. В темной застывшей смоле взгляда промелькнуло нечто удивительное: оттенок солнечных ноготков, теплый липовый мед. Ему стало ужасно обидно, даже завидно — она никогда не посмотрит также в его сторону. Между ними — темным омут янтаря без намека на блеск снисхождения и осознавать это –мучение. Валя проснулся от шуршания ткани. Они были в детской — самой крохотной из всех комнат. На кровати стоял ноутбук, транслирующий какую-то мультипликационную муть. Тихон свернулся в неуклюжий клубок, одновременно с этим обнимая посапывающую Соню. Себя же он обнаружил на полу, видимо, задремал. Который час? — Если ты проснулся, то иди за мной, — снова эти холодные гласные. Луиза стояла уже в проходе одетая еще не совсем высохшее платье и держа одной рукой собственное пальто. От нее пахло сыростью и душными духами. Губы вымазаны в темно-бордовый, от глаз тонкими линиями разлетались стрелки, веко подкрашено влажно-алым. Видимо, она единственная не спала. — Сколько времени? — Валя сощурился. Небо — серая клякса за прямоугольником оконных рам. — Половина четвертого. Ты идешь? Орлов пошел, иногда цепляясь отросшими ломкими ногтями за стены — он чертовски устал и по правде должен отказать, но вместо этого упрямо шагал и смотрел как подол платья подметал грязно-карамельную дорожку вдоль коридора. Щелк — под мраморными пальцами поддался замок, впуская в парадную. Голубые стены, желтая лампочка трещала на последнем издыхании. Окно лестничной площадки вдоль и поперек заплевано, в пыли и паутине. В маленьких, еще не загрязненных лоскутках, виднелся спящий двор и стоящий ребром соседний дом. Луиза оперлась о стену, собирая на худое плечо побелку и занесенный уличный мусор. Сине-белая коробка «Парламента» подходила к общей обстановке как нельзя лучше. В особенности фотография мертворожденного младенца на лицевой стороне. Она протянула пачку в обычном жесте, придерживая двумя пальцами, но при этом уже и сама взяла оттуда. — У меня своя, — Валя вытянул из кармана толстовки зажигалку и, только захотев убрать обратно, Луиза аккуратно перехватила ее, подожгла свою и вернула, при этом умудряясь не касаться самой руки. — Выходишь на новый уровень отношений? — наверное, это звучало бы смешно, но голос у Вали приобрел невыносимые надрывные нотки. Все его фразы — отчаянный бросок, после которого наступает секундное замирание. Боится? — Забыла вчера собственную. На верхнем этаже кто-то открыл дверь, напугав заспанную тишину топотом тяжелой резиновой подошвы. Небо постепенно светлело и в серый вливался темно-золотой с примесью бледно-розового. Первый рассвет в этом городе на его памяти. — Мне бы хотелось остаться тут. Навсегда, наверное, — почему-то Вале кажется, что Луиза — самый лучший, понимающий собеседник и слушатель на данный момент времени. — Оставайся, кто тебе мешает, — Воронова — сама отчужденность на фоне битых стен, — переведись, это, скажу по секрету, не так трудно. Мать, судя по тому, что своих денег ты не особо имеешь, поможет. Приложи хотя бы толику старания. Если это действительно для тебя важно. — А важно ли, как думаешь? — Валя повернул голову в ее сторону, надеясь, что найдет в этой темной смоле глаз хоть какое-то понимание. — Ты достаточно взрослый мальчик, Валентин, чтобы самому решать надо тебе это или нет. Перекладывать ответственность за свои проблемы и решение –самый глупый поступок. Вале было неприятно, когда указывали на его недостатки, но Воронова определенно права. Идея о переезде созрела еще в первую поездку, в первые их походы по музеям, бесплатным выставкам, улицам. Тихон смог влюбить его в город, который и ему-то не был родным, что давало Орлову еще один повод доверять Севастьянову. Всего-то собрать рюкзак, забрать документы и подать заявку в другое учебное заведение. Петербург — колыбель архитектуры, искусства и тут наверняка найдется ячейка, куда бедный московский студент может втиснуться, уж лучше, чем гнить в районе, разлагаясь черной плесенью. Перед серыми глазами-лужицами расцвели образы: он в последний раз хлопнет дверью той восьмиугольной коробки (в тайне надеясь, что от этого она наконец рассыплется к чертям), отсечет, очистится от всего, что происходило с ним тут и рванет к автобусу, поезду, на прощание помахав проклятой столице. Возможно, добившись отчисления и перевода, он сможет наконец стать хоть чем-то в глазах Вороновой, перестать быть «ничем» и заслужить теплоту этой крайне возвышенной особы. Впервые за почти три года он чувствовал себя по-настоящему живым. Рассвет бился в запыленные окна, золотыми нитями скользил по залежавшейся паутине, ломаными лучами бросался на верхние этажи. Валя бросил сигарету в импровизированную пепельницу из консервной банки, которую уже наполовину разъела ржавчина. Насколько часто в Питер заглядывает солнце? Он цеплялся за заоконные пейзажи с необыкновенной жадностью: дворники выползали из коморок бороться с первой опавшей листвой и набросанным за буйную ночь мусором, особенно замученные шли на работу. Где-то за спиной заработал лифт. Насколько скоро это станет его домом? Ему словно дали возможность мечтать и вместе с этим — действовать. Валя едва узнавал оптимизм своих мыслей, решений, будущих непохоже-смелых поступков. — Дерзай, посмотрим, что у тебя выйдет, — Воронова отлипла от стены и теперь была занята тем, что стряхивала узкой ладонью белила с одежды, — мне пора. — Я думал, что ты останешься тут до завтрака, — Валя чувствовал себя немножко брошенным, раздразненным игрой щенком, которого покинули, только подразнив (??) игрушкой в руках. — Опаздываю, меня ждет девчонка, обещала к ней подъехать в пять, — Луиза уже почти спустилась на нижний этаж, но Орлов ее окликнул обижено: — Тогда зачем звала с собой? — Зажигалка. Валентин смотрел туда, где стояла актриса и с удивлением ощущал разъедающую его, словно едкая желчь, ревность. Казалось, еще чуть-чуть и его вывернет наружу ребрами, так это было мерзко ощущать. Кто он такой, чтобы ощущать такие сильные эмоции? Кто она для него? В парадной стало тихо-тихо. Длинный проход поезда полностью заполняли люди. Они переговаривались с соседями, упираясь руками в верхние полки, носили туда-сюда кипяток и пытались прорвать себе путь к уборной. Душный, дешевый плацкарт. Пахло чужим обедом и залежавшейся пылью, что таилась в шерстяных одеялах. Валя забился в самый угол второго этажа, спиной к соседу, что был увлечен книжонкой в хилом переплете. Его телефон, местами изрядно побитый и поцарапанный, держался на шестидесяти процентах заряда и едва улавливал мобильную связь, но Орлов терпеливо ждал, когда он наконец загрузит нужное ему. За почти два часа поездки он перелопатил все доступные сайты петербургских архитектурных ВУЗов, вычитывая все доступное для абитуриентов. Глаза болели, некоторые части текста было неудобно читать из-за паутины треснутого экрана, но Валя усердно продолжал искать информацию, дабы уже завтра, к понедельнику, подготовить все необходимое. Он рассказывал свой план Тихону за завтраком и тот всецело поддержал такое стремление, пообещал моральную поддержку (так как на финансовую пока не было средств). -«Жить, наверное, в общежитии будешь. Что так смотришь? На цены жилищные лучше так посмотри, это же такая накрутка, причем это мы сейчас про центр не говорим, там только глубинка, к которой путь через болота, тайгу, пять веток метро и одну маршрутку, которая ходит по нечетным числам новолуния! — Тихон в пылу рассказа так эмоционально размахивал руками, что чуть не сшиб сахарницу, — мог бы предложить, конечно, и наше скромное жилище, но это сильно на любителя, нас соседи, если уж честным быть, еле терпят, жалуются на шум по ночам и всякое такое…» На оставшееся терпение и заряд телефона Валя выискивал общежития. В большинстве своем на три-четыре места и с одним душем на этаже, но Орлов пытался убедить себя, что это не самый худший, тем более, временный вариант. Когда ему надоедало думать непривычно серьезно, он, развалившись (насколько это было возможно) на подвесной кожаной кушетке, прикидывал совсем уж нереальные варианты. Например, почему ему не жить, предположим, с Луизой? О квартире Вороновой Тихон не особо много распространялся. Валя только знал, что квартира находилась где-то совсем близко к университету, была однокомнатной и минималистически-пустой. Вообще, к Луизе он возвращался достаточно часто, вертя этот клубок мыслей как скучную, но при этом не дающую ему покоя головоломку. Искренне завидовал в этом смысле Тихону — он-то наверняка давно знал ее как самого обычного человека, без мишуры витражной моды и напускной гордости. Валя видел ее в домашней обстановке, промокшую, без боевого ярко-красного на губах, но даже тогда Воронова держалась в образе. Он стал для нее вторым лицом, которое так просто не отодрать — девушка хваталась за него цепкими острыми ногтями. Она хотя бы раз напивалась вдрызг? Подворачивались ли ее ноги перед унитазом, когда содержимое уже подкатывало к глотке? Насколько жалко выглядит, если заболевает неприятной дрянью, вроде ОРВИ или что похуже? Она вообще болеет когда-нибудь? Ей хоть иногда бывает неловко за свой смех (слишком громкий, наверное), стесняется ли вообще? Он хотел наконец уцепиться за слабое место, схватить всей пятерней и спустить с небес на землю, закричав: «я тебя раскусил!». Временами казалось, что она и вовсе не человек, а проекция какого-то идеального образа, натянутое на манекен. И это раздражало больше всего. Квартира — коробка, в которой находиться ему хотелось все меньше и меньше. Валя обошел ее вдоль и поперек, потом вернулся к своей комнате — ему нужно собрать хоть какое-то подобие портфолио, читал, что это требовали некоторые ВУЗы. Папки за всю его недолгосрочную карьеру будущего проектировщика хранились в картонных изношенных папках на подвязках, особенно громоздкие он прятал под кроватью, поэтому доставать их было той ещё морокой — плотный ватман, прижатый пружинным каркасом, никак не хотел вытягиваться. На белом полотне четко отпечатались выцветшие ромбы, работа на ней — сплошная геометрия со смазанной графитной тенью. Но, несмотря на это, выполнено аккуратно. Начало первого курса — время, когда еще хотелось стараться. Потом, когда он уже начал перебирать бумаги более новые, невооруженным взглядом было видно, как желание угасало. Линии без нужной четкости валились одна на другую, заваливая домишко чуть вправо. Орлов знал, что мог лучше, но принципиально не тратил силы. Назло этому миру, наверное, хотя в итоге навредил сам себе — из двадцати папок удалось выбрать только некоторые, что удовлетворили бы комиссию. В пылу этого макулатурного хаоса он думал только об одном: что тогда двинуло им пойти на архитектора? Хотя, вспоминая его одиннадцатый класс, Валя вообще был удивлен, что сил хватило вообще на какое-либо учебное заведение. Тогда состояние оставляло желать лучшего: сутулая ломаная фигура, не евшая уже около недели, искусавшая ногти под корень, вся больная и дрожащая. Он набирал горсть дешевой валерьянки в ладони и запивал водой из-под крана школьного туалета, выкуривал дрянные «Liggett Ducat», едва наскребая на них деньги и при этом не получая никакого удовольствия, раз за разом скармливая местной синей урне прямоугольник серого картона. Что самое удивительное — у него был Ромка Юрченко, что терпеливо волочил остатки личности по коридорам, расталкивал на уроках и иногда подкармливал. Валя был его дворовой собакой, которая верно вылизывала любящие руки и укладывала исхудавшую морду на колени — отчаянно навязчивая, с вечно уставшим псиным взглядом и безграничной преданностью. -«Чувак, а ты у нас, оказывается, художник! Нет, действительно хорошо выходит! Не думал в архитекторы пойти?» — как-то сказал он, смотря, как Валя у него в гостях достал потрепанный блокнот и дрожащими линиями перерисовал стоящую напротив чашку. Ободок выходил рваной черной линией, тень — удивительно ровная штриховка. Не особо похоже на натуру, но свой стиль присутствовал. Рома смог вырвать его с этого образа жизни, влюбил в себя и математику. Валя держался за его слова, как держатся утопающие за хилую ветку. Он поднял успеваемость, учителя грозились таскать по олимпиадам, но ему это не было интересно — в дневник он не опускал даже беглого взгляда. Он держался за чужие слова, поддержку, которую получал в награду за новое достижение. Кажется, вот-вот завиляет хвостом. Видимо, недостаточно. Рома ушел и тогда казалось, что из него самым жестоким образом вырвали позвоночник — то, что держало все последние месяцы. Орлов был архитектором, потому что так хотел любимый ему человек, где-то таилась надежда, мол вернется, похлопает по худому плечу и выдаст так, как умеет: -«Ты вырос, Валька, очень горжусь тобой.» Сейчас Орлов чувствовал что-то похожее — каркас немногословной, но важной для него поддержки, что смог вытянуть из многомесячного учебного завала и мотивировать на такие вещи, на которые сам бы он никогда в жизни не решился. Тихон также внес в это определенную лепту, но… Интересно, насколько сильно повлияли бы такие речи, будь они произнесены питерским другом? Вдоволь покрутить эту мысль Вале не дал звонок в дверь — нестерпимо писклявый мотив. Сделав широкий шаг через разбросанные работы, он дошел до коридора. Щелкнул замысловатый замок и в квартиру, стряхивая усталость вместе с мелким дождем, зашла его мама. В первые две секунды она не обращала внимания на сына, потом подняла бледно-карие глаза, пробормотала вымученное: «Приехал?» и направилась в сторону ванной. Все, что мог сейчас Валя –подготовить благоприятную почву, так как разговора не избежать. Бледно-желтый чайник на плите, Орлов копался в рюкзаке — он точно покупал какое-то печенье. Мама уже вышла из ванной, стоило бы ускориться. Чай (кажется, он привозил его оттуда же, откуда и печенье) заварен, немногочисленное угощение разложено веером на расписной советской тарелке. Валя сидел спиной к окну, сложив нездорово-сероватые руки на столе, нервно отбивая большим пальцем по ладони. — Праздник какой-то у нас что ли? — женщина смотрела на сына с подозрением, потом села, туже укутываясь махровым халатом, — Валь, что-то случилось? — Орлов видел, как в светлом взгляде огоньком разгоралась тревога. Он уже и отвык от такой слабости в глазах смотрящего. — Мам, — голос — дрожащий на ветру сухой листок, — я хочу поехать в Петербург, ну… — Ты же только оттуда, Валь, ближе к каникулам, хорошо? — мама чуть расслабилась и взяв чашку, приготовилась сделать глоток, как тут Орлов на одном дрожащем выдохе произнес: — Мам, я хочу переехать туда, учиться и все такое, понимаешь? На постоянной основе. Женщина так и застыла. Валя молча выжидал, ловя в маленьком помещении тон ее дыхания, сам при этом ощущая себя прыгнувшим со скалы в пучину. Он никогда не боялся мамы, скорее жалел и иногда раздражался из-за ее поступков. Но сейчас от нее зависела дальнейшая судьба поездки, финансирование и прочие мелочи. Мог бы –никогда не попросил, она слишком похожа на него натурой — человек, что губил все во имя какого-то «безопасного» комфорта. Именно поэтому они все еще здесь, так как «переезд — дело долгое и муторное, Валя, чем тебе тут не нравится?» — А учиться где ты будешь? Жить где? Валентнин, ты вообще понимаешь, что такое переезд? О, господи, — женщина уронила лицо в сухие ладони, — как я тут без… — Переведусь в другое училище, с жильем друзья помогут, если что –поживу у них, да, мам, понимаю, — Орлов поспешил перебить ее, дабы не началось давление на жалость. Он никогда не поверил бы, что мать действительно будет скучать без него — она преспокойно забыла о нем на добрых два года, игнорируя почти что до суда и только потом вспыхнула заботой, которой неумело окружила сынка. — Ты точно уверен, что тебе это нужно, Валь? Тут тоже не так плохо, вот, учишься, а что там, в Петербурге твоем? — женщина посмотрела на сына, ожидая увидеть собственную неуверенность в отражении серых лужиц, но ошиблась — Орлов распрямился, пытаясь имитировать железобетонную веру в собственные силы, но выходило не так убедительно, как хотелось. — Когда ты собираешься уезжать? — проговорила она угасающим голосом, попутно запивая напускную тоску остывшим чаем. — Документы собирать со следующей недели, надеюсь, это не займет много времени, — по-деловому заговорил Орлов. Чужими губами, чужими интонациями. Мать притихла, смотря на свои сухие, замученные долгой работой, руки. — Ты не переживай, я помогу чем смогу, если нужно будет. Валя, а ты ты точно уверен? Это же не шутки, переезд, другой город? Хорошо все обдумал? — он поднял на нее взгляд серых ноябрьских луж и столкнулся с отражением своего подлинного страха в материнских глазах. Немая тревога. С каждой новой секундой ему становилось все более некомфортно: он видел в ней свою дальнейшую судьбу — пленник одного района, работа, стоящая пресным, не меняющимся болотом, дом-коробка с вот-вот рухнувшими стенами и прошлое, отдающее железом на губах. С каждой секундой он скучал по уверенности голоса, меди взгляда и непередаваемым ощущением…защищенности? — Я хорошо все обдумал, мам, не переживай, — как никогда твердо произнес Орлов. Хотя сам не до конца верил своим словам. Остаток того воскресенья он провел в своей комнате: сшивал работы с училища, перебирал одежду и пугал веником залежавшуюся пыль. Планшет с паутиной трещин около фронтальной камеры транслировал беспрерывный монолог Тихона, которого никогда не останавливала занятость собеседника — ему хватало слушателей. Завтра Вале предстоял поход в его захудалое училище и еще множество взрослых дел, вроде волокиты с документами. Но его грело солнце чужого города, он ощущал приятную усталость и волнение. Он менял свою жизнь собственными руками, не забывая о той меди каркаса, что держала его спину прямой, а мысли трезвыми. Все этим вечером ему нравилось считать последним: вот он в последний раз чистил зубы, мылся и ложился на сетчатую кровать, что провисала почти до самого пола. Засыпал москвичом, желая проснуться неместным. Под ногами стелился первый московский снег, буро-зеленые лужи покрылись пленкой льда, ветер, хоть и не особо сильный, но чертовски противный залезал под разноцветные ветровки, оставляя поцелуи красных, зудящих пятен на ладонях. Свинцовые тучи, оставленные многочисленными заводами, оседали в легких горечью и вызывали сухой, дерущий кашель. Чесалась кожа под синтетикой, влажные кроссовки с порванной подошвой издавали неприятное чавканье. Орлов шел на чистых инстинктах, сжимая в озябших пальцах весь тот ворох бумаг, которые так долго тащил в учебное заведение. Ноги подкашивались, нелепо сплетались, но продолжали тащить хозяина домой. Хотя мог ли он теперь называть это домом? Он шмыгал носом, то и дело вытирая его тыльной стороной руки, глаза покалывали, тело била нездоровая дрожь. «Отчислили.» Все началось хорошо: Валентин явился без опозданий к директору, уже было открыл рот для делового разговора, но женщина перебила его поток мыслей и вместо этого полезла в ящик, еще раз уточнила фамилию и наконец придвинула ему список. Стройная колонка из имен людей, которых в скором времени собирались вышвырнуть. Кроме своих инициалов Валя успел выхватить еще несколько знакомых ему имен, но преподаватель убрала бумажку, убедившись, что бывший студент осознал весь ужас происходящего. Металлическим голосом она объяснила, что отчислили его по имению большого количества задолженностей по учебе, прогулы только усугубляли ситуацию. Директор еще предлагала написать пояснительную записку, но, как сама и сказала: «Это никак не поможет вам.» Все рухнуло. Валя отдал студенческий, сгреб свои бумаги и ушел. Он совершал механический шаг, доверяя тело инстинкту. В сознании — прожорливая пустота, отказывающая генерировать даже простейшие выводы. Как он теперь будет смотреть в глазах другим? Что делать? Чужой-родной город давил на плечи, сгущался старыми многоглазыми домами, намереваясь заживо замуровать в бетоне. А чего он, собственно, ожидал? Самый непутевый студент, находивший наглость пропускать занятия неделями и откровенно плевать на итоговые экзамены, считая, что ему это не нужно. Он метался в поисках своего невидимого врага, как делал это раньше. Невыносимый характер — мать! Она ведь воспитала его таким слабохарактерным. Низкая успеваемость в школе и убитое состояние — отчим, которого Валя любил обвинять чаще остальных. Поведение хамящего подонка — район, Валя только жертва обстоятельств. Хотелось плюнуть себе в лицо, растоптать в крошку. Он собственноручно загубил то, что у него было и теперь поплатился полным отсутствием будущего. Орлов бездомный в родном городе, битая собака, недостойная ласки чужих рук и куска хлеба. Потерянность. Валентин ощущал это особенно остро, когда не было рядом никого, кто мог бы подбодрить, погладить по голове и сказать, что все дураки, а он, бедняга, попал под горячую руку. Первую половину дороги он про себя проклинал собственную «шарагу», ее директорскую свиту с их стопками бесконечных папок-документов. Хотелось развернуться и взбунтоваться, рассказать, что… Что? Он действительно плевал на учебу с того же момента, как поступил. Стоило Роме покинуть его и Валя тут же распластался вялым цветком со сгнившими корнями. Поступая, он горбил спину сутки напролет, корпел над мольбертом, вырисовывая идеально четкие линии, не подернутые нервной дрожью. Он переполнен чужой поддержкой и это питало его, давая силы на множество бессонных ночей. Когда Юрченко ушел, Валентину до последнего хотелось, чтобы Рома умер. Такой расклад казался ему чертовски эгоистичным, но убитый предательством, он жадно смаковал такой сюжет событий, с каждым новым разом придумывая в своем воспаленном мозгу все новые вариации. Это была истинно детская, ядовитая обида, жрущая Валю изнутри. Он хоронил своего любимого человека раз за разом, чтобы наконец отпустить. Не хотелось мириться с тем, что одноклассник просто так мог бросить его, отказываясь волочить плаксивое тело за собой. Уехал в центр учиться на менеджера или экономиста — Валя слабо помнил. Знал только, что станет Ромка офисной крысой и вряд ли увидит он его еще когда-нибудь. В подъезде тяжелый, спертый воздух с отдушиной канализации — видимо, прорвало. Квартира полностью остыла из-за сквозящей форточки — он курил в нее утром и, видимо, поддавшись эйфории, забыл закрыть. Ветер разметал по кухне сизый пепел, опрокинув пустую жестяную банку. Не раздеваясь, Валентин прошел, взял наименее грязную чашку и налил воды из-под крана –хотелось запить ту горечь завода и собственного разочарования. От нее несло хлоркой и ржавыми трубами. Комната, убранная с вчера, казалась в разы больше, но каждое в ней-чужое, некомфортное: батареи жгли руки, покрывало кололось, пружинная кровать полностью растеряла форму, прогибаясь железным гамаком до пола. Он заворачивался в свою же грязно-кремовую ветровку, лицо прятал в озябших, посиневших руках, царапаясь не остриженными ногтями. Все рухнуло и Валя чувствовал себя растерянным, не зная, за что хвататься. Все дороги в Петербург осыпались в миг и виноват в этом только он сам. Ничтожный, ничего не стоящий, жалкий. Луиза права: он битая, вызывавшая жалось собачонка, которую подкармливают лаской и гладят люди с добрым сердцем и высоким уровнем сострадания. Валя нащупал в кармане телефон-битый, измученный, устаревший. Батарея почти разряжена, высветилось два оповещения о трех пропущенных и пяти сообщениях. Кто-то настойчиво бился с ним связаться, хоть Орлов и отключил звук. «Ты уже на месте? Напиши, как дойдешь, я отвечу на ближайшем перерыве, не сомневайся! Да прибудет с тобой сила!» «За тебя переживает уже все ребята с мастерской, свяжись, как только появится возможность!!!» «Если тебя съели в деканате, то я приеду и лично спасу тебя!» «Постскриптум: я знаю, что в училище нет деканата, но это не отменяет моего обещания. Напиши, как что-нибудь узнаешь.» «Ты не берешь телефон и это напрягает. Валь, позвони как придешь домой. Волнуюсь.» Он, не дочитав, сунул старую технику в карман куртки. Тихон — последний человек, которому бы он позвонил сейчас. Когда вода в чашке закончилась, он пошел в ванную. Ноги — сущая вата, подкашивались под собственным весом, приходилось цепляться пальцами за стены, загоняя под ногти побелку. Пока открывал кран, бросил неосторожный взгляд на отражение. Еще более замученный, с выплаканными лужицами глаз, обветренные губы в тонкую кровавую трещинку. Абсолютно потерянный, опустошенный. Последнее желание скалиться на несправедливость исчерпало себя, оставив только ужасающую моральную пустоту. Валя едва удерживал между большим и указательным пальцем чашку, одновременно упираясь в раковину с треснутым дном. Он разглядывал свои жалкие очертания сквозь засохшие мыльные пятна. Вчера, пребывая на седьмом небе от счастья, Орлов окончательно расставил все приоритеты и желание — ох, как же хотелось вернуть ту удивительную трезвость ума и взрослую рассудительность, нашептанную совсем не его губами. Чужие мысли, выводы, которые он так ловко натянул поверх своего пустословия. Ничего не представляющий из себя, если разобраться, состоящий из кого-то. Мамино воспитание, дворовые манеры, хобби «всей жизни", подаренное любимым человеком. Казалось бы, ему предоставили, опять же, не без вмешательства, возможность упорхнуть из гнезда материнского в собственное. Он совсем не умел нести ответственность за себя и теперь пожинал плоды своего максимализма и инфантильности. Он — кокон без сердцевины, личности. Несамостоятельный паразит. Рома ушел именно поэтому, и Тихон уйдет: перешагнет эту первородную, почти материнскую, жалость и попросту исчезнет в городе, в котором Вале уже нет места. А Луиза?.. Неприятно-колющее, соленое скапливалось в уголках глаз и беззвучно опадало на битую молочную керамику. Она первая же плюнула бы при одном только взгляде на это ничтожество, которым он стал. Обрубивший будущее и погрязший в безысходности, недостойный и толики ее внимания. Тихий, точно девичий, всхлип раздался в тесной ванной комнате. Чашка выпала из рук, витиеватая ручка отлетела с тонким звоном в паутину за раковиной, основная часть распалась на несколько крупных осколков под ногами. Валя медленно опустился на колени, сквозь ткань чувствуя, как мелкая фарфоровая крошка впивалась в кожу. Дрожащей ладонью он подобрал особо крупный осколок и застыл. Терять ему уже нечего. Поднявшись, он откатил грязный рукав, мутным взглядом рассматривая нездорово-худое запястье. Кожа — месиво из полос бордово-розового и грязно-бурого, едва проглядывались голубые ленты вен. Его три года, что писаны длинными полосами. Вдоль и поперек-Валя одновременно стеснялся и ненавидел свои руки. Первое неосторожное движение под каким-то туманным аффектом — в водосток раковины лениво потекла бордовая густая речушка. Орлов с шумом втянул воздух. В голове стучала уверенность, принадлежащая ему и только ему. Раз. Два. Три. Край рукава пачкался в вязко-красное, пахнущее железом и собственной жалостью. Полосы с рваными лоскутками кожи, уже лишенное чувствительности. Его ничтожная семнадцатилетняя жизнь уходила вниз, к болотным нечистотам. Перед глазами смутно плыла мелкая плитка и мелкие алые брызги –видимо, повредил артерию. Ногам становилось неприятно холодно, дыхание –сбитая одышка. Тихон — последний человек, которого бы он потревожил. Но чем это не конец? Осколок с коротким звоном упал на дно раковины, большим пальцем похолодевшей ладони он нервно отстукивал сбивчивый ритм по экрану в ожидании гудков. Севастьянов снял трубку сразу же. С первых секунд он понесся, преисполненный гневом и нотками истеричности: — Валя, что произошло, где ты?! Как все прошло, что с твоим телефоном стряслось, я тебе все утро трезвоню! Тихон затих, жадно глотая воздух — произнесенное на одном дыхании давало одышку не слабее, чем после короткого марафона Его перебил Орлов. Голос — сиплое рыдание с проглатыванием отдельных звуков. — Тих… Пожалуйста, слушай. Хочу сказать тебе спасибо, правда, огромнейшее спасибо… — Валь, ты меня пугаешь, какие еще «спасибо», а? Что за речи, с тобой все в порядке? — Севастьянов начал не по-детски волноваться и это чувствовалось в интонации, что переставала быть инфантильно-громкой, стихая до взрослого тревожного говора. — Тихон, прошу, послушай! — дрожь сорвалась на высокой ноте, бурые густые реки утекали вниз по белесой керамике, отсчитывая невидимые секунды существования источника, — я хочу сказать за всю ту заботу, которую… Спасибо за всю дружбу и приют. Ты — самое луч… Одно из лучшего, что случилось случалось со мной. Передай Луизе… Хотя, не нужно, не говори ей ничего. — Если это розыгрыш такой, то, Валя, ни чуточку не смешно, слышишь? Что происходит, где ты находишься? — речь Севастьянова набирала истеричные нотки на гласных. — В ванной. Прошу, никого в этом не обвиняйте, тут только я идиот и ничтожество последнее, правда. Ни ты, ни мама, ни… Кто-либо еще, — к горлу медленно подкатывала желчная пена рвоты от вида всего сотворенного, кожа — обескровленное бело-голубое, безжизненное полотно, — Пока, Тих… — Не вздумай бросать телефон, прекрати это все, Валь, слышишь?! Остановись, пожалуйста и подожди меня — я приеду, только не вздумай! — истерика вперемешку с первородным страхом — худший коктейль, и Тихон глотал его впервые за долгие годы, захлебываясь и при этом стараясь сохранять самообладание, — брось эту затею, пока не поздно, бр!.. Валя сбросил, одновременно с этим опускаясь на пол. Он зажал рот руками, глотая соленую воду и металл собственной слабости — все это смешанным потоком катилось ему меж губ, заставляя выблевать оставшиеся неразложившиеся внутренности себе в ладони. Сознание, которое он до последнего удерживал при себе, тяжелой волной отлива покидало голову. Из положения сидя его свалило набок. Коробка ванной комнаты — серая, объемная вата под истекающим кровью телом — он то и дело запутывался в ней коленям. Пепельно-каштановые патлы прилипали к холодному, мокрому лбу, сердце под курткой заходилось бешеной тахикардией. Валя глотал горячую слезу, в последние секунды осознавая, что все, черт возьми, можно изменить! Он — слабак, сопля, раскатанная по кафелю, но что ему мешает?.. Валя рванулся из своего положения к вешалке с полотенцами. Зацепил одно, желтовато-персиковое, чуть потертое безжалостным временем. Старый хлопок в раз пропитался, став грязно-бурым. Можно было бы позвонить в скорую, матери, да кому угодно, но Орлов стремительно уплывал из реальности, окончательно теряя сознание. Тихо-тихо стало в коробке.