Батареи

      Тревогу Алиса забила после двух часов ночи, когда последние гости уже были отправлены на покой. Валя не отзывался со своего одеяльного убежища, а когда девушка осмелилась открыть дверь, он лишь засопел и зашелся нездоровым кашлем. На попытку прикоснуться Орлов дернулся с такой силой, что удивительно для себя перекатился на противоположную сторону. — Где болит? — Алиса поджала разрисованную руку, словно боялась, что Валентин ее оторвет. Первые двадцать минут Алиса грозилась звонить в «скорую», но после продумала что фельдшера в последнюю очередь посмотрели бы на его усложнившуюся простуду, а скорее обратили внимание на расчесанную в кровь руку и непрекращающуюся истерику. Поэтому хозяйка квартиры набрала совсем другой номер, с которого ей ответили испуганно-сонно. -…только умоляю, проследи за ним! Привяжи, не знаю, поясом от халата, у тебя есть халат?!              Машина подъехала через тридцать минут. Валя сквозь угасающее сознание слышал как громко неслись вверх по лестнице, как загудела тяжелая дверь после удара о стену, как в коридоре послышался звонкий, срывающейся голос. Свет бесцеремонно включили и Вале всерьез захотелось заползти под диван, завернуться в пыль и стать частью шуршащего мусора. Тихон заполнил собой всю коробку, стал ее эхом и перебил гудящий сквозняк. — Собирай самое необходимое, умирать я тебе здесь не позволю! — о худой валентиновский бок ударился пустой рюкзак, от которого уже несло сырой плесенью. — Делай что хочешь, в больницу я не поеду. — он демонстративно накрылся с головой. — Размечтался! В больнице тебя сразу же за это вот, — Севастьянов постучал по своему запястью, намекая на повязку, — сразу под белы рученьки и к мозгоправу первый рейсом, потом месяц тебя оттуда выковыривай! На это Валя только болезненно сощурился, отчего быстренько получил собственные джинсы в лицо и громогласное: «одевайся!» прямо в недавно оглохшее ухо. Выползли они лишь минут через пятнадцать — именно столько понадобилось времени Орлову для того чтобы всунуться в штаны, толстовку и безразмерную «олимпийку». Около замусоренного двора стояла машина, отблескивающая недавно помытыми боками при фонаре. Валю почти силком затолкали на заднее сидение, где он моментально сжался в комок. — Не елозь ногами по креслу, сам мыть будешь, — послышалось с водительского места. За рулем сидела девушка с пышной непослушной копной волос, что отливали истинным золотом при блеклом свете салона. В ее круглом лице Валентин угадывал черты всей семьи Тихона, начиная от огромных изумрудных глаз и заканчивая вьющейся каштановой челкой. Безымянный палец был объят обручальным кольцом. — Жень, он болеет, прояви сочувствие! Ты же согласилась его подбросить! — Севастьянов плюхнулся рядом и завозился с ремнем. — Я согласилась потому что ты попросил, — Женя завела мотор, — на него возмущаться мне никто не запрещал. К тому же, у меня дома двое маленьких детей и ничего не подозревающий муж. Что он скажет, когда заметит, что жены рядом нет? Его же инфаркт хватит. — тупомордая машина круто завернула влево, выезжая на городскую трассу. — Глобально это не так уж и страшно, — наигранно протянул Тихон, пряча довольную ухмылку. Женя устало выдохнула, не желая заводить очередной собачий лай по поводу взаимоотношений ее благоверного и младшего брата. Валя чувствовал, как в бок ему упиралась плюшевая игрушка. Несмотря на то, что салон прогрелся, его било невыносимым ознобом, насморк полностью перекрыл все органы чувств, горло драло от постоянного кашля и, видимо, ангины, хотя Валентин давно потерял связь где начиналась одна болезнь и заканчивалось осложнение второй. — Спроси у своего, не тошнит ли его. Моих мелких постоянно от поездок мутит, вдруг и ему… — наконец отозвалась Женя, одновременно с этим настраивая радио. Принимать Валентина она отказывалась, воспринимая отчаянно болеющее тело скорее, как ценный, но бесконечно бесполезный для нее груз. Того же по щекам отчаянно хлестали отражения придорожных фонарей, справа и слева гудели мотором машины, нагоняя или сворачивая. Живой полуночный Петербург отпечатывался на сетчатке желтовато-коричными оттенками, только у Вали совсем не находилось сил наблюдать за красотой северной столицы. Он был выеден до остатка, органы бессмысленно колотились внутри тела, словно в пустой стеклянной бутылке. Его ломило и выворачивало, словно жертву экзорциста, узкое сидение на каждом крутом повороте и яме грозилось скинуть на грубый резиновый ковер, поэтому Валя ломал ногти, цепляясь в полумраке за все, что успевал поймать. Наконец они остановились. Неловко подняв голову, Орлов выцепил многоэтажку с оранжевыми окнами-прямоугольниками, попробовал сесть, но онемевшие ноги не слушались, желая остаться полусогнутыми до конца жизни. — Валь, погоди, не так быстро! — в салон ворвалось влажное дворовое дыхание, Тихон смотрел особенно испугано, держа дверь открытой и одновременно протягивая пятерню, — потихоньку, одна, потом вторая, вот так, молодец! Ради Бога, не споткнись сейчас, аккуратненько. Орлов поднимался как мумия из гробницы: с развязавшейся повязкой, что торчала из-под рукава, вылитый жук-палочник или раздавленный богомол, ему удалось перебросить себя ногами наружу, с туловищем сложнее — больное запястье не давало крепко упереться в кресло. — Надо было все-таки разбудить Волчару, он бы его быстренько на руках перенес, — сокрушался юный актер, — хотя я и сам мог бы, сколько ты там весишь? Килограмм сорок, да? — Ты оптимист, братик. Не думаю, что в нем есть двухзначное число веса. Тимофей и то потяжелее будет, — Евгения вылезла из машины дабы посмотреть на спасение утопающего, — но ты даже не думай его таскать. Будешь похож на ту собаку из видео, где она с палкой поперек застряла в дверном проеме. — Не трогайте, пожалуйста, никто, — Валентин наконец выполз из салона, согнувшись в три погибели, — куда мы приехали? Женя улыбнулась.       Квартиру Валентин узнал еще с лестницы первого этажа. Обтянутая тугой кожей дверь была любезно приоткрыта, из проема стояла мать Тихона и обеспокоенно поглядывала то на часы, то на самих пришедших. Валя впечатлил женщину большего всего, что она даже позволила себе беспардонно ойкнуть. Севастьянов же выглядел донельзя довольным, словно ребенок, притащивший домой лишайного дворового котенка. Как только Орлов переступил порог старенькой квартиры, его оперативно, пока не опомнился, бесшумно протащили по коридору к комнате его друга, где и оставили сворачиваться клубком на кровати. — Он на ней вообще спать сможет? Узкая же, — скептически заметила Женя, вздернув подкрашенную бровь. — Не переживай, на ней Артем и так, и сяк…- Тихону пришлось ненадолго замолчать, поймав профилактический подзатыльник сестры и смущенное выражение матери, что тщетно пыталась делать вид беззаботного непонимания. Жизнь в квартире Севастьяновых, особенно при учете затянувшейся болезни, напоминала добросовестный санаторий, где к тебе круглосуточно приставлена медсестра, поэтому о личном пространстве можно было преспокойно позабыть. Анна Сергеевна оказалась добрейшей души человеком, что без малейшего сомнения приютил у себя больного товарища своего сына. Валя жил в самой дальней комнате, принадлежавшей ранее Тихону и являлся для немногочисленной семьи эдаким питомцем, которому таскали еду с общего стола. Первые два дня он и не замечал этого: минимальная мозговая активность плавилась под гнетом высокой температуры, он заедал ее таблетками, а после отсыпался по пятнадцать часов, теряя разницу во времени суток. Мать Севастьянова заботливо залечивала его язву теплым супом, настаивала на постельном режиме и, за что он был ей отдельно благодарен, не прикасалась к нему даже поправить полосы, которые за время болезни скатались в единое пепельно-каштановое гнездилище его тревог и загонов. На третий день в маске до переносицы заглянула и самая младшая представительница семьи, которая рвалась к Валентину еще в самый первый день — он слышал, как жалобно хныкала Соня, упрашивая маму «дать посмотреть». Она с довольным видом тащила к ложу хворающего шуршащую упаковку печенья «Зоопарк», которое осторожно уложила в ногах, а после выжидающе встала около дверей. — Спасибо, — голос у Орлова звучал так, что им можно было без труда запугивать Сониных сверстников. Но девочка только захлопала глазами и Валентин мог разглядеть лучезарную улыбку сквозь неплотную марлю. Вечером она искала любого повода дабы прорваться к их непрошенному гостю, постоянно крутясь в ногах у матери. На следующий день Соня таки добилась своего и теперь торжественно таскала в его комнату все, что, как ей казалось, должно поднять настроение Вале. В приоритете, конечно, оказывались карандаши, которые она спешила рассыпать по всей кровати прямо из пенала, а после, подперев личико в привычной манере, ожидала новых шедевров изобразительного искусства от того человека, который только вчера начал осознанно шататься в вертикальном положении. — Сонь, солнышко, не докучай Валеньке, он устал, — устало раз за разом проговаривала Анна Сергеевна. — Она мне не мешает, все хорошо, — как можно вежливее отвечал Орлов, выводя на дешевенькой бумаге фигуры всего, что только приходило в голову и одновременно не травмировало детскую психику. Он уже который день не прикасался к сигаретам, что лежали на самом дне засаленного рюкзака, но Валентин не имел ни единой возможности выйти покурить: в квартире у них не принято, а выползать на лестничную площадку — выше его сил и возможностей. Максимум — составлять компанию почти пятилетнему ребенку в просмотре бессмысленно-цветастых мультфильмов, от которых после болела голова. С работы ему подозрительно не звонили, только преданная своему коллеге Катерина писала дипломатичное: «Как себя чувствуешь?», на что шло сухое: «Плохо», после которого телефон посылался за изголовье, где иногда попадал на компьютерный стол. Тихон отзванивался и навязчиво напоминал о том, что и думать не смел забывать о брошенном товарище, но прийти лично не мог –катастрофически не было времени. На пятый день плена, который разбавлялся только приемами пищи, таблеток и бесцельным наблюдением из окна, в дверь Севастьяновых, примерно в пол десятого вечера, кто-то неожиданно позвонил. Валя сквозь дрему слышал, как вылетала из крохотной комнатки Соня, как мать, скрипя половицами, кралась по коридору. Гостей они не ждали, а отец, ушедший в ночную смену на завод, должен был вернуться лишь к утру. Тяжело щелкнул замок, дверь приглушенно завыла. — Девочка моя, ты чего в такое время? Опять без зонта, Господи, проходи-проходи, — на секунду Вале показалось, что пришла Женя, но его предположение оказались ложными. Незнакомка тихо прошагала к ванной, после несколько мгновений потопталась около его комнаты (Валентин инстинктивно напрягся), а после вошла, бесцеремонно включив свет. Болеющий попытался выдать из себя спящего или мертвого, но все его попытки обрубило одно-единственное: — Вставай. Собирай вещи, ты идешь со мной. И, черт возьми, Вале бы хотелось услышать эти от полицейского, врача из психиатрической помощи, социального работника — кого угодно! Но на пороге стояла Воронова собственной персоной. На сей раз она сменила брючный костюм на нечто более человеческое: колготки, по-видимому, юбка, которую скрывала утепленная кожаная куртка свободного кроя, ничем не стянутые волосы рассыпались по плечам, доходя ей почти до запястий. Валентин и представить не мог, что она может носить то, что не являлось выходцем из начала прошлого века. — Куда? Тебя Тихон послал? Я сам дойду, если нужно, — он зарылся по самую голову в одеяло, одновременно справляясь с тем, чтобы поверить в реальность происходящего. — Тихон не знает, что я здесь. Собирайся, — повторила Луиза, деловито вышагивая вдоль прямоугольного пространства, которое еще не успели захламить. — Это называется похищением, ты в курсе? — Ты пойдешь добровольно, я тебя не похищаю, — она остановилась около подоконника, проверила его на пыль указательным пальцем. — Почему ты так уверенна в моем согласии? В ответ послышалось лишь веселое хмыканье. Она была права. Валя сбросил одеяло, поискал в его складках телефон и наушники, расстегнул молнию и одним движением закинул свое немногочисленное имущество в рюкзак. — Я готов, — он для приличия пригладил путанные волосы, несколько раз похлопал сумку по боковым карманам и кивнул уже сам себе. — Разве тебе не нужно забрать зубную щетку? — тонкая бровь скептически вздернулась вверх. — Я не имею привычки оставлять свои вещи там, где заканчивается мой квадратный метр. Еще у Алисы так делать начал, чтобы при внезапном переезде не требовалось долгих сборов. — Лизонька, а куда вы поздно так? — Анна Сергеевна неловко приоткрыла дверь, страшными глазами смотря на недавно умирающего Валю. — Свежим воздухом подышать, не переживайте, он под моим присмотром, — с уст актрисы это звучало как издевка. Женщина метнула тревожный взгляд на Валентина, который как раз заканчивал шнуровать кроссовки. Он выглядел вяло, сонно, но достаточно убедительно. Тогда Анна Сергеевна метнулась к кухне, из нее — снова к Вале, уже с пакетом недопитых лекарств, которые Орлов послушно бросил в рюкзак, не особо будучи уверенным что вспомнит о них до истечения срока годности. Соня стояла у стенки словно растрепанный совенок, пискнула что-то на прощание и обняла уходящих, будучи слишком уставшей для полноценного детского бунта. Они вышли из парадной почти вровень — кожаные сапоги на тонком каблуке в противовес «убитым» кроссовкам, с въевшимися пятнами по бокам и стертой подошвой, что можно было почувствовать холод подмерзающего асфальта. Зима дышала в спины и оставалась инеем на голых ветках, дворники вчера соскребли последние осенние листья в мешки. — Куда мы идем? — наконец отважился выкрикнуть Валя. Эта ситуация начинала все больше напрягать его, несмотря на то, что Воронову он видеть был рад и готов сейчас умчаться с ней куда угодно. Но конкретика не помешала бы. — Ты хочешь вернуться и продолжать разлагаться там, да? — Луиза резко остановилась, отчего Валя едва в нее не врезался, — злоупотреблять чужим домом и внимание тоже не стоит. — Я туда не сам пришел! И отказать не мог, не то состояние чтобы бунтовать. — На какой день тебе стало легче? — В каком смысле? — Валя не сразу нашелся чтобы понять, о чем она: о гриппе или о той моральной инвалидности, которая появилась после ее ухода. Про второе он бы поговорил охотнее. — Температура, когда она пропала? — На второй день. В понедельник. — Сегодня суббота. Что тебе мешало собрать вещи вечером следующего дня? — Воронова пошла более быстрым шагом, словно ответ не шибко-то ее интересовал. — Я не знаю… — в следующий миг Валентин пожалел, что так легкомысленно выплюнул это слово: Луиза развернулась в его сторону. Глаза — непроглядная медь с темнеющим зрачком. — Не произноси этого слова больше никогда, хорошо? Или тебе помочь замолкнуть? Валя непроизвольно дернул уголком рта –, он бережно хранил произошедшее той ночью в закоулках своего мазохистического сознания и возвращался каждый раз, когда становилось уже попросту невыносимо. — Черт, — актриса, видимо, пожалевшая о сказанном, широким шагом устремилась к метро и Валя, словно прибившаяся дворняжка, рванул за ней, собирая в подошву растаявший снег.       В подземных туннелях разгар ночной жизни, экскаваторы едва не ломались от того потока людей, что спускались и поднимались по ступеням, игнорируя движения, рвались против движения, перекидывались короткими ругательствами или вовсе не замечали возмущений в свою сторону. Тут было тепло и, если не считать отсутствие всякого кислорода, даже уютно. Валя поравнялся с актрисой уже внизу, едва не утеряв ее будучи зажеванным толпой. Когда же подъехал вагон, его выбросило человеческой лавиной прямиком к ней, отчего измученному сердцу стало максимально хорошо — не смотря на тот инцидент, Валентин действительно скучал за этой странноватой представительницей богемы, что старалась держать возвышенным образ, вытягивая лебединую шею над пассажирами. Валя старался наблюдать исподтишка, для надежности даже натянул на голову капюшон «Олимпийки» и для отвлечения иногда туманно разглядывал тех, кто теснился около, но Воронову это не убедило: тихо хмыкнув, она, лишний раз проверив на себе чужое внимания, якобы случайно поправила волосы словно собиралась делать пучок. Сбоку, почти около затылка, красовался винно-фиолетовый кровоподтек. Удостоверившись, что Валентин заметил, она спустила черную гриву по плечам обратно. Вагон прогрохотал еще несколько остановок, пока наконец Луиза не толкнула Валю плечом и кивнула на выход. Мысли так густо заполонили его голову, что названия станции он не услышал, поэтому слепо юлил за ней дальше, одновременно обдумывая смысл этой провокации. На улице за двадцать минут их катаний стало в разы холоднее, срывался снег. Минут десять они быстрым шагом шли мимо безликих магазинчиков, несколько раз круто повернули, а после Воронова ловко юркнула в дворовой проход. Дома в миг сомкнулись над головой, весь свет с главных улиц был съеден «колодцем». Пахло сыростью, к исписанным стенам жались автомобили и Валя на секунду почувствовал себя клаустрофобом — казалось, еще чуть-чуть и двор попросту проглотит тебя. Воронова, несмотря на свой сегодняшний более приспособленный к городу наряд, контрастировала на фоне потрескавшихся местного пейзажа как нечто чужеродное и слишком ухоженное. — А ты знала, — зачем-то шепотом начал Орлов пока Воронова озабоченно звенела-шуршала чем-то в карманах, — что эти выступы называются эркеры*? Их раньше для стрелочников устанавливали, удобнее оборону держать было. Луиза наконец домучила домофон и впустила их в парадную. — Тихону бы понравилась твоя осведомленность, он обычно ходячая архитектурная энциклопедия, — хмыкнула она, одновременно с этим вызывая лифт, — спокойно разговаривай, громче, это мой дом. — В «колодце»? Тих никогда не говорил об этом, не похоже на него. Думал, твоя квартира в новостройках находится. — Это не моя квартира. Залазь, — Воронова затащила его в громыхающую железную коробку, что со скрежетом взвилась вверх насколько позволяли медные тросы, — моей матери, по документам. Я живу тут четыре года, до этого, как ты говоришь, в «новостройке», с семьей. — Твоя мать дома? — осторожно поинтересовался Орлов. — Ее дома уже два года нет. Выходи, — лифт остановился, они медленно зашагали к двери, вновь послышался звон — Луиза возилась с замком почти в полной темноте. Квартира Вороновой — фестиваль минимализма: стерильно-белые стены, черный линолеум. Пахло освежителем — стойкая химозная имитация морского бриза. Становилось некомфортно, словно ты — самый грязный элемент этого помещения. Валя никак не мог спрятать свои замызганные кроссовки, куртку вообще оставил на себе дабы не портить компанию вычищенному пальто на витиеватом крючке. Он и подумать не мог, что окажется в ее доме так скоро. Но зачем она привела его сюда, когда на часах уже одиннадцать ночи? — Руки помой. Ванная прямо по коридору, — она выпрыгнула из сапог с воистину кошачьей грацией, сняла с плеч «кожанку» и устремилась туда, где, видимо, находилась кухня. Раковина — крохотная фарфоровая чашечка, черная клякса пола, белое полотно стен, холодные люминесцентные лампы в ряд — напоминало помещение столичной клиники. После желтого блеклого освещения у Севастьяновых и Алисы, нынешнее пугало: руки обрели новые мерзкие детали вроде темно-розовых рубцов. Бинт, весь истасканный и изжеванный, можно было увидеть каждую перепачканную в бурый ниточку. Снять весь этот ком из ваты, антисептика и повязки было по-человечески страшно, так как Валя не прикасался к ранам уже неделю, не считая редкого нервного зуда, что одолевал его в неврозе. Жидкое мыло не имело ни запаха, ни цвета. Удивительно что Луиза, предпочитая душные духи, в квартире почти не имела никаких экстравагантных ароматов. Даже полочка с гелем для душа и шампунем не отличалась яркостью упаковки. Когда же он оторвал взгляд от своих намыленных рук, рефлекторно дернулся — Воронова, точно поджидающая его, стояла в проеме. На ней — черная футболка с рок-группой, что в сочетании с внешностью Луизы смотрелось весьма странно, но каким-то странным образом сочеталось. — Ты слушаешь такую музыку? — не удержался Валя одновременно с этим вытирая руки об колени опасаясь нарушить стерильность местных полотенец. — Подарили, я предпочитаю джаз. Пойдем, — она постояла еще несколько мгновений и этого времени Орлову хватило чтобы заметить ее взгляд (за время общения со всей питерской богемой он стал внимательнее к деталям): прежде холодная медь стала чуть светлее и излучала почти животную заинтересованность.        Балконы в таких домах — сущие гляделки. Облагороженная черной блестящей краской оградка, разделяющая Валю от падения с высоты одиннадцати этажей. Вытянутые окна напротив, настолько близко что можно было невооруженным взглядом заметить, как колыхались занавески и метались фигуры проживающих. Пахло скорым снегом. Валя стоял в одних носках, на протертом коврике — на фоне вылизанной чистоты это место казалось словно не от сюда: слишком поросшее черной плесенью в местах трещин, слишком пыльное и приближенное к тем, где обычно жил Орлов. В комнате позади был выключен свет, а местные фонари озаряли лишь двор и несколько первых этажей. Здесь же, на высоте, лишь другие окна и беззвездная ночь. Они курили безымянные сигареты из пачки Луизы. Он изо всех сил делал вид что наслаждался архитектурой, едва пополам не перегнувшись через ограду, она же стояла прямо, свободной рукой сбивала пепел вниз, на радость дворникам и подозрительно молчала. Удивительно, что актриса впустила почти чужого человека к себе в дом так легко и по собственной воле. Ее территория, гнездилище, еще одно крохотное доказательство, что это всего-навсего человек, а не случайно сошедшая с экрана героиня нуар-триллера. Сегодня это особенно чувствовалось. Казалось, назови Валя ее сейчас не таинственным «Луиза», а по-простому — Лизонькой, то что-то в мире точно треснуло бы. Квартира — лицо хозяина, его увлечения и сущность, но Орлов так и не смог углядеть ничего нового для себя, пройдя даже в кухню, уборную и через щелку заглянув в комнату. Минимализм с легким оттенком помешательства. Обсессивно-компульсивное расстройство — вполне возможно, только вот он заметил это еще до похода сюда: актриса, несмотря на свои жесткие рамки поведения, имела парочку навязчивых привычек вроде той пряди волос, которую она поправляла чуть ли не каждую минуту или перестановка сахарницы. Возможно, и девственная чистота являлась частью ее странностей. Самым главным доказательством была его собственная коробка в Москве, которая волшебным образом оказалась выдраена за несколько часов, что даже крохотного следа крови не было заметно между плитками. Она не хотела сделать приятно или «зарыть» следы — просто по-другому не могла. Москва… Орлов поднял осоловелые глаза на Луизу, собираясь с мужеством. Та повернулась в ответ. Ее лицо словно светилось — настолько бледной была кожа. — Ты красивая, — вырвалось вместе с дымом. — В темноте мы все красивые, — послышалось из-за сизого тумана в ответ. — Нет, правда… — Умоляю, не начинай этого, — интонацию словно тоже охватил иней, — что угодно, только не это. — Я…я просто давно хотел с тобой это обсудить. Ну, что на квартире у Алисы, если ты, конечно, помнишь… — совсем растерялся Орлов, выплевывая фильтр в руку. Возможно, он его даже обжег. Его сердце колотилось, хотя Валя искренне удивлялся откуда в нем столько энергии на тахикардию. Захотелось закрыть уши и перелезть через ограждение прежде чем из губ актрисы вырвется что-то кроме самоубийственного смога. — А ты думаешь, что здесь только ради зажигалки? — ее голос звучал очень странно: словно мать, подшучивающая над неумелым сыном. Она вытянула еще одну сигарету, подожгла, на секунду озарив янтарным огоньком собственный рот, туго затянулась и зарылась ладонью в волосы, да так небрежно, что у Валентина дыхание сперло. Он готов слушать ее до самого утра, сосредотачиваться на шорохе одежды и малейших придыханиях, только бы подольше ей думалось и не хотелось прогнать от себя подальше. Но она наоборот подошла ближе, словно балерина, опирающаяся на станок, оперлась острым локтем о железную перегородку. От нее пахло сигаретным духом и вымывшимся духами с какой-то приторной отдушиной. Наверное, в голове актрисы сейчас происходил бурный диалог и миллион противоречий самой себе, но она спокойно выкуривала несказанное густыми облаками куда-то за плечо Валентина, а выбросила окурок за ограждение. — Закрой глаза, у тебя сейчас взгляд слишком несчастный, — точно бархат ее платья лоснился голос. — Вдруг ты сейчас сбросишь меня следом? — Валентин попытался выглядеть храбрее в попытке выпрямиться, но больная спина никак ему этого не позволяла. — Не доверяешь? — со стороны Луизы это прозвучало почти издевкой. Она прикрыла глаза с разгорающимся там кострищем — так выглядело пламя в глотке дракона, янтарный яд на клыках змеи перед атакой, затем осторожно накрыла чужие глаза ладонью. Валя на секунду забыл какого это — вдохнуть, кислород напополам с сигаретным дымом застрял поперек гортани. У нее холодные, обветренные руки, кому-то было бы даже неприятно, но Валентин лишь застыл, словно привороженный. Слышал, как прожужжала молния «Олимпийки», как зашуршала цветастая ткань, как слушали его пульс сквозь толстовку. Воронова хмыкнула. Что ей еще нужно прощупать дабы убедиться в правдивости его чувств и эмоций?! Залезть под кожу? Да пожалуйста, хоть всей пятерней под ребра, до самого нежного и такого панически бьющегося. Орлов дался бы под ее острый скальпель без сомнений. Живот сводило нервной судорогой, темная прядь чужих волос скользнула по щеке, он едва помнил, как дышать. — Я… — его рот застыл в непроизнесенной гласной, руки в карманах исходили судорогой.  — Не знаешь? — он слышал улыбку в голосе Луизы. Она перехватила его губы прежде чем Валя успел выдавить из себя бесхребетное оправдание. Спина уперлась в железный угол ограды и Орлов был уверен, что даже если он споткнется и упадет с балкона, то точно отрастит себе парочку крыльев по пути. Его охватывал рефлекторный страх — Луиза может попросту уйти сейчас, как и тогда, в Москве, как и у Алисы. Безжалостно бросить разгоряченное тело и удалиться в гордом эгоизме. Но куда ей идти, находясь в собственном гнезде? Валя вытащил ладони из карманов «Олимпийки», ощущая их дикий тремор, боязливо взялся за талию Вороновой — с такой нежностью и осторожностью обычно гладили диких синиц. Ее руки медленно сползи с глаз до линии ремня джинсов, сомкнувшись на медной пуговице. Валя мысленно смеялся с ироничной зеркальности ситуации. Только вот ему совершенно не хотелось взвиваться стрелой и уходить по-английски жестоко. — Я все помню, не переживай, — продолжала она вкрадчиво, — именно поэтому я считаю, что с балкона лучше уйти. — Смущают соседи? — на выдохе произнес Валя, наконец открывая глаза. Теплый свет с окон падал на лицо актрисы, ложась аккуратными тенями под глаза и скулы. — Нет, ничуть, — она шла спиной вперед, словно в каком-то странном танце, Валентин же беспрекословно следовал, — они не настолько вуайеристы. Ноябрь на дворе, морозно. В полной темноте Орлов приземлился на диван спиной — жесткая обивка не доставляла никакого удовольствия больной спине, но сейчас на это было вселенски наплевать. Луиза нависла сверху — волосы густого вороного оттенка стекали на его плечи водопадом. Она заправила прядь за ухо, открывая лицо неосвещенной комнате. В ее глазах играл заоконный свет и оттого казалось, что янтарь глаз вот-вот вспыхнет первородной лавой и оттого становилось все жарче. Валя стянул рукава куртки, к толстовке притрагиваться боялся — вдруг это отпугнет ее? Актриса выглядела странно и непривычно: вся грация рук вдруг растерялась, когда она попыталась расстегнуть замок чужих джинсов, путалась в собственных пальцах и беспрерывно трогала волосы в постоянно попытке откинуть их назад, убрать в привычной манере. По-видимому, это давало ей мнимое спокойствие и власть над ситуацией. Воронова наконец справилась с бедным элементом одежды, сдернув до колен — и изучающе застыла: он по-прежнему был неимоверно худ, тазовые кости под натянутой тканью топорщились, живот впал, ноги — безвольные кривые прутья как у тяжелобольного. Она вновь запустила ладонь под толстовку, задрав неаккуратной гармошкой до груди, невесомо прошлась по торчащим ребрам, остановилась там, где бешено колотилось сердце. Валя же, до этого застывший в легком недоумении, осмелился поднять забинтованную руку (хоть она и продолжала оставаться малоподвижной) и положил ее поверх, почувствовав, как на миг актриса дернулась в попытке убрать. Это напоминала затянувшуюся игру с капканами и ловушками, где и сам охотник оказался заложником своих же замысловатых психологических конструкций. Воронова впервые выглядела растерянной и это поистине удивительно было видеть ее в таком состоянии. Где-то в углу послышался звонок телефона — саксофон на высокой ноте. Луиза попыталась вернуться к былому состоянию, только вот огонь в глубине карих глаз медленно угасал, застывая непроницаемой смолой. — Черт, — процедила она, разом закидывая волосы назад и вставая. Валя тут же подскочил как обожженный, наспех застегнулся и сел. Включили свет — ряд лампочек холодного белого цвета разом впились в глаза неготового. Ему было страшно наткнуться на любую отражающую поверхность — он был уверен, что выглядел преужасно, с контрастно-красным лицом и трясущимися руками. Воронова, непривычно потрепанная, вышагивала с телефоном, молча выслушивая звонящего. — Через час…- она мельком бросила взгляд на Валю, — нет, через два часа буду. До встречи. — Сейчас даже не четыре часа, — с долей вымученной иронии выдавил Валентин, — предаешь традиции. Она не реагировала достаточно долго, а после вдруг встрепенулась, машинально, не выходя их глубоких мыслей, поправила всю свою черную гриву и устремилась к комнате, ни проронив ни глубокого вздоха, ни мимолетного словечка. — Луиза? — осмелился Валентин, уже не зная, чем ее расшевелить, — что-то произошло? — Нет, ничего. Минуту. Воронова прошагала в свою спальню, оставив дверь открытой, встала около зеркального шкафа и взяла первое, что попалось под руку, даже толком не задумываясь. Валентин застыл в дверном проеме, не без смущения наблюдая как актриса, продолжая тревожно буравить девственно-белую стену, сначала снимала футболку, складывая ее геометрически-правильным квадратом, а после вылезла из юбки, которую так же, не без аккуратности, уложила рядом. В одно движение на Луизе оказалось изумрудное бархатное платье, которое она лишь небрежно пригладила у пояса и выпорхнула обратно в коридор. Орлов почти на цыпочках забрал «Олимпийку» и принялся рвано обуваться, зажевывая задники потрепанных кроссовок. Находиться с такой Луизой было опаснее чем с ее обычной немногословной версией. Они вместе вышли на улицу — двор уже успел покрыться снежным налетом. Воронова поправила на плечах кожаную куртку и устремилась вперед, к выходу. Валентину же оставалось только рассеянно семенить рядом — внезапность и молчаливость этой богемной леди полностью перекрыло тревогу по поводу того, что происходило буквально минут десять назад, словно это был один из тех неудобных снов, которые Валя привык закуривать и запивать кофе с пакетика. — Проедешь две станции со мной, потом перейдешь на зеленую ветку, станцию Алисы помнишь? — наконец отозвалась она, выходя на главную улицу. Подол ее платья едва ли не касался влажного асфальта и на фоне однотипно-черной одежды она выглядела весьма контрастно. — Помню, не дурак, — без энтузиазма ответил Орлов, пиная прилетающий под ноги придорожный мусор. Его снова охватил болезненный озноб, а застиранная куртка явно не справлялась с такой температурой. На входе к метро бонусом Валю охватила мигрень и передвигаться по громкому ночному городу становилось вовсе невыносимо. -…прошу прощения, — миловидная молодая девушка едва втиснулась в вагон, неловко толкнув Орлова тяжелой кожаной сумкой, — можно я пройду? Спасибо, спасибо большое. Громыхающая железная «гусеница» неслась под землей, электронный голос объявил очередную станцию. Воронова вышла три станции назад, но он продолжал интуитивно искать ее в толпе осоловелым взглядом и каждый раз в сердце что-то екало при виде черной макушки или лоскутка чего-то темно-зеленого. И каждый раз Валя одергивал себя, прижимаясь к поручню, который служил ему единственной опорой. На часах — 2:40, все плыло перед глазами от усталости и головной боли, которую он попытался угомонить таблеткой. Лучше не стало, наоборот — теперь его еще и тошнило от горечи и общего состояния. На нужную станцию Валентин вывалился никакой — едва переставляя ноги, шел вперед, надеясь на внутренний автопилот. Разблокировал телефон — несколько пропущенных и десяток сообщений от контакта «Тихон». Видимо, Анна Сергеевна рассказала сыну что непутевый пациент бессовестно удрал с их семейного гнездышка вместе с крайне неуравновешенной особой, которая наглейшим образом бросила его посреди северной столицы, словно «черная вдова», передумавшая убивать самца и поползшая на поиски следующей жертвы. Он уселся на качели внутри своего двора, оттолкнулся — те препротивно заскрипели несмазанным механизмом, но Вале было уже плевать. Рюкзак он бросил рядом, прямо в лужу из грязного подтаявшего снега, а сам задрал голову, наблюдая за горящими окошками своей каморки. Интересно, если бы Луизе не позвонили, насколько далеко бы все зашло? И смог бы Валя сам осмелиться сближаться с актрисой настолько, если даже простые прикосновения давались ему с таким трудом? Или, может, она до звонка решила все завершить? Неужели она не может просто-напросто сбросить, ведь это как раз в ее характере! Качели согласно звякнули и Валентин прислонился к холодной железной балке виском — мнимое спасение от мигрени. Медленно подкрадывалось утро.

***

      Понедельник. На часах — пол шестого. По промороженным питерским улицам неспешно вышагивали укутавшиеся в пуховики и куртки пешеходы, собирала на ботинки туман и простуженно шмыгали носом. По углам гулял декабрьский дух, дворники неловко скребли метлами немногочисленные снежные осадки, на лужи ложился ледяной налет, который тут же разрушал чей-то неосторожный каблук. Луиза Воронова туже запахивала темное кашемировое пальто — пришлось заехать за ним домой так как хиленькая курточка не спасала от ночного промозглого ветра. Она специально медлила с приходом в университет, особенно ее прежде широкий шаг замедлился у тяжелой деревянной двери, в которую бурным потоком разноцветных капюшонов врывались студенты. Тихона Севастьянова было слыхать за версту — в первых рядах, с пушистым помпоном на вязанной шапке, он выбрасывал пятерню вверх, пытаясь особенно эмоционально донести историю невидимому слушателю. Кто-то отшатывался от его манеры повествования, кто-то же наоборот прибивался ближе к потоку дабы подслушать и поучаствовать в столь яркой беседе. Луиза была слишком измождена собственными мыслями и бессонной ночью чтобы сразу, без прелюдий, окунаться в морализаторские речи верного сокурсника. — …Таким образом, индивидуальность — это некая совокупность социальных и природных качеств, которые отличают конкретного человека от других людей. Вместе с этим качеством в понятие «индивидуальность» включаются также такие свойства личности человека как целостность и значимость, — шла тридцать вторая минута лекции по социологии, преподаватель даже не старался говорить громче и от этого становилось в разы хуже. Воронова, как человек, идущий на стипендию, очень умело изображала активное участие, делая короткие заметки в блокноте. Ее партнер по парте лишь лениво смотрела на записи, зевала во весь рот и беспрерывно ворчала про то, как же мало ей удалось поспать, и какой садист поставил социологию первой парой. Тихон бесновался в задних рядах в компании тихой Ксюши, театрально вздыхал от скуки, прожигал макушку Вороновой ревнивым взглядом, а когда ему это надоедало, то нетерпеливо бил ручкой по парте и принимался делать записи с ежеминутными тихими комментариями по поводу всей ситуации. Выходило у него в разы красочнее и витиеватей чем у ее соседки. На первом часу черноволосая уже начинала скучать по старому соседству. -… можно утверждать, что личность является не только продуктом общественной жизни, но и активным ее субъектом. Следовательно, социализация — процесс усвоения личностью социальных норм, правил, законов, образцов поведения, ценностей общества, в котором личность осуществляет свою жизнедеятельность… После лекции у них шло пластическое воспитание — спасительное занятие, где можно было размять спину без бесконечных разглагольствований. Светлый зал, двадцать пять человек в одинаковых черных лосинах и обтягивающих водолазках. Кто-то для вида разминался у станка, к которому они не притрагивались с конца первого курса. Над душой висел скорый экзамен по вальсу и Инесса Васильевна — женщина за пятьдесят, затянутая в строгое платье с горлом и вечно недовольным выражением лица. -…Лиза, выше голову тяните, под ноги не смотрите, куда вас вечно клонит?! — возмущалась она уже битый час, гоняя по кругу бедную студентку, скорбно повисшую на не менее несчастном партнере, — ох, Тихон, вы наоборот спешите вечно куда-то, музыку слушайте, музыку! Севастьянов лишь сильнее перехватил поперек талии низенькую Асю и повел ее в очередной кульбит, больше напоминающий кривое аргентинское танго. Воронова, наблюдавшая за всем этим мракобесием из-за плеча Юлия — единственного подходящего под нее второкурсника, лишь закатывала глаза, стараясь одновременно следовать правильному ритму. — Тихон, медленнее, умоляю вас, отпустите вы Анну, ей уже нехорошо от хоровода этого, — Инесса Васильевна, ведущая их с первого курса, уже почти не злилась на своего особенно отличившегося во всех сферах студента, — какой вам драматический театр что вы не попадаете совсем? Возмущенный, кудрявый остановил свою юлу, давая Асе угомонить вестибулярный аппарат. — Я все слышу, просто пока разгоняюсь! Нужно влиться постепенно, понимаете, постепенно! — Тихон выгнулся в боевую стойку: грудь вперед, спину максимально ровно — так ему казалось, что выглядело выше и грознее. — Вы еще так с полчаса ветер с Анной погоняете и сотворите ураган посреди зала, ей Богу, — женщина обессиленно рухнула на стул — у нее уже кружилась голова от молодой прыти юных танцоров, — на сегодня все, все молодцы, а вам, молодой человек, — острый ноготь с угрожающе-красным лаком едва не уткнулся в тихоновский лоб, — нужно еще многое доработать. Чтобы на следующий раз этого, — она покрутила пальцем, — не было, особенно, упаси Боже, на экзамене! Ася замученно вздохнула, подтягивая лосины, остальные студенты стремительно утекали в столовую. Тихон, не насытившейся перепалкой, широко развел руки в надежде на продолжения конфликта, но преподаватель поспешила удалиться. — Давай завтра после занятий отрепетируем? — неловко предложила девушка, поправляя растрепавшуюся прическу из двух туго заплетенных кос, — Тих, ты слышишь? — Я? — Севастьянов захлопал глазами словно удивленная сова, — хорошо-хорошо, Ась, я напишу…- он сощурился на толпу, пытаясь вычислить в какой момент и куда запропастилась Воронова, которую он неустанно выискивал целые сутки, а после рванул в самую гущу голодных студентов, надеясь что Луиза не успела выбраться из тугого течения людей. Таки нашел он ее через одну пару — еле высидел лекцию по истории, после которой стремглав понесся на первый этаж, скользя растопыренной пятерней по мраморным перилам лестницы. Воронова застыла перед открытым окном в конце коридора не учебного крыла, где сейчас можно было встретить лишь редких преподавателей, напротив находилась простенькая дверь с позолоченной надписью: «Зав. Хоз. Части Семенова А.В.» Луиза лениво тянула сигарету, стряхивая пепел на улицу — слепая зона, где было редкостью услышать скрежетание старых метел. Она даже не удивилась его раскрасневшемуся от бега лицу, лишь хмыкнула и чуть отошла в сторону. — Что вчера произошло?! Зачем ты забрала Валю, а потом пропала на сутки! — на выдохе, без приветствий выбросил паренек, подпирая голову щекой и, стараясь не надышаться дымом, заглядывав глаза однокурснице. Та смотрела стыло и рассредоточивала все внимание на стене здания. — Он достаточно пожил нахлебником у твоих родителей, я проводила его домой, — она зажала фильтр между тонкими губами, мысли ее были далеко от этого места и отвечала машинально. — Мама говорит, что вы ушли в десять, а пришел он к Алисе в четыре утра! Где вот этот промежуток времени вас носило, причем без ничьего ведома, а, Луиза Викторовна? — истерил он с настойчивостью следователя, наконец угомонив одышку и теперь вовсю отмахиваясь от смога, — кто тебе тут разрешает курить, учебное учреждение как-никак. — Почему ты спрашиваешь это у меня где его «носило»? Мы разошлись на «ветке» около полуночи. Анна Васильевна мне разрешает, можешь ее спросить, — она выбросила окурок в окно, — и вообще, ты должен привыкнуть, проживая с Артемом не первый год. — Он совсем другое… Не переводи стрелки! — Севастьянов положил локти на подоконник, — где вы были эти два часа, а? Мы несем за него ответственность, а ты так просто забираешь его ночью, без моего авторитетного… — Остынь, Тихон, — преисполненная наглости, она выдохнула остатки сизого убийственного тумана прямо в возбужденное от собственной речи лицо, — он-взрослый мальчик, своей опекой вы больше превращаете его в растение, а разве он приехал сюда не для самостоятельности? Он пошел со мной сам, я его не уговаривала. Спросила — согласился, по рукам и ногам его никто не связывал. — А ты почаще к людям вечером вваливайся, ему же другого выхода не оставалось! — откашлялся Тихон, воинственно выгибаясь в спине, — куда ты его, больного, потащила? Погоди… — густые брови с поистине детской мимикой сошлись на переносице, а после подскочили вверх в полном негодовании, — только не говори, что домой, нет, не хочу слышать! — Севастьянов яростно замахал руками, — Луиз, если вы с ним… Воронова ухмыльнулась на одну сторону, выбрасывая второй бычок метким единым щелчком, а после отрицательно замотала головой в ответ на все предположения одногруппника.        Луиза любила Тихона как брата, как люди с непереносимостью лактозы любят соевое молоко и как диабетики — глюкозу. Безопасность — первое слово, что крутилось у Вороновой, как только она начала лучше общаться с тогда еще первокурсником — взбалмошным и веселым пареньком, лишенного любой маскулинности и не имеющего в себе ни капли мужской агрессии, она не вздрагивала от его прикосновений, могла позволить себе оставлять Тихона дома, не боясь, что он тронет ее или посмотрит, как на предмет влечения. В его глазах — чистая и непорочная вера в дружбу, лишенная пола. К Вале она испытывала похожее, но не было в груди актрисы тех теплых сестринских чувств, лишь возможность контролировать, вести и иметь полный отчет, что все может закончится по ее желанию. Орлову легче подчиняться, Вороновой — подчинять. Валентин — хрустальный мальчик, лишенный личности, слепо глотающий чужое мнение; пес со спиленными клыками, глухонемой и бесконечно одинокий. — Ты сломаешь его, — после долгой паузы сказал Тихон негромко, словно прочитал ход ее мыслей, — он только начинает выкарабкиваться, крепнуть, о Роме своем почти вслух не вспоминает, а раньше за ним ревел как дитя малое. — Забыл и заменил — разные вещи, Тихон, — Воронова уже потянулась за следующей сигаретой, но наткнулась на собственный часы, показывающие что до следующей пары всего-то несколько жалким минуток. — Идем, — она для вида погоняла ладонью дым, закрыла окно и устремила к лестнице. — Я сяду с тобой! — Тихон рванул за ней, едва не поскальзываясь на полированных полах. — А как же Ася? — с мягкой иронией произнесла Воронова, — после ваших ритуальных танцев она должна от тебя не отходить, вскружил голову девочке. Тихон картинно цокнул языком, в шутку замахиваясь на подругу, но после поспешил сравняться с ее широким шагом, попутно рассказывая то все, что не успел по прибытию.        Занятия кончились, когда на часах было около семи — ранние осенние сумерки, по улицам разгуливал ветер, обещающий скорые холода. Студенты рассыпались на выходе, кивали друг дружку и утекали в сторону метро и автобусных остановок. — Луи-иза, ты с нами в кофейню или нет? — любопытствовал Тихон на всю улицу, чудом не утеряв голос после полуторачасовой распевки. Около него пыхтели в шарфы Асы и Ксюша. — Я домой. До завтра, — рука в бархатной перчатке махнула в жесте первой леди.  — Хотя бы до метро-о тебя проведем, Луи-из, — на публике Севастьянов становился в разы разговорчивее, картинно тянул гласные и всячески пытался обратить на себя внимание, — тебе не сложно, а нам приятно, да, девочки? Те согласно махнули отмерзавшими под шапкой головами и дружно затерли руками в надежде согреться. Ксюша даже разошлась в троекратном чихании. — Пешком пойду, — не обращая внимания на дальнейшие возмущения, Воронова развернулась на каблуках и устремилась за угол.       Ей хотелось побыть в тишине от других.

***

До квартиры она дошла за тридцать минут, не заметя половины пути, ловко сбросила сапоги вместе с пальто и по прямой в ванную — ужинать не хотелось, в последнее время никакого аппетита, да и чем? Незаконченная «Нескафе» в железной банке, которую она, уверенна, к концу этой недели допьет и начнет использовать как ленивую пепельницу, когда на балконе станет слишком холодно, еще лайм на дверце и пакетик овсянки, безлактозное молоко на донышке — ее завтрак. Луиза всегда ела и брала мало, на один раз, умела готовить, но никогда не тратила на это время и лишние продукты так как не было уверенна, что сможет вернуться домой завтра. Актриса включила душ, хотя и принимала его сегодня примерно в пол четвертого утра, не у себя дома и от одной этой мысли она ожесточеннее завозила мочалкой по телу в желании отскрести от себя чужой запах, перебить едким кокосовым гелем. Она остановилась перед зеркалом — аккуратным овальным озерцом, чуть запотевшего, демонстрирующего хозяйке ее замученный вид: по волосам стекала вода, под медным темным взглядом ложились тень последствий ее не совсем здорового образа жизни и сна по три часа в неделю и теперь это было не скрыть даже самым жирным тональным кремом; от шеи и до ключиц струилась неровная дорожка красновато-фиолетовых пятен — метки ее «подружек». Воронова поскребла один из кровоподтеков, загоняя под ноготь остатки мыльной пены. — Во что же ты превратилась, черт бы тебя дер, — выдохнула она бесцветными губами в отражение. То продолжило буравить карими глазами — Луизе, начиная с самого юного возраста все, от маминых коллег до немногочисленных друзей семьи, говорили, что она — копия Вороновой старшей. И актрисе это только льстило: ее мать была красивейшей женщиной, с таким же янтарным взглядом и тонким худощавым от природы станом. Луиза походила на нее специально или по специфике родства, заимев аналогичную походку, манеру речи и даже вкус в вещах у них был аналогичным. Она вспоминала как два года назад одна старая преподавательница из комиссии и чуть в обморок не упала, когда в кабинет зашла та, которую они всем театром хоронили неделей ранее. Тогда Луиза декламировала тяжелого для женского типажа Маяковского и Рождественского, но ее взрослому для тогдашних семнадцати образу и манере повествовании это шло. После душа Воронова наконец-таки добралась до кухни, караулила чайник и лениво, роняя пепел, читала произведение английского писателя, по которому ей в среду нужно было написать эссе. Ей не хотелось спать, но кофе-таки заварила дабы хоть чем-то занять пустующий желудок. На тексте ее внимание никак не фокусировалось — свободной от сигареты рукой она елозила по шее, раз за разом уносясь в вчерашний вечер и раз за разом задаваясь двумя вопросами: «чего она испугалась и зачем ей это вообще нужно?» Нужно ли? Воронова зацепила ногтями карандаш, заточенного под иголку и, едва касаясь страниц книги, стройным рядом выводила рядом с унылой писательской строкой: «нужно ли? Нужно?..» Серый графит сломался на двадцатом повторении, оставив после себя грязный очерк, за спиной начинал заливаться свистом чайник. Тихо скрипнул тонконогий стул, химозный освежитель в секунду перебила арабика. Луиза ходила по кругу, колотя ложкой несуществующий сахар. Телефон в сумке отозвался коротким сообщением и этот миллисекундный звук вывел актрису из глубокого ступора. На экране — вертикальный ряд из сообщений, большая половина из которых была от Тихона, который обычно присылал все, казалось смешным или познавательным: пересланные сообщение из общей конференции института, фотографии его кота и прочая бессмыслица, на которую Луиза не реагировала, но Севастьянову хватало и немого внимания от подруги. «…завтра после восьми приходи, о тебе все спрашивали.» — гласил обрывок текста. От Алисы. Воронова и забыла, что у нее есть ее контакт, причем подписанный. В другой ситуации она бы проигнорировала или как-нибудь односложно ответила в лучшем случае, но сейчас тонкие пальцы быстро, чтобы не передумать, печатали лаконичное: «Приду.» Луиза наконец отпила кофе — горечь, не перебитая молочным сливочным вкусом, ударила по рецепторам. Непереносимость лактозы, черт бы ее побрал.