Батареи

Севастьянов, подобно фее из «Золушки», как только определил свою многострадальную крестницу в более-менее приемлемый замок, сразу же исчез. Вале это напоминало учение плаванью — его сгребли за шиворот и бросили в страшный социум. Только вот пока он тонул слепым щенком, невпопад молотя лапами и отчаянно повизгивая. Валентин переехал к Алисе в тот же день. Кинул потрепанную темно-синюю сумку с вещами около батареи и, казалось бы, сам стал частью багажа. Ему любезно предоставили одну из трех комнат. Прямоугольная коробка со светло-зелеными обоями (около окна они некрасиво вздувались), диваном, у которого скрипели внутренности и истаскалась бархатная обивка, табуреткой с облезшей краской у ножек, деревянным стулом с прямой спинкой, тумбочкой и письменным столом, что переживал не первое десятилетие, косолапя на одну ножку. Валентину было все равно где жить, к тому же девушка брала с него совсем смешные деньги. Позже он понял почему. На разведку квартиры он отправился ближе к ночи, пробираясь пуганным партизаном вдоль длинного коридора. Ванная выкрашена в ядовито-голубой, чугунную ванну с трещиной ближе к сливу стыдливо прикрывала шторка. Пол — крупные бурые ромбы, овальное зеркало с ржавым ободком, на тугой веревке, натянутой по диагонали всего помещения, болтались странные вещи, в углу стоял пластмассовый таз. Видимо, стиральная машинка тут — дефицит. Кухня — исконно-советский дизайн: крохотный холодильник, стол под окном, пять стульев, домашний сад на подоконнике. Квартира была явно ровесницей гнездилища Севастьяновых, только вот эти стены уж давно не видели ремонта, все держалось на починке по необходимости. Алиса, как он понял после, совсем не держала дома притон или чего-то подобного. Ее основной заработок –домашний тату-салон, который она устраивала в собственной комнате и выглядела она под стать образу — ультрамариновые дреды, которые девушка предпочитала подвязывать цветной банданой, многослойная одежда, кольца на обеих руках, узорчатые рисунки на кистях — лично Вале она напоминала какого-то продолжателя хиппи-движения, особенно когда раскуривала благоухающие палочки, которыми перебивала едкую сигаретную гарь. Из комнаты Валентин выбирался только по необходимости, от чего девушка уже почти начала воспринимать нового жильца как эдакое домашнее зверье, отзывающееся на кличку и иногда проявляющее признаки жизни. Он чаще лежал или смотрел в окно, пытаясь сделать вид из окна родным, но сплошная геометрия не вызывала у него никаких позитивных эмоций, позже к его полному безразличию добавилась бессонница, в которой он поначалу обвинял неудобное ложе, но после понял, что и без того несчастная мебель тут не при чем. Валя ничего не ел, медленно зарабатывая себе язву и уходя в двухзначный минус веса; он присутствовал в доме влажными полами после минутного душа, пустыми пакетиками быстрорастворимого кофе, скрипом мебели и неловким хлопаньем тяжелой входной двери. «-Аль, а это что, у тебя новые соседи?» — как-то спросила постоянная клиентка, слушая проявления жизни за стенкой. «-Валенька, » — уже как имя нарицательное выдыхала Алиса. Проживающий ее искренне пугал, но Тихон по телефону уверил, что человек он прекрасный, только «переживает трудный жизненный период». К слову о нем: Севастьянов объявился на второй неделе, с пятницы на субботу, заявив, что Валентин в обязательном порядке пойдет «вместе с ними». Видимо, хозяйка квартиры донесла о тревожном состоянии Валентина и Тихон теперь собирался «выгулять» из него все печальные мысли. Тот согласился, но нехотя — в последнее время он почти не выходил из своего питерского коробка и устраивал вылазки только в ларек за сигаретами, которые пока стыдился брать у Алисы. Мать с его приезда ни разу не позвонила, хотя Валя и отправлял красноречивое: «Приехал» как только сошел с поезда. Он не был еще настолько духовно осиротевшим чтобы звонить родительнице, но уже вовсю тосковал за немноголюдной питерской богемой. В Алисе москвич не видел даже знакомую, неохотно шел на контакт во время совместных перекуров, делаясь максимально отстраненным. Подживающие раны назойливо чесались и цепляли корочками присохший бинт, вызывая тошнотворное ощущение. Стирать руками оказалось еще тем испытанием — спина, пораженная начальным сколиозом, беспокоила уже после минуты монотонного полоскания в мутно-серой мыльной воде, запястье нередко начинало лениво кровоточить, из-за чего приходилось менять повязку, что в данных условиях было проблематично — Валя не мог позволить себе подолгу занимать ванную. Пока его стирка ограничивалась бельем и носками — чугунная батарея на три секции была единственной в его комнате и сушить на ней можно было только это. Он не мыл посуду, если не считать чашку, которую споласкивал по мере надобности. Голод его, что удивительно, не тревожил словно внутри уже все давно выгнило, как у больного дерева.

***

Зябко, воздухом дышалось тяжело и влажно, болотно-бурая лужа растянулась по всему тротуару уродливым овалом. Валя отчаянно путался в разноцветных ветках, до сих пор не выучив дорогу до центра — голова в последнее время отказывалась соображать, а при малейшей активности взрывалась мигренью и тогда Валентин успокаивал боль тем, что расчесывал повязку до противно-бордового — компенсация того, что обычное самоистязание он позволить себе не мог. — Где тебя носит вечно?! С твоей станции до центра…- Тихон на секунду замолчал, высчитывая на пальцах, — полтора часа, понимаешь?! Нет три, а полтора! Опять потерял нужную ветку? — Я не так часто езжу на метро чтобы знать наизусть, — Валентин зарылся в воротник хиленькой олимпийки-триколор заложенным носом.  — Пора уж, друг мой столичный, — он сладко потянулся, разминая онемевшие от холода руки, — как тебе живется вообще? Алиса говорит, что ты нелюдимый и мне, честно говоря, уже не так ловко получается убеждать ее обратном. Скажи честно: она тебя смущает? Противоположный пол, все дела… — Не хочу злоупотреблять ее квартирой. — Злоупотреблять ты будешь если начнешь, не знаю, хлеб ее воровать, вещи выносить мелкие, хотя это уже уголовно наказуемо, есть из ее тарелки, спать на кровати без спроса и тому подобное. Сейчас речь о минимальном общении. Алиса сетовала, что ты молчишь постоянно, признаков жизни, одним словом, не подаешь, а ей важно знать того, с кем делить квадратный метр! — Я здороваюсь с ней, если встречу. — Здоровается! Люди добрые, эталон коммуникации, — взвыл он в привычной манере, ловя на себе недоумение прохожих туристов, — вежливость — это одно, другое- это сесть, поболтать, рассказать, чем ты по жизни промышляешь. Такая хорошая возможность обзавестись новыми знакомыми, связями… Воронова, черт тебя дери, вы сговорились с ним что ли?! Где тебя носило? — вдруг проорал куда-то в темную дыру метрополитена. Валя неловко обернулся. — Во-первых, не подрезай мои фразы, а во-вторых, моя ветка оказалась перекрытой, поэтому не обессудьте, — глаза ее — лучисто-светлый янтарь, наблюдательный зритель мог отметить, что актриса пребывала в распрекрасном, насколько позволяла ее сдержанность, расположении духа и даже наличие в их трио Вали ее нисколько не смущало. Наконец они направились к Воскресенской набережной, о которой, пока шли, Тихон прожужжал все уши, хоть Валентин и не успевал тугой мыслью за беглым возбужденным речитативом. Воронова тихо стучала каблуками, не произнося ни слова. Валя поглядывал на нее бегло, пугано: подол кашемирового пальто с блестящими пуговицами в два ряда, обтянутые капроном ноги, что объективно казались излишне истощенными. На белой шее, поверх треугольного ворота, повязан шелковый шарф винного оттенка, на него темным водопадом сползали распущенные волосы. Голова чуть поднята вверх, по — аристократически, она смотрела на блестящую набережную слева от себя. Он любовался, рассматривая все новые и новые привлекающие черты, про себя дискутируя: Питер так украшал Луизу или же наоборот? -…а там, если чуть дальше пройти, — он кивал куда-то вправо, минуя проезжую часть, — памятник Анны Ахматовой, между прочим! У нас, по одной стороне от университета, есть ее музей, нас туда заставляли ходить для культурного обогащения перед тематическим экзаменом, а потом еще и чтецкий вечер устроили. А ты знаешь, почему именно тут памятник установили? — изливаясь информацией, Тихон излучал искреннюю инфантильность не хуже младшей сестры. Валя промолчал, одновременно улавливая еле слышный смешок со стороны немногословной актрисы.  — В «Крестах» за подозрение в террористических злодеяниях посадили ее сына, а само здание, так, для справки, только год назад сделалось музеем. Он тут в двадцати минутах ходьбы, если ускориться!.. — Тоже на лекциях проходили? — решил влезть Валентин чтобы хоть как-нибудь поддержать его монолог. — Дополнительная информация, сам искал! — горделиво вскинул лохматую голову Тихон. Остановившись после примерно пятнадцати минут их монотонной прогулки Севастьянов перегнулся через парапет, решая сделать привал. Ветер стал тише и только едва царапал сухие руки, гулял рябью по темным водам и путался в волосах. Сизая Нева пачкалась в заходящем солнце, остроносые туристические корабли приставали к бетонному берегу, а потревоженная река разбивалась брызгами им вслед. -Как ты можешь смотреть на Неву, как ты смеешь всходить на мосты, — он вздрогнул, думая, что слова адресованы ему, но голос продолжал с театрально-нарастающей интонацией, — я недаром печальной слыву стой поры, как привиделся ты; черных ангелов крылья остры, скоро будет последний суд и малиновые костры, словно розы, в снегу цветут. Это, к слову, об Ахматовой. Валентин так и застыл — Воронова, читая, уходила от привычного грубого тона, отчего ее низкий голос мягко перекатывался бархатом из слова в слово. Это не тот редкий успокаивающий шепот, а нечто другое, не менее приятное уху. Тело забилось мелкой дрожью, выдох выходил неровным. На миг, справляясь с дыханием, он уловил на себе янтарное тепло, но когда посмотрел в ответ, то поймал лишь безразличие за тонкими веками. — Помнишь, как нас заставляли в саду прозы наизусть декламировать? –Тихона, видимо, совсем не взволновала внезапная самодеятельность, — дабы, как нам говорили, побороть страх выступать перед публикой, а там, я тебе скажу, желающих послушать было предостаточно! Помню, стоим мы на каком-то фонтане, воду перекрикиваем, а нас там специально поставили — особенно тихих глушило сразу же. Ей богу как выпускники на празднике, мокрые насквозь… — Подсади, — вдруг совершенно спокойно приказала Луиза, собирая подол гармошкой.  — Викторовна, вы совсем из ума выжили? А если и так, то и я хочу! — все-таки подавая руку, взвыл Севастьянов. Та же с ловкостью забралась на преграду между пешеходной тропинкой и плещущейся Невой. — Артем нам не простит если ты грохнешься отсюда, — отрезала Воронова свысока, оглядывая собирающуюся публику: видимо, прогуливающиеся зеваки приняли ее за будущую смертницу и теперь сбивались в толпу, гудя. Девушка поправила пальто, заправила волосы за ухо (видимо, это была ее навязчивая привычка), чуть потомила публику, а потом, повысив голос, воодушевленно начала: -*Заболеть бы как следует, в жгучем бреду, повстречаться со всеми опять, в полном ветра и солнца приморском саду, по широким аллеям гулять! Даже мертвые нынче согласны прийти и изгнанники в доме моем… Она читала уже более агрессивно и надрывно, как обычно декламировали Маяковского, театрально сводила тонкие нити бровей и читала куда-то за толпу, будто самой Ахматовой, что пряталась за преградой зданий, на другой стороне улицы. Руки ее совершали редкие, но широкие жесты, которые Валентин, стесняемый стоящими, жадно ловил. -… за ручку ко мне приведи, так давно я скучаю о нем, — она стихла до знакомого лиственного шороха, при этом не теряя четкости произношения, ее ранее потерянный взгляд сначала мягко скользнул по собравшимся, а после вцепился в Орлова — так налетал коршун на добычу и Валя физически чувствовал острые когти на своем лице, — буду с милыми есть голубой виноград, буду пить ледяное вино и глядеть, как струится седой водопад на кремнистое влажное дно. Она замолчала и собравшиеся не расходились, немо кушая взглядом данный моноперформанс. Воронова прочитала про «Сероглазого Короля», но уже не уделяла Вале никакого внимания, но после, начал следующее, она с самой первой строки выхватила его поникшую голову, после перешла на грустные лужицы глаз. -… *Синей, чем небесная твердь… Прости меня, мальчик веселый, что я принесла тебе смерть, — Валентин тонул, захлебывался в медовом янтаре, до конца не верил его искренности. Луиза читала с какой-то тенью иронии в голосе — об этом говорил ее акцент на гласных, который обычно делал Тихон, который все это время молча стоял под самыми ее ногами с чертовски довольным выражением. -… Скажи, что было потом? Я не знала, как хрупко горло под синим воротником, — под конец этих гляделок Орлов уже чувствовал подкатывающий нервный ком, который ощущался в последний раз при приступе неконтролируемого рыдания. Глаза пекли от ветра, дышать становилось невыносимо, нестерпимо чесалось запястье и следы от чужих прикосновений там же. Плакать, слиться с лужей, дождем, буйной Невой, ней… Он споткнулся на выдохе. -… замученный мой! Сегодня мне из костела так трудно уйти домой, — Воронова соскочила с импровизированной сцены, принимая аплодисменты неравнодушных к поэзии, подцепила ладонью Севастьянова, а тот, в свою очередь, направил их в сторону от набережной. Тих похвалил Луизу, та кротко кивнула и Валя до конца корил себя в том, что ничего не сказал, хотя бы хватило на немаленькую прозу. Актриса открыто играла, а он послушно защелкивался в каждую из расставленных ею капканов, теряя конечности и дар речи. Все, что он чувствовал, напоминало ему вязкую смолу, неприятно стягивающую до ноющей боли внутренности. Остаток вечера они заглядывали в закрытые витрины музеев, Тихон говорил, не умолкая, сливаясь с бесконечным шумом улиц, рассыпался фактами и яркой жестикуляцией. Воронова же до определенного момента шла молча и возвышенно, янтарные темные воды с отстраненностью плескались под ресницами, после, когда питерский товарищ предложил «завалиться в местное кафе», остановилась, выудила из глубокого кармана пачку сигарет и попросила Валю остаться с ней.  — Ты терпеть не можешь, когда я курю, иди, — аргументировала девушка вдогонку. Стеклянная дверь тихо хлопнула, приглушенно зазвенели композиции из колокольчиков, обычно оповещающая о новом посетителе. Валя боковым зрением выцепил как Севастьянов уже снимал с себя шарф, а после вешая на стул. По длинным улицам медленно крался северный морозный ветер, залетая под рукава и высекая на голых руках красные метки. Реки уже не слышно, только местная самодеятельность сотрясала эту ночь гитарным концертом, но тех спешила заглушить гулкая трасса. Он вновь влюблялся в этот пейзаж, на миг расстраиваясь, а после успокаивая себя тем, что еще долго осталось до его отъезда обратно, в коробку, казавшуюся такой чужой и далекой… — Зажигалка? — спросила Луиза, выжидающе держа на узкой ладони сигарету, словно и не сомневалась о налили первого и отсутствия второго. Конечно, он имел при себе зажигалку! Со времен их первой встречи он всегда старался таскать зажигалку с собой, и будто специально его дешевенький «Премьер» заканчивался. На инстинкте он взял продолженное перемотанной, правой, рукой. Из-под рукава стыдливо показался перепачканный бинт, а Луиза совершенно буднично взяла его за тыльную сторону ладони. — Часто перевязываешь? Выглядит неухоженное, на третьи сутки не должно обильно кровоточить, а у тебя здесь маково поле… — Она ужасно чешется, сегодня перевязывал, но моих нынешних условиях это не так просто, — не смея убирать руку, Валя смирился с тем, как же странно выглядят они со стороны. — Думаешь, Алису будет страшить кровавая ткань в мусорном ведре? На забывай: она девушка, дело житейское, — актриса наконец отпустила его. — Нет, я не… Черт, Луиза. — он и сам испугался тому, как смело и отрывисто произнес ее имя, чего не делал ранее. Она это заметила, но акцентировать не стала, отозвавшись только тихим «хм» в сторону. — Это звучит не грязнее, чем те условия, в которых ты жил и живешь, — парировала Воронова, стряхивая горячий пепел себе под ноги, — как тебе у нее живется, Тихон не прогадал с соседкой? — Нормально, особенно за такие деньги, — Валентин затянулся. Кажется, в последнее время он пристрастился к сигаретам, что отзывалось ему головокружением и неприятной горечью в глотке. — О них, к слову: ты будешь оставаться тут или поедешь домой? Валя молчал, сбивая с сигареты пепел. Наверное, это вопрос был бы уместен два дня назад, а не когда он уже был в Петербурге, но ему, что логично, ничего не мешало развернуться и уехать. -…Ты не собираешься жить на материнскую зарплату? Если в условиях студенческой жизни, то это не было бы твоим единственным источником, но сейчас… — боковым зрением Валя наблюдал как тонкая нить брови дернулась вверх. — Если бы я имел хотя бы имел среднее образование, то…- попытался отбиться Валя, но Луиза обогнула его, встав напротив: — Это все — отговорки, ты должен отталкиваться от сегодняшнего момента, без «вот бы» да «кабы». Попытайся и приложи толику усилий, черт тебя дери. Стыд обжег щеки, он опустил глаза не в силах выдерживать прохладу меди в прищуре. — Тогда что ты предлагаешь?..- язык неловко заплетался, жалкая попытка. — Я ничего тебе не предлагаю, — Воронова говорила твердо и вкрадчиво и этот тон звучал хуже остальных, — не цепляйся за других. Поддержка и совет — это одно, но никто не будет работать за тебя. К тому же, для этого все условия. Вылези из кокона, полно. Когда Воронова развернулась и звякнула дверью кафе, Валентину хотелось разрыдаться, словно его побили. К тому разговору они так и не возвратились до конца вечера. Тихон поехал вместе с ним под предлогом «одиночества гнезда», из которого упорхнул Волк на университетскую практику до позднего вечера. Алиса, что удивительно, не удивилась внезапному гостю, приняв его со всей теплотой и имеющимся чаем-печеньем, от которого паренек, конечно же, не отказался -…Нет, конечно, работы без образования — пруд пруди, ложкой кушай, но все-таки диплом-аттестат какой-никакой иметь надо, ну, желательно, но ты не расстраивайся, Петербург накормит каждого! — Севастьянов лежал, свесив голову с дивана и при этом умудряясь не терять дикции. Они были в его «коробке», Валя на корточках отогревал озябшие кости около батареи и попутно копался на телефоне, Алиса, как бы не непривычно это было, сидела на стуле и старалась не чесать предплечье — очередной рисунок на теле. — Давай будем рассуждать здраво, — из уст актера это звучало комично; он сел, по-турецки скрестив ноги и принялся сорить крошками на старую обивку, — грузчиками идут, полицейскими, но это при наличии физических данных. Как у тебя с ними? — Сто восемьдесят на пятьдесят, это с медосмотра перед шарагой. От физкультуры освобожден. Тихон посмотрел на него страшными глазами, выражающими максимум беспокойства, но говорить ничего не стал, что удивило Валю больше. — Санитар? Никогда не думал податься в медицину, у тебя все задатки, — попытка ничтожная, даже у преисполненного оптимизмом Тихона вышло не особо убедительно. — В качестве пациента разве что, — прыснул он невесело и сильнее завернулся в олимпийку — в последнее время он чертовски замерзал. — Разносчик чего-нибудь? — предпринял последнюю попытку Севастьянов. — Например кожно-венерологических заболеваний, как вариант, — в прежней манере фыркнул он, уткнувшись носом в колени. — Алис, солнышко, подай мне что-нибудь тяжелое, я его стукну, а то нудит много и своих вариантов не предлагает, — промурлыкал Тихон, шаря у себя за спиной в поисках подушки или, что лучше, рюкзака. — Если вам это интересно, то мой хороший знакомый работает в «Контражуре» *, это антикафе, если что, — подала свой непривычно высокий после Луизы голос девушка, — у них могут быть вакансии свободные. — Меня не возьмут на работу, где нужно взаимодействовать с людьми, — категорично ответил Валентин, а после, задумавшись, откатил рукав, демонстрируя повязку, успокаиваясь тем, что Тихон определенно уже все разболтал про его состояние, — вот поэтому. — Хочешь, забьем чем-нибудь, когда заживет? — совершенно буднично спросила Алиса, — В рубашке ходить будешь или браслеты, там никто за внешний вид никто не побьет. Вопрос желания. — Я плохо схожусь с людьми, интроверт или как оно там, — попытался отбиться Валя, залезая ногтем между слоями бинтами в попытке успокоить зудящие ткани. — Валь, поверь, может ты и интроверт, но твою боязнь людей никто не отменял. Все признаки на лицо! — бросился в оборону Тихон, да так рьяно, что чуть не свалился навзничь, — поэтому мы будем тебя лечить! Вот теперь Орлову, неуклюже забившемуся к стене, стало по-настоящему страшно — Севастьянов горел первобытным энтузиазмом, который ничего хорошего не предвещал. — Я сам…- Валя был бессилен против того, кто уже выгнулся напряженной пружиной и был готов к любому мировому подвигу. — Ты-то, может, и сам, но хорошенький пинок тебе однозначно нужен! Алиса, звони своему знакомому. Орлов замучено промычал в колени, готовый на все, лишь бы от него, уставшего и продрогшего, отстали. Когда пришел день собеседования, Валя согласился идти туда только из чувства уважения к Алисе. «Выглядеть презентабельно» в исполнении это мытые отросшие патлы, почищенные зубы и первый попавшийся свитер, рукав которого некрасиво топорщился на том месте, где была повязка. Он никак не мог покорить ветки метро, отчего потерял лишние двадцать минут, неуклюже выскакивая на станциях, пытаясь напрячь весь свой географический кретинизм. На нужную точку он вывалился уж совсем измучанным, помятым и без толики работоспособности. Скорее было похоже, что шедший такой неровной походкой молодой человек направлялся к ближайшему ритуальному отделу Петербурга дабы заказать себе подземное жилище и скромный деревянный домишко. До антикафе, что удивительно, он все-таки дополз. Его встретило обыкновенные стеклянные двери, какие имели тут почти каждое заведение. Внутри же все обстояло менее типично: на стене напротив таинственно мерцало название заведения, под ним — широкая грифельная доска, по контуру которой была пущена гирлянда. Впрочем, мелкие огоньки встречались повсюду, видимо, основная задумка местного дизайнера. Деталей не так много-видимо, попытка в минимализм, которая не шибко шла такому заведению, создавая ощущения какой-то необъяснимой пустоты. Здание, по-видимому, было двухэтажным либо же делило территорию с другим заведением… — Валентин? — обратился к нему парень, словно переросший выпускник: строгие штаны со стрелками, белая, выглаженная рубашка, черный галстук, больше напоминающий затейливую удавку, раздражительно деловитый — Да, а вы…-из головы слишком вертко ускользнуло имя «того знакомого», — Павел? — Ты не обознался, будем знакомы, — Валя неловко пожал протянутую большую пятерню, после этого администратор сгреб его за плечи отвел в сторону «посмотреть документы». Пока он с серьезно сдвинутыми бровями приговаривал бурчащее: «та-ак, угу, хорошо-хорошо», листая медицинскую карту Орлова, тот вертел головой, осматривая местный интерьер. Проектировщик, видимо, был помешан на геометрии, другим он не мог объяснить бесконечное количество ромбов, квадратов и многоугольников по периметру заведения. По углам располагались пухлые кресла, словно светящиеся из-за относительного полумрака и белизны обивки, столики — рай Малевича. Все тут вызывало желание поскорее вырваться в простор, без этого иронично-минималистического нагромождения. — Опыт работы? Где-то учишься? — наконец спросил Павел, принимаясь что-то выискивать в его паспорте. — Никакого. Учился, — как можно более односложно отвечал Валя, уже донельзя часто косясь в сторону выхода. — Творческая профессия? Дизайнер, может быть, иллюстратор? — Архитектор, там еще год художественной школы, — произнес таким тоном, словно сам удивился своей изначальной специализации: из-за своего состояния он едва осознавал себя человеком, куда уж там профессии. К карандашу не прикасался, как минимум, с момента последнего помещения училища, в последнее время его воротило от любой физической активности. — Архитектор! — эхом повторил он и голос его выражал искреннее уважение, — хорошая профессия, гордая и очень важная. Думаю, ты нам подходишь, пока только испытательный срок. Катерина, прошу, подойди и прими стажера! Иди, она все тебе расскажет. Павел вручил обратно кипу документов в хилые руки, а с дальнего, особо темного угла, показалась девушка. Рукава, что по стандарту заведения должны доходить до запястий, она закатала до локтя, демонстрируя разнообразие узоров на коже. Ростом почти не уступала Вале, если бы тот не гнулся в первичной стадии сколиоза. — Привет. Ну что, добро пожаловать в эту дыру, приятель, — звонко хлопнул пузырек жвачки.

***

Последующие семь дней у Орлова, ставшего в два раза несчастнее, смешалось одну сплошную кашу: он запоминал немногочисленный ассортимент «Контражура» вплоть до грамма, тягал у Катерины сигареты и почти научился готовить кофе. Уходя с коробки в девять, он приходил к восьми вечера, размазывался по дивану, особенно остро ощущая, как выпирающие пружины впивались в ноющие до плача мышцы. Кроме него и Катерины там были и другие работники, но Валентин не особо шел на контакт, постоянно прятался по углам и ловил кратковременную панику от постоянного наплыва людей –особенно много их было в его первые выходные. Как сказала Катя, тут часто проводили всякие встречи, конференции и тренинги, что являлось существенным плюсом — Валя не таскал особенно тяжелых подносов, а только таскался с бесконечными чашками и блюдцами, но это быстро восполнил Павел, напомнив о постоянном поддержании порядка в заведении. От этого нововведения спина болела вдвое больше, что Валю временами едва отрывали с дивана и тащили домой. Что удивительно, к нему тут относились достаточно трепетно и заботливо, словно Валентин не новая рабочая единица, а уличный котенок, которого откармливали размоченным в молоке хлебом и бесконечно жалели. Под конец первой рабочей недели ему уже самому захотелось пожалеть себя — он никогда не понимал, как депрессию можно лечить трудом, так как состояние никуда не ушло, только на долгую и мучительную смерть у него катастрофически не хватало времени, как и на жизнь, собственно. Его раны на запястье воспалились ближе к пятнице и это не предавало оптимизма — весь остаток вечера Валя мазал опухшую руку дешевой антибактериальной мазью и до рассвета не сомкнул глаз из-за мучительной боли и паранойи, что, уснув, все усугубиться, пойдет некрозом тканей и дальнейшей ампутацией. — Слушай, Валь, — как-то окликнула его Катерина, когда они просиживали заслуженных отдых в комнате для персонала и курили в форточку — на улице уже который день буйствовал дождь, поэтому их перекуры на свежем воздухе временно переместились, — а ты же тут тоже не от хорошей жизни? — По мне не видно? — на второй неделе у него проснулся более-менее живой голос, хоть и истрепанный дешевым табаком из соседнего ларька, — ты, я так понимаю, тоже не в восторге от работы тут? — его голос рефлекторно понизился — хоть Павел и не заходил в их крохотное помещение, но продолжал угрожающе грохотать дорогими туфлями за дверью. — Я тут уже четвертый год работаю, — она зажала в пухлых напомаженных губах сигарету, — приехала аниматором становиться, дура. Раз — не набрала достаточно баллов, но осталась, домой ехать было бы приговором. В этом году — последняя возможность, после истекает срок и все. Но я уже не надеюсь, — бычок с особой агрессией вдавили в блюдце, служившее пепельницей. По истечению третьей недели он приползал домой следующим образом: стаптывал обувь, как можно бесшумнее проникал в свой клоповник, зашторивал окна, валился поперек дивана и не отзывался на имя. Алиса же, будучи человеком сочувствующим и воспитанным, звала его на каждый прием еды, будь то бутерброды или чай без сахара (он закончился дня эдак два назад). И даже если сосед, в живости которого сомневалась, не являлся на банкет, девушка оставляла ему скудную порцию, за которую Валентин принимался ближе к ночи, сгорбленной корягой выползая на свет Божий. Он не чувствовал вкуса, отчего ему казалось, что совсем скоро научится есть полиэтилен — разницы никакой, все одинаково падало в желудок, не вызывая удовольствия. В последнее время напоминал себе механизм, в которого запрограммировали простейшие функции для минимального существования и работоспособности. С каждым новым днем ему все меньше хотелось вылезать из своей крохотной комнаты. Он не чувствовал своего тела на физическом и психическом уровне, рука, которую так долго лелеял, не то, чтобы сильно болела… Ее словно не было. Конечно, Валя менял повязку, но при этом не чувствовал ничего, словно проделывал такую процедуру чужому человеку. Про прошествии месяца Валентин почти перестал общаться с Тихоном, обходясь редкими телефонными звонками, в которых узнавал, что у него «все хорошо», на что он отвечал красноречивым «у меня тоже так» — хотя ничего подобного. Немногочисленное окружение в виде Катерины и Алисы отметило, мол он стал выглядеть ужасно: вещи, раньше обтягивающие хоть немного, теперь нелепо топорщились серой тенью проглядывающегося скелета, глаза — темные, мутные воды под редкими ресницами, он постоянно простуживался и рвал глотку в сухом кашле. Самым последним забеспокоился Павел и отпустил его на три дня, чисто по-человечески боясь, что новый официант так и умрет посреди зала, а это в плюс «Контражуру» не пошло бы. Первый день Орлов активно заливался дешевыми каплями против насморка, источал воду и разорялся на салфетки, попутно пугая своим видом зевак на улице — дома ему не сиделось и поэтому он пошел терроризировать питерские улицы. На третьем часу своих бродяжнических похождений он почувствовал себя по-настоящему одиноко. Тут, среди огромнейшего столпотворения, Валя смотрел на многоглазые шедевры архитектуры, шмыгал носом и с притупленной паникой осознавал, что нигде не чувствовал себя хорошо и спокойно, но даже оплакивать сложившуюся ситуацию у него не находилось сил и достаточного желания: он утек вместе с кровью по водосточным московским трубам и сейчас попросту растворял сам себя, добивал остатки, затаптывая с чужеродной ненавистью.       В свою «коробку» он вернулся уже с температурой (по ощущениям), борьба с которой закончилась на дешевом порошке и несладком чае, заваренного в одной чашке, добил весь этот коктейль таблеткой от головы, от которых, как ему казалось, скоро схватит нехилую язву или рак желудка — пока не определился. Алиса иногда заходила к нему, вытягивала шею в попытках с безопасного расстояния поймать его лицо, тихо звала и намеревалась проверить пульс, но Валентин тут же начинал минимальные телодвижения, изображая признаки жизни. После она не тревожила соседа, не считая двух вечерних попыток напоить чаем и минимально накормить.       Валя впервые болел в одиночестве, вытаращив слезящиеся глаза на потолок и внутренне умирая от болезненного озноба. Когда ему надоело бороться и страдать одновременно, он засыпал тревожной дремой на несколько часов, ловя измученным созданием образы теплого, обнимающего тела позади него; он жался и почти плакал, но призрачные руки покидали его, вновь и вновь бросая в пучину бесконечного холода в окружении чужих стен. В такой агонии он начинал искренне скучать по матери, отцу, Ромке — именно руки последнего больной выхватывал в своих галлюцинациях. Потом ему виделся Тихон, которого он вспоминал бесконечно-теплым и солнечным; мерещилась Воронова, на которую он охотился в толпе, жадно кидаясь взглядом на идущих. Это было совсем иное ощущение, которое даже к Севастьянову Орлов бы никогда не испытал. К Роману — возможно, но сравнивать эти две истории — глупость. Валентин рыскал по столпотворению, лавируя между людьми, хотел снова поймать янтарный омут, острую, ломанную линию лица, высокий стан, обтянутый поблескивающим темным бархатом. Глубокое, забытое чувство, тяжестью раздающееся по телу, тянущее и неразделенное. Хотеть не душу, а тело — ощущение, по которому тосковал и теперь стыдливо упивался, напряженно вытягиваясь. Той же ночью температура поднялась до тридцати девяти с половиной-порошок закончился и не помогал, из целебного зелья превратившись в безобразно кислую водицу. Валя метался по всему периметру дивана, увязал в нем, казалось бы, становился частью сальной обивки, рвал измученную трахею в кашле, сгорал заживо и безмолвно рыдал, отчего лицу становилось в разы жарче. Он угадывал рассвет сквозь шторы и шаги проснувшейся Алисы — она кошкой прокралась к двери, прислушиваясь. Смиловавшись, Валя загремел чашкой, которая всю ночь покоилась под его смертном ложе.        Ни на завтрак, ни на обед он так и не выполз, вдоволь накушавшись остатками таблеток, что гасили один симптом и вызывали десяток побочных. Жмуря глаза, Валентин слушал тошнотворно-монотонный дождь и чувствовал его северное дыхание сквозь неутепленные щели. Рука с несвежей повязкой лежала поперек впалого живота мертвым грузом, Валя таскал ее по дивану вместе с собой, когда перекладывался в более удобное положение, а она лишь надоедливо напоминала о себе жжением и тяжестью отека. Позже звонил Тихон — по голосу было заметно, что Алиса уже посетовала приятелю о его состояния; он охал и ахал на каждый его гнусавый ответ, угрожал приехать, потом с громким «не отключайся!» (неясно, говорил он про звонок или сознание Вали) он перешел на вторую линию, а после надиктовал километровый список лекарств, на что больной просипел, что все купит, «только полежит немножко». Конечно же, никуда он не прошел, предпочитая быть температурящей амебой в коконе из одеяла. Дремал до обеда, свернувшись в жалкий калачик, иногда раздавался кашлем, бесконечно тянулся к градуснику и едва находил в себе силы быть в состоянии относительного бодрствования. Ближе к вечеру послышался приглушенный шум со стороны коридора. Видимо, намечалась гулянка, о которой, возможно, Алиса даже упоминала, но Валя был не способен здраво поглощать информацию. Голосов становилось больше, по топоту бесчисленных ног не удавалось вычислить точное количество: они тонули в угловых комнатах, метались в прихожей, гремели содержимым пакетов и что-то неуклюже опрокидывали. В секундной тишине подала зов гитара — видимо, умирать Вале сегодня под студенческую самодеятельность. Его никто не тревожил — только несколько особенно смелых фигур подошли к двери, подглядывали в щели какое-то время, а после разочарованно ушли. Валентин под аккомпанемент скрипящего диванного содержимого перекатился спиной к выходу дабы не будоражить публику. Теперь все еще хуже — ни воды попить, ни элементарно помыться: словно назойливые тараканы, все заполонили незнакомо-громкие пришедшие. Примерно через полчаса, когда до предела вымотанный, заплаканный Валентин уже собирался терять сознание, в его склеп кто-то бесшумно зашел (это он понял по полоске света, что из коридора перебралась на диван). Под незваным гостем заскрипела обивка, зашуршал целлофановый пакет, и чья-то до боли знакомая рука опустилась ему на плечо. Валя точно пропустил несколько ударов сердца прежде чем повернуться. Вытянутая фигура, электрический свет ложился на распущенные волосы, глаза — точно его продолжение. Взгляд спокоен, почти безразличен. Опустись чуть ниже –сплошная геометрия: треугольный ворот пиджака почти достигал живота, строгие острые плечи, словно под линейку, выглаженная черная ткань лоснилась и уходила аккуратными стрелками брюк. На миг ему показалось, что сидящая — его галлюцинация на фоне общего недомогания, но тут она заговорила: ее тон звучал так же твердо, но значительно тише (видимо, берегла покой его наболевшей мигрени): — Ты проветриваешь тут? Душно. Видение поднялось, проникло за шторы и завозилось с окном. В комнату проник промозглое влажное дыхание северной столицы — оно сурово задуло на занавески. — Тихон просил передать тебе, — пакетом показательно зашуршали, — почитай инструкции перед применением, я не верю твоему адекватному отношению с медикаментами. — Специально ехала сюда? — Валентин попытался встать, но голова закружилась настолько, что осталось только снова уронить себя на подушки. — Нет, — она стояла посреди комнаты, вызывая диссонанс на фоне общего убожества обстановки, — не только. Конечно, Валя помнил, что Алиса была достаточно близко знакома с Вороновой, но та не часто, а точнее, почти никогда не появлялась на ее мероприятиях, чаще предпочитая публичные места, вроде «Престижа» в котором они впервые увиделись. Актриса сразу же контрастировал с общим контингентом творческо-нищих студентов, почему-то чаще прежнего ужасалась антисанитарией и уходила первой. Что удивительно, те наоборот с нетерпением ждали ее нечастых приходов — эдакий черный лебедь, одетый по высшей моде; бесконечно таинственная и молчаливая, чем некоторым либо действовала на нервы, либо вызывала восторг –ведь именно такой ожидают увидеть будущую звезду больших сцен! Она кружила головы бархатом голоса и длинными юбками, цитировала стихи и в итоге не оставалась с пустыми лапами — с ней обязательно увязывалась какая-нибудь хорошенькая любительница культуры. Даже сейчас, лишенная публики, Луиза выглядела изящно, разменивалась короткими, плавными телодвижениями. Валя без стыда любовался, скрывая нехорошие мысли за болезненной поволокой взгляда. — За мной. Нужно привести тебя в порядок, в таком состоянии я тебя бросать не собираюсь, — как ей самой эта ощутимая медь в голосе не драла горло? — У меня голова кружится, встать не могу, — на свой страх и риск пожаловался Валя, для пущего эффекта придав голосу особого несчастного оттенка. Узкие щелочки налились темной, особо угрожающей, смолой. Воронова издала вздох и милосердно подала руку. Валентин посмотрел на предложенную помощь с опаской, но в следующую секунду передумал, ощущая, как на него испепеляюще смотрели. Ладонь Луизы — прохлада тонкой мраморной кожи, голубые нити вен и проступающие сухожилия. Чертовски худая, что без труда можно прощупать каждую косточку. Он был не лучше, только вот благородного белесого оттенка не наблюдалось — скорее мертвецки-серый. Оказаться на ногах за последние двое суток –еще то испытание: тело мигом загудело, взвыло и мстило хозяину за всю голодную экзекуцию. Что удивительно, с появлением Вороновой все куда-то пропали и только иногда подавали признаки в виде одиночного смеха и простецких аккордов гитары, поэтому в ванную они дошли без свидетелей. Отражения он искренне испугался — вылитый труп, начавший разложения неделю назад. Нечесаный, с глубоко несчастным взглядом и пунцовыми пятнами на щеках — прощальные поцелуи лихорадки На автомате он снял толстовку, что за время болезни приняла истасканно-изжеванный вид, посмотрел на Луизу за своей спиной и та номинально закрыла глаза ладонью. Серый кусок ткани комом упал под ноги и Валентин с ужасом посмотрел на зазеркального себя: худоба не давала ему ни капли изящества, грубо топорщась скелетом; живот полностью впал серой тенью под ребра, которые, в свою очередь, выпячивались вперед подобно сложенным крыльям какой-нибудь уродливой птицы. Удостоверившись, что Воронова продолжает держать руку у глаз, он выпутался из джинсов. Подвздошные кости едва не рвали кожу, ноги, а скорее их былой каркас, шли тонкой, чуть изогнутой линией, особенно ярко выделялись колени. При желании, он мог бы обхватить бедро одной лишь ладонью. Запястья, особенно после того, как он снял залежавшуюся повязку, представляли собой омерзительное зрелище: порез взялся болезненным воспалением, все остальное выглядело как бесконечное багрово-рубцовое поле, почти не разглядеть нетронутых мест. Грубое на ощупь, иссушенное.        Тело било дрожью, но Валя все-таки нашел себе силы забраться в чугунную ванную. — Объясни, а ты почему не уходишь? — спросил он у Луизы, что продолжала стоять, закрыв глаза. — Чтобы следить за тобой. Ты непредсказуем, вдруг удавишься на душевом шланге или отравишься, — Воронова говорила без тени иронии. — Я бы мог убить себя сотни раз за последний месяц, — сипло перекрикивал воду Валя, — почему сейчас такая необходимость? — Умри ты вчера или позавчера- Тихону было бы некого винить, а пока я тут — будь добр терпеть контроль. — Почему ты его так безукоризненно слушаешься? — Валя взялся за мыло, при этом чувствуя себя отбитым эксгибиционистом, но в тоже время ему было абсолютно плевать на то, что Луиза даже что-то увидит — от его туловища и жалких конечностей-палочек осталось лишь одного напоминание, как тень Хиросимы. — Тихон рвался приехать сюда сам, но я решила поберечь его нежную психику, мальчик из хорошей семьи, ему ночные кошмары ни к чему, — голос ее обретал мурлыкающие оттенки: так звучал ее смех. Впервые она открыто говорила не всерьез и Валю это приободрило. Когда он закрутил кран и обернулся дабы взять полотенце, Воронова уже смотрела на него без доли всякого смущения, скрестив тонкие руки на груди. В глазах — ни намека на насмешку, она даже не пялилась. Скорее так смотрели на далекие, не особо насыщенные деталями пейзажи — отрешенно, не задерживая взгляда, но при этом не уводя внимание в сторону. Янтарь за поволокой. — Не прикрывайся, сам же говорил, что никто. Разве у «никто» есть половые различия? — ни тени издевки в голосе, скорее едва уловимая ирония. Валентин, забыв о простуде и головокружении, выпорхнул из чугунной чаши и взял банное полотенце, вещи запихнув в корзину под раковиной, зная дурацкую привычку Луизы выбрасывать его несвежую, не отмываемую одежду. В таком же виде он рухнул на диван, который, казалось бы, за месяц прогнулся под его очертания. Девушка села рядом и подтянула принесенный пакет — в нем кроме жаропонижающих оказалась упаковка бинта, которую она спешила распаковать. Помимо него зазвенели темные баночки, в которых Валя опознал йод и спирт. — У меня есть, не стоит, — попытался отбиться тот, но та уже притянула раненную руку к себе на колени. Что еще удивительного было в актрисе, так это то, как она распределяла место для себя: ровный квадрат, к которому подтягивала ноги, вытягивалась струной и не позволяла себе широки движений. Максимум экспрессии — приподнятые локти, словно она соблюдала невидимый столовый этикет. — Я вижу, в каких условиях ты живешь, поэтому местной аптечке стараюсь не доверять, — ловким движением девушка откупорила спирт, держа наготове клочок ваты. — Но в Москве же брала с домашних запасов, — Валентин жмурился от жжения. — Твоя мать — фельдшер, а не сомнительного качества художница без медицинской справки. Не дергайся, — второй рукой Воронова сначала заправила волосы за ухо, а после придавила ею сгиб чужого локтя, обездвижив. Валя сгорал от стыда и приглушенного счастья — воистину будоражащая смесь. Лицо жгло от температуры и эмоций, он клонил голову вниз и тяжело дышал сквозь заложенный нос. Прохладный бархат пальцев успокаивал раскрасневшуюся кожу. Бинт неприятно тянул. — Тебя никогда не беспокоила проблема с самоидентификацией? — спросила она вдруг. Тон ее звучал приглушенно и звуки переливались плавно, при этом не теряя четкости. — Лет в пятнадцать — да. Все задумывались рано или поздно, просто не каждый признавался. У меня был… опыт, Тихон, наверное, рассказывал. Сейчас я ни к кому ничего не чувствую, — Валя не умел врать, а в особенности тогда тянул собственный монолог. Стало душно и неудобно, отчего он пуще прежнего засопел и потупил взгляд к ступням. — Это-максимализм, тебе словно и сейчас пятнадцать, — Воронова не отпускала уже забинтованную руку, продолжая разрешать ей покоиться на своих острых коленях, — бросаешься абсолютными «нет» и «ничего», из крайности в крайность, — она сделала свободной ладонью пару круговых движений в воздухе. — Почему сразу максимализм? Если я правда ничего не чувствую? Может, оно мне и не нужно, и так проживу, — Валя вскинул голову, желая выглядеть угрожающе, но сделал фатальную ошибку — внимательный янтарный прищур впился в него намертво. — Не скажи Тихон твой возраст, я бы подумала, что тебе четырнадцать. По внешности и суждениям. Чем больше независимости и отрешенности ты пытаешься напустить, тем тоньше становится оболочка, — темная смола таяла под веками, голос перетекал в знаменитый низкий бархат, — когда именно ты «перестал чувствовать»? Валя глотнул нервный ком. Луиза миллиметрами резала его зону комфорта, подкрадывалась дикой кошкой и не сводила змеиного взгляда. Все походило на дурацкою игру, где правила придуманы первым участником и не растолкованы второму. Бесконечные мышеловки, в которые, казалось, он уже давно попался и оставалось только понять суть охоты. — В шестнадцать, после девятого класса. Мы тогда с Ромой полностью рассорились, и я понял, что не хочу больше. Мне легче так, с «никто» и «ничто». — он почти физически чувствовал, как сработал механизм ловушки. — Не легче, а безопаснее. Твое личное укрытие, — вела дальше девушка не думая разрушать их зрительный контакт. Становилось не по себе, Орлов был уверен, что их психологическую сессию стоило заканчивать поэтому он поспешил спрятаться за сальную челку. — Не пора ли тебе определиться? — прошелестела Луиза уже совсем рядом. Парень опешил, машинально потянувшись к забинтованной конечности с намерениями хорошенько расчесать успокоившиеся раны. По комнате буйствовал сквозняк, путался в занавесках и гонял какой-то скрежетавший мусор. Где-то в конце коридора надрывался тот, кто принес гитару, да и сама она не отставала, ведя несложную трель из двух аккордов. Валя специально отвлекался на звуки вокруг, убегая от неудобного вопроса. Кто-то дотронулся его волос и завел несколько отросших прядей за ухо. Стена, выстроенная актрисой в день их знакомства, медленно рушилась и, что удивительно, он не принимал в этом никакого участия. — Ты быстро уснул тогда, в Москве? На несколько секунд Валентин полностью выпал из реальности, засопел пуще прежнего и нервно закашлялся. О том ли именно она спрашивала? Та ужаснейшая ночь должна была забыться в больном сознании, сделавшись неприятным ночным кошмаром, агонией обескровленного организма, но, если?.. Он опустил голову еще ниже, согнувшись некрасиво-кривой дугой, но его уже рассекретили. Какая-то миллисекунда, которую не успел проконтролировать и спрятать. Воронова хмыкнула и пересела на сантиметр ближе к Вале (ложе под ней оставалось беззвучным). Зудящий рваный порез успокоила ладонь, а после осторожно подняла настрадавшуюся руку и по повязке мягко прошлись напомаженные губы, оставляя продольные рубиновые следы. Валя застыл точно кролик перед лисой, не смея выдохнуть, хотелось хорошенько встряхнуть головой, прогнать наваждение. Воронова села ровно, ее правое плечо и голую шею обрамлял желтоватый коридорный свет, под острые скулы он падал темно-оранжевой тенью. В глазах плескалась расплавленная медь — вот-вот полетели бы искры. Валя же осторожно подтянул к себе руку. Он слушал шум своего и чужого нарастающего дыхания, отвлекался на что-то упавшее за дверью. Она молчала, считая собственный пульс. Вид имела задумчивый и отстраненный. Валентин поднял голову и чуть подался вперед дабы углядеть отражение собственного состояния через призму медной самоуверенности. Струна осанки на контрасте сколиоза далеко не первой стадии, темная смола топила в себе искры переживаний и сомнения, когда в двух свинцово-серых лужицах все плавало на поверхности, словно будучи осенней сухой листвой–одно неосторожное прикосновение и станет бурой пылью. Хотелось расплакаться от напряженности всей ситуации — его точно мучили, причем изощренным способом, не применяя грубой силы, хотя Валя почти физически чувствовал, как из него выскабливают остатки внутренностей, которые он и так бы выплюнул при первой возможности. — Не дрожи как осиновый лист, — наконец прошелестела она и взгляд ее обрел ясность. — Меня колотит из-за температуры, — ответил он, для достоверности сжавшись напуганным ежом и уткнувшись подбородком в колено. Позвонки — точно тупые иголки в стройный ряд — выглядывали из-под сползшего махрового полотенца. Не выдержав, он заполз обратно на диван и потуже укрылся покрывалом, под которым медленно дотлевал последние сутки. Взметнулась залежавшаяся пыль, голоса стали громче, гитару безбожно терзали. — Ты выглядишь чертовски плохо, — в ее тоне нет даже толики сочувствия, лишь мягкое подтверждение. Она повернулась в его сторону, в засалено-бархатном нутре дивана что-то подозрительно звякнуло. В ответ на это Валя лишь демонстративно закашлялся и накрылся по самую макушку. Ему действительно было плохо и морозно: дуло с форточки, лицо шло нездоровым румянцем, тело сводило холодом и зудом — хотелось одновременно потуже закутаться и одновременно сбросить все слои одеял вместе с собственной кожей. Изводила рана, которую он пытался незаметно почесать через бинт, любой неосторожный выдох выдавал его насморк, поэтому дышал он ртом, отчего сушило губы— все в мелкую ярко-красную ранку. — У тебя чуткий сон. Поверхностный, — она перешла на излюбленный металл согласных, — отчего я и не поверю, что ты до сих пор «никто» и «ничего». Выгляни на секунду. Валентин помедлил: под одеялом, в духоте и безопасности ему было намного лучше, чем в компании любительницы поиграть с чужими ощущениями. Она дергала за ниточки, грациозно перешагивала собственную грань и отбегала обратно, за купол безразличия. У Орлова же возникали только новые и новые вопросы, которые он страшился задать напрямую. Выглянув из-под покрывала, он обнаружил Воронову совсем близко от себя — девушка успела лечь на бок и теперь терроризировала его хищницам блеском глаз.  — Специально мучаешь? — Валя тушил искреннюю щенячью радость под веками, стараясь снова приобрести страдальческий вид. Одновременно с этим он бегло запоминал все, что мог уловить в полутьме коробки: темнеющий водопад волос, что растекся до его рук, дотлевающий янтарь сквозь сонный прищур, белесую ладонь около лица со струнами сухожилий, острые черты лица и тонкогубый рот — вся помада стерлась о бинты. — Не должно ли тебе быть все равно? — ее голос шелестел теплым осенним ветром, ему бы хотелось ответить в тон, но гнусавость и общая сорванная хрипотца никак не шла вровень с бархатом того шепота, — надуманный «никто» и «ничто». Только чего ты так боишься? Неужели сам в это веришь? Валя заморгал– в последнее время сознание частенько обманывало его. Но даже после этого видение оставалось лежать в критической близости, пахло приторно — такие духи обычно носили на своих шеях женщины за сорок, а не тонкокостные девицы девятнадцати лет. Но Воронова не выглядела на свой истинный возраст. Кроме того, свою зрелость она подчеркивала тяжелым шелком и старомодным бархатом, юные нотки в голосе тушила взрослыми привычками. Каждый прятался от себя по-своему. — Я не знаю…- начал было Орлов в свою защиту, но его прервали. Говорить приходилось шепотом в силу сорванного горла и близости в несколько сантиметров. — Ты уже вырос из своего «не знаю». Должен был еще на вокзале вырасти, когда поступил как взрослый мальчик, — тонкие мраморные пальцы смахнули слезы, размазав по щекам. Смешок на выдохе. Своей рукой она едва вела по лицу, огибая очертания болезненной худобы — никому другому бы Валя не позволил так обращаться с собой. Он ловил прикосновение коротких ногтей на израненных губах, не обращая внимание на жжение в мелких ранках-царапинах. Вторая ее рука, та, что с кольцом на указательном, переместилась ему на запястье, высчитывая пульс. Алая помада на ее губах пахла терпко, вишней; темная вода длинных волос щекотала закрытые веки, в бок ему сквозь официальный костюм упирались чужие кости. От Луизы он не отстирается следующий месяц: в коробке везде гулял ягодный шлейф, оставаясь в пододеяльниках, обивке, на самом Вале. Это перебивало запах лекарств, болезни, морозного духа и пыли. Все пропитывалось ею. Он дышал через раз, как выброшенная на берег рыба, ему мешал насморк и чувство, кострищем разрастающееся под ребрами. Оно вырывалось из его хилого тела под аккомпанемент нарастающей тахикардии, грозясь выгнуть диафрагму и раздавить легкие. Глаза слезились, он часто моргал и шмыгал носом, чувствуя себя максимально неловко: Воронова точно приняла это за подавленный приступ рыданий. Она скользнула ладонью под полотенце, которым Валентин все это время укрывался и, пройдясь по топорщащейся костями груди, остановилась там, где сердце рвалось на волю, отчаянно разбиваясь о тонкую клетку. Орлов поперхнулся тем жалким остатков воздуха, которые у него оставался, но не прокашлялся, оставаясь синеть в ступоре. — Глаза блестят, — констатировала актриса, продолжая контролировать каждый новый стук его бедной мышцы. — Это из-за температуры, я знаю, — произнес на выдохе, одновременно пряча взгляд свинцовых туч. Она усмехнулась, одновременно сбрасывая с его лица прилипшие от волнения и болезни волосы. Тишина длилась три секунды, за которые Валя успел уловить лишь звук чего-то бьющегося на кухне, а после чужие напомаженные темной вишней губы сначала скользнули по тонкой бледновато-серой шее с разветвлением синеватых вен, а после приземлились на его тонкогубый израненный рот. Голова закружилась с такой силой, что Валентин едва уловил свое положение в пространстве и остолбенел окончательно. На миг ему стало бесконечно страшно — вдруг она уйдет? Или, что еще хуже, все оборвется дурацким сном, которого он так боялся, но Луиза не исчезла, присутствуя узкой ладонью, теплом и давящим скелетом сквозь строгую ткань. Вела она: наученная, актриса напористо красила его подбородок и уголки рта в алый, устраняя жалкие миллиметры, который оставался между ними. Полотенце уже давно было смято и выброшено в ноги, пальцы с короткими ноготками отсчитывали позвонки и нежили выпирающие ряды ребер, Орлов же продолжал держать онемевшие руки около себя в какой-то мазохистической смиренности. — Открой глаза, — и Валентин повиновался. Ее волосы почти полностью падали на лицо, от помады остался лишь жалкий след, тушь угольной крошкой размазана под глазами. Взгляд — вязкая смола с затаившейся горячей лавой за расширенным зрачком. Костюм со всей напускной официальностью съехал набок, потеряв былую геометрию. У него под веками бушевало и искрилось грозой свинцовое небо — по-настоящему живой, хоть и подкошенный продолжительной болезнью, его постепенно отпускала паника, он смотрел полуприкрыто и ощущал, как растекался внутри липовый тугой мед: цвет питерского солнца, календулы и ее глаз во времена редкого веселья. Она — его воздух на этот момент времени, пропитавший собой каждый угол комнаты. — Ты все еще «никто»? — голос у Вороновой четкий и официальный, как бы смягчала она гласные. — Я не зна…- Валентин открыл было рот, но актриса подалась вперед, запутав в темных водах собственных волос, тонкими губами хваталась за обветренные, снимая с чужого глупого языка то, чего он не должен произносить больше никогда в жизни. Когда же она оставляла уста в покое, то спускалась к жилистой шее, украшая лилово-бардовым, проваливалась в ложбинки ключиц. -…и «ничто» — Разрешишь? — он неловко поднял ладонь, которую било мелким тремором. — Да.       Валентин коснулся серебристой пуговицы ее брюк — голову повело, полумрак пошел пятнами, под пальцами он чувствовал напряжение и от этого становилось боязно. В абсолютной тишине коробки звякнула металлическая ширинка, Валя едва ощутил грубое кружево, как вдруг Луиза встрепенулась, оставшись где-то в его ногах, посидела мгновение и единым движением спрыгнула с дивана, оставив после себя гудящие пружины и немое непонимание. Не проронив ни слова, актриса исчезла за дверью и Вале только и оставалось, как слушать ее кошачий шаг, что устремлялся прочь.       В секунду он почувствовал все разом: нахлынувшую лихорадку, дерущую боль в горле и пустоту внутри, какая бывала у прогнивших деревьев. По его щекам неконтролируемо текли слезы, которые он размазывал ладонью в попытке затушить приступ сдавленного скулежа. Валентин не доверял каждой новой минуте, задыхался в приторных духах и одновременно с этим прятался от сквозняка. Он сбросил одеяло, хотел было рвануть за ней, но не смог даже встать — комната завертелась юлой, размазывая очертания. Валя рухнул обратно в смятое гнездо и придушенно взвыл, затыкая себя уголком полотенца. Что, что он сделал не так?! Он пытался рассуждать внутри наболевшей головы, но мигрень съедала сознание, оставляя лишь тошнотворную боль, что давила железным венцом. Его тянуло рвать ошметками гортани и желчью, биться о стены и жалеть себя, обняв поперек. Он не чувствовал себя так ужасно со времен Ромы: ощущение, словно тебя окончательно пережевали и выплюнули на асфальт, после смачно размазав подошвой. Полная беспомощность и давящее чувство вины, стыда — это переполняло Валентина, рвало на части бренное тело и оставляло лишь желание разодрать кожу, загнать под ногти собственную костную крошку и наконец успокоиться. Валя промучился так до рассвета, пока не нашел в себе силы достать из рюкзака остатки успокоительного, а затем рухнуть в беспокойную дрему.