Батареи

Сквозь толстую пелену пробивалось что-то визгливое, назойливое. Тела не чувствовал — онемело полностью, ноги от неудобного положения затекли и отказывались активно шевелиться. Он ощущал слишком мало, чтобы убедиться в собственном существовании. Попытка пошевелить головой вызвала острый спазм в затылке и головокружение такой силы, что парень едва успел схватиться за вновь уползающее сознание. Во рту — вязкая, кровавая слюна, горло драло. Звук, доносившийся где-то слева от его уха, заходился с большей четкостью. Он неловко подтянул к себе поврежденную руку, страшась трогать туго намотанные слои полотенца, открыл глаза — все та же белая плитка в бурых, несмываемых брызгах. Другой рукой он кое-как нащупал телефон — экран никак не ловился в расфокусированное зрение, но Валя успел выхватить время и несколько десятков пропущенных. Шесть часов вечера, сообщения открывать не стал — перед отправителем стало невозможно стыдно. Вина перед Тихоном ударила по вискам. Звон точно доносился с коридора. К нему пришли, но кто? Мама? Нет, у нее смена, до следующего вечера не будет, да и зачем ей трезвонить при наличии ключей. Звук бил уже сильнее, чем просто раздражающе, а люди, стоящие за дверью, точно не собирались уходить ни с чем. Подняться — то еще испытание. Тело, бесконечно слабое и непослушное, с трудом удалось отодрать от липкого запачканного кафеля, конечности гудели и кололи. Когда Валя встал на ноги, изображение перед глазами поплыло пуще прежнего, он едва смог узнать знакомые очертания вешалки в конце коридора и прямоугольник темной двери. Шел почти вслепую под аккомпанемент той же короткой визжащей мелодии. Отчаянно сцарапывая ошметки обоев под ногти, он, не проронив ни слова в сторону пришедшего, повернул тяжелый замок вправо. Раз. Два. Щелчок. Тонкая белая ладонь перестала терроризировать кнопку, взгляд — стылая смола, буравящая безумные прозрачные лужицы. На какой-то миг Вале даже казалось, что это проекция его продолжающего умирать сознания, сумбурный набор ощущений-воспоминаний, агония гиблого мозга, что баловал его, глупого, нереальными образами. Но Воронова наконец отвела глаза, подцепив микрофон пальцем и произнеся медным, бесчувственным, с грубыми короткими согласными, тоном: — Тихон, успокойся, живой. Я же говорила тебе, что он не осмелится. Вале даже показалось, что он услышал облегченный выдох на том конце провода. Куртка липла к спине от пота, начиналась внутренняя паника. Она — последняя, кого бы хотелось видеть сейчас, когда несостоявшийся самоубийца еще не пришел в себя и находился в крайне шатком состоянии. Во рту слишком сухо и мерзко для слов, на него смотрели с таким осуждением, что даже у самого Вали не всегда получалось так сильно презирать собственное существование. Актриса, не разуваясь и даже толком не смотря в его сторону, схватила Валентина цепкой бледной рукой за шиворот и безмолвно потащила в ванную. Затем, заведомо открыв холодную воду, отодрала до этого убаюканную на груди пострадавшую руку и дернула в сторону нестабильно текущей струи. Валя мало того, что не вырывался, так даже не смел смотреть в отражение замыленного зеркала — Луиза в этот момент виделась ему истинной Горгоной с ее янтарно-стылым пренебрежением. Разорванными ранами ощущался лед проточной воды, что просачивалась сквозь махровую повязку. После, не касаясь кожи, без тени нежности, Воронова каким-то уж совсем механическим движением освободила запястье от полотенца, после брезгливо отбросив ткань с тяжелым хлопаньем в ванну. Валя осмелился скосить глаза на руку. Вода била по самому глубокому месту рваной раны, отмывая от присохшей крови. Потревоженная, она вяло кровоточила в сток. Закрутив кран, Воронова перехватила запястье под самой ладонью (Валентин был настолько худ, что пальцы ее соприкасались на второй фаланге) и, держа на уровне собственной головы, в таком положении поволокла его в комнату. Орлов же, хоть и был не активнее амебы, про себя отметил, что это их первое физическое соприкосновение. — Держи тут, где я. Где аптечка? — Воронова –угрожающая тень в изумрудном бархате — передала его многострадальную конечность как нечто к нему не относящееся, после чего ушла, оставив после себя узкий след на пыльном линолеуме. Орлов завалился набок, заходясь в истерическом неровном дыхании. В уголках глаз кололо от несправедливости. Он вполне заслуживал такого отношения, но, черт возьми, не от Луизы Вороновой- особы, что из всего немноголюдного окружения относилась к нему холоднее всего. Пусть бы его, непутевого, спасала безымянная тучная женщина-фельдшер, бесконечно отчитывающая за такой поступок, пусть бы забрали в отделение за непредсказуемое психическое поведение, пусть!.. Возникло неприятно-щемящее чувство дежавю. Тогда, почти год назад, его спас Рома, самоотверженно бросившись на крышу. Еще тогда Орлову стоило бы задуматься, что если уж его вытащили за шкирку из болота, ему стоит переосмыслить ценности и стать сильнее. Но Валя продолжал гнуть свою меланхолическую ноту про отчима (даже тот был справедливо брошен гнить в места насильников и другой грязи), оплакивать зажившие побои, совсем не пытаясь меняться. Первое время Юрченко даже сочувствовал, понимая, что Валентин тут — жертва обстоятельств, бедное, покалеченное дитя. Но потом попросту не выдержал — с каждой новой попыткой вытащить его из уныния, тот, словно лишенный воздуха, захлебывался в новом рыдании, всем видом показывая, что еще не время, он слишком слаб и беззащитен. Юрченко до последнего старался, тратил энергию, которую черпал из остаточной лужицы его чувств к Вале, работал на коктейле из жалости и привязанности. Но тот, не смея благодарить его за спасение, даже не думал переставать пережевывать эту бесконечную жвачку. В итоге был брошен на съедение одиночеству. И вот к чему это привело: он, все тот же беззащитный и испуганный мальчик, спасенный чужой рукой. К тому же Орлов хорошо понимал тогдашние мотивы Ромы — какая-никакая симпатия, но Воронова?! В туманную голову не приходило ни одной догадки. Через некоторое время девушка вернулась в комнату, вооружившись бледно-красной автомобильной аптечкой. В выцветшей коробке резко запахло затхлыми лекарствами — он давно не обновлял медикаменты, из-за чего большинство были прострочены уже год как. В тишине глухо проскрежетал тонкими ножками стул — Воронова бесшумно опустилась напротив него, раскладывая содержимое на острых коленях. — Куртку снимай, ее только на помойку теперь можно, — произнесла девушка, звеня темными баночками, — хотя она и до этого выглядела не лучше. Понимая, что спорить бесполезно, он осторожно, не тревожа покалеченное место, стянул некогда светло-коричневую одежду. Со стороны она выглядела еще хуже, чем ощущалась на теле со всеми ее затвердевшими пятнами и кисло-металлическим запахом. От перекиси тошнотворно пекло, повязка из бинта (начинаясь на ладони и заканчиваясь на сгибе локтя) мешала и неприятно стягивала с первых секунд наложения. — Теперь ты уедешь? — интонация апатично-сухая, язык едва шевелился во рту. — Размечтался, — казалось, еще немного и Воронова начнет плеваться в его сторону ядом. При тусклом желтовато-оранжевом свете парень уловил темные круги под миндалевидными глазами — усталость читалась на ее белом лице, но не отражалась на плавной грации движений. Руки — мазки тонкой кисти, подол платья — изумрудно-темные воды под ногами, губы — красная, ровная линия. Луиза не выглядела вычурно и привлекательно с первого взгляда, она — неуловимо-тонкий портрет, недосягаемая для основной массы зевак. Он наблюдал из-под устало опущенных век, жадно ловил прикосновения к своим израненным рукам, получая какое-то необъяснимое мазохистическое удовольствие. Он чувствовал вину и смущение, которого не испытывал никогда в жизни — гниющая тряпка в ведре, жалкое подобие человека не должно быть достойно каких-либо вмешательств со стороны того, к кому он питал уважение и… Все внутри затихло в стыдливой тишине, не желая слушать самого себя. Воронова оттащила стул к стене, потушила свет, а затем села, застыв очертаниями античной статуи. Свет с улицы оранжевыми брызгами фонарей играл на бархате одежды. Валентин, сморенный, уснул, подтянув ноги к себе. Еще с минуту он вслушивался в ритм чужого дыхания, но потом провалился в зыбкую темноту беспокойной дремы. Открыл глаза — полумрак, шум улиц и невыносимое желание пить. Растерянно повертел головой в поисках часов — стены черны, за окном- беззвездная ночная гладь неба, телефон, сколько бы он не шарил рукой под собой, никак не находился. Кое-как Валя перекинул ноги на пол, словив очередной приступ тошноты и головокружения, легкие судорожно хватали пыльный воздух. Первое время он совсем не понимал свое место дислокации, слепым котенком ощупывая немногочисленные предметы. Потерянность, движения становились более отрывистыми, он цеплялся за шкаф (по крайней мере, то, что его напоминало), неловко ступал по направлению к выходу. В коробке — гробовая тишина. Он наконец нащупал выключатель в ванной. Электрический свет больно ударил по неподготовленным глазам. Когда слепая дымка развеялась, Орлов обнаружил совершенно чистую плитку без каких-либо следов крови, раковина тоже не особо отличалась от первоначального вида: привычный молочно-белый оттенок, трещина вдоль чаши с въевшимся черным грибком. Для приличия он помотал головой, что было ошибкой — помещение завертелось безумной юлой и парень едва успел ухватиться за полотенцесушитель, чудом не оборвав. Неужели все произошедшее — бред, фантазия? Он начинал недоверчиво относиться к самому себе. Откуда тогда повязка? Напившись проточной воды из ладони, следующие минут пять Валентин потратил на попытки помыться, неумело орудуя обездвиженной рукой. Лучше не стало — тело била холодная дрожь и покрывалась нехорошими мурашками, также не переставала мучить внутренняя нервозность. Понимая, что в таком состоянии ему не уснуть, он принял самое разумное из решений — пойти на кухню, к аптечке и сгрести в ладонь остатки дешевой валерианы — адекватные дозы на него уже не действовали. Оставляя свет, он осторожно шагал по коридору, с удивлением отмечая, что полы необычайно чистые. Опираясь на столешницу почти всем телом, он достал заветный начатый блистер, налил той же проточной воды и выдавил на пострадавшую ладонь с десяток таблеток, и уже собирался запить, как тут его неаккуратно одернули в сторону. Взвыли успокоенные перекисью раны, Валя, до ужаса напуганный, упал на пол без осознания времени и пространства — перед глазами поплыло молочной пеной, рука гудела, под тонкими ребрами нарастала паника, которую не получалось угомонить. Ему снова шестнадцать, у него также перерезаны запястья, которые бесцеремонно дергали на себя. Перед ним — фигура, высокая, сухая телом и бесчеловечная в своих поступках. Валя закрыл глаза и особо важные ему органы, обхватив себя поперек туловища и спрятав голову в согнутых коленях. Из-за сумасшедшего сердцебиения он едва ловил ртом воздух. Потерянность, неспособность выйти из клетки собственных воспоминаний. Сердце гремело в ушах, мир сужался до одного квадрата, в который он едва умещался. Но тут, пробиваясь сквозь набат страха, Валя ощутил прикосновение — чужая ладонь прохладным шелком ложилась на воспаленные раны, успокаивая пульсирующую кожу. обескровленное лицо побагровело, немые рыдание били тело, он ощущал себя свезенным до костной крошки, несправедливо получившим такую редкость, как тепло небезразличного ему человека. В голове — месиво из нежности и ожидания удара. Рука, прежде лежавшая на горячей повязке, сместилась вверх, осторожно прокладывая путь к плечу — видимо, проверяла границу его собственной зоны комфорта. Валя медленно успокаивал дыхание, но еще страшился открыть глаза — слишком нереально все ощущалось. Его кокон, который он годами наматывал на себя, шел трещиной. Забитый, униженный мальчик, не чувствовавший безопасности даже наедине с собой; оголенный нерв, боящийся боли от других. Чужая рука с непередаваемой грацией скользила по плечу, теплом оседая на шее и нащупывая сонную артерию, что, совсем растеряв ритм, пульсировала в бешеном темпе. Вале становилось тянуще-больно, до слез у уголков запавших глаз — происходящее казалось галлюцинацией, придуманной затуманенным сознанием. Прохлада легла ему на скулу, мягко, но настойчиво поднимая вверх. Сквозь опущенные веки пробивалась электрическая лампа. — Все хорошо, слышишь? — прошелестела Воронова — едва узнавалось в этих нотках былая жесткость тона. Слова — легкость осеннего ветра, обманчиво-греющее солнце. Валя закивал, напряжение понемногу отпускало тело, оставляя после себя ноющие мышцы. — Открой глаза, тут нечего страшиться, — она звучала совсем рядом, Валя ощущал мерное дыхание в области своего лица и пытался быть с ним в унисон, дабы успокоить одышку. Он подстраивался под чужую уверенность, снова ощущая, как мысли покидала сумбурность. Воронова критически близко — Валя мог рассмотреть золотые нити, что выстраивались вокруг зрачка, стройный ряд подкрашенных ресниц и следы багровых теней на нижнем веке. В ее глазах играл мед, светлый янтарь и ложное осеннее тепло. Луиза осторожно потянула за предплечья вверх, заставляя подняться вместе с ней. Валя покорно встал, хоть и не чувствовал собственных ног. Пружины под ним со скрежетом прогнулись, Воронова проплыла мимо него и открыла форточку, дабы впустить в душное помещение морозный дух. Валя лежал, поджав колени и смотря перед собой, пытался сморгнуть иллюзии больного рассудка, но картины никак не хотели покидать его, отчего паника нарастала тошнотворно-тяжелой волной, грозясь обрушиться на него и забрать оставшийся кислород. — Сколько времени? — наконец подал он голос. — Половина третьего ночи. — Изумрудный подол мелькнул перед глазами, девушка опустилась на кровать, — зачем ты брал таблетки? — Валериана, уснуть не мог. Ты меня испугала, — голос стихал на выдохе, в горле драло. Он наблюдал за сидящей боковым зрением, не в силах повернуться полностью. — Прошу прощения. Тихон просил присмотреть за тобой до его приезда. К тому же, все выглядело так, словно ты пытался добить дело, отравившись. Тут мне уже помочь нечем было бы. — ее голос из шепота возвращался в прежний твердый тон. Воронова была удивительно контрастна на фоне Севастьянова. В первую неделю общения со своим питерским другом, например, он уже знал о нем почти все: любовь к дурацким прозвищам в отношениях (Волчара тому подтверждение), то, что любимые цветы у него — ромашки и клевер, который он в далеком детстве собирал за домом и дарил маме в огромных количествах; также, примерно через несколько недель, он узнал его обожаемый цвет — оливково-зеленый и солнечно-желтый, из запахов предпочитал асфальт после дождя и чай с лимоном, в еде — гречу и чаи с всякими фруктовыми наполнителями, смотрел больше российский кинематограф, при этом хотел стать театралом (этому он как-то посвятил двухчасовой монолог по телефону, полностью разрядив Вале батарею). Он любил танцы с множеством телодвижений и высокие ноты в песнях, мечтал о большой умной собаке, хотя называл себя скорее кошатником, восхищался храбростью людей и громкостью хлопушек, имел свой отдельный пунктик по поводу следов на теле и вовсю хвастался запятнанной веснушчатой шеей. Чрезмерная откровенность оттеняла загадочность и немногословность Луизы. Совершенно разные личности по всем критериям, но при этом так дорожащие общением друг друга. Тихон, правда, не особо много рассказывал о ней, ему нравилась эта таинственность, которую актриса нагнала собственноручно. Недосказанность оставляла какое-то тянущее чувство, словно Кубик Рубика, что раздражал своей разноцветно-несобранной стороной. Воронова на его кровати — ровная линия спины, белое пятно лица в полумраке, точно мраморная статуя какой-то неизвестной богини, которую он точно видел на уроке скульптуры. Валя уже почти засыпал, мысленно благодаря Луизу, что вытеснила весь негатив мыслей собой, как тут почувствовал на себе скользящее прикосновение: от колена, обтянутого истрепанной джинсов до ребер. Орлов попытался симулировать мерное сонное дыхание, но выходило ужасно, ибо он попросту замер без признаков какого-либо движения. Ладонь достигла грудной клетки и там замерла, невесомо отбивая указательным пальцем пульс. Валя и сам прислушался к своему возрастающему сердцебиению и корил себя за это, хоть и не мог контролировать — ситуация вводила его в ступор и смущение, если ненароком надумать лишнего. Напрягся еще сильнее, когда коснулись его шеи с бьющейся веной. Пока он объяснял такие манипуляции тем, что Воронова попросту проверяла его на признаки жизни, но не будила во избежание повторного приступа. Теория с треском провалилась, стоило чужой руке провести по волосам. Скрипнули пружины, девушка оказалась чертовски близко. Открыть глаза — провал наблюдения, поэтому он, сгорая от любопытства, старался держать себя в относительно спящем состоянии. От Луизы пахло тонким духами и сигаретами с вишневым оттенком. Длинные волосы долю момента щекотали его сложенные лодочкой руки, после чего ощутил влагу прикосновения на своем битом рту. Кровать, пол и коробка в один момент исчезли, дыхание сперло, а притворяться обездвиженным телом становилось невозможно трудно. Воронова отстранилась с усмехающимся «хм» на выдохе, поднялась и, хлопнув напоследок подолом, вышла из комнаты, закрыв за собой двери. Валя сделал пару вдохов на пробу, но вышло слишком надрывно, с каким-то больным свистом. Он трогал собственные губы, не доверяя собственным ощущениям. Неужели она?.. Пробуждение было похоже на удар барабанными полочками по тарелке — беспощадно громко и неуместно. Валентин отплевывался от собственных волос и пытался поскорее вернуть туманный разум в трезвое состояние, но мельтешащая фигура все никак не желала угомонить свой пыл — отчаянно рвалась обнять, пощупать и рассказать все-все. Голос у гомонящего был обеспокоенным и надрывающимся — наверное, примерно так же чувствовали себя люди, выходя из комы. От Тихона пахло петербургским солнцем и выпечкой, он отчаянно отскребал тело непутевого друга от неудобного пружинного ложе и лез обниматься. -…Живой, — Первое, что удалось услышать внятно. Севастьянов дышал ему в плечо и, казалось, уже собирался излиться искренними слезами, но Орлов знал юного актера слишком хорошо: спустя некоторое мгновение Тихон отстранился и, видимо, успокоившись до конца, начал радостно и голосисто рассказывать о том, как же долго добирался из любимого Петрограда до Москвы. Взмыленный, с пунцовым оттенком лица, он возбужденно вел диалог пока Валя медленно вставал с кровати, а после разминая ноющие конечности. Под повязкой рука не чувствовалась вовсе — словно приклеенная, покоилась на груди и казалась совсем чужой; вчерашний день смешался в какую-то неясную массу, где он едва выделял реальность и иллюзии больного рассудка. Пока числил зубы — Тихон ошивался рядом, то и дело поглядывая на его запястье, не скрывая своего беспокойства. Дай ему волю, и он бы в миг размотал, пощупал, ужаснулся еще больше, а потом рассыпался в моралистические разглагольствования. На кухне светло и удивительно чисто; рассветное солнце пачкало вымытую эмаль постсоветской плиты, на столе немногочисленные пожитки: печенье, упаковка чая, несколько пакетиков кофе и три чашки с разных сервизов. Воронова сидела в самом дальнем углу: сдвинутые тонкие брови в напускной серьезности, сплошная линия губ, глаза — непроглядная темная медь без намека на вчерашние золотые оттенки. Валю будто бы пробило током — не приснилось ли ему? Если все-таки нет и не один он в этом помещении сумасшедший, то почему тогда Воронова вела себя так отчужденно? Она явно не из тех, которые бы смутились подобному порыву, хотя откуда ему знать какая может быть Луиза? Они пили растворимый кофе и печеньем, Тихон то и дело умоляюще смотрел на подругу с какой-то немой просьбой и только под конец их импровизированного завтрака девушка едва заметно кивнула, сгребла пустую посуду и ушла к раковине, Севастьянов же, перегнувшись почти через весь стол и едва не сбив локтем сахарницу, наконец спросил, чуть запинаясь на гласных: — Валь, слушай, а что случилось? Если не хочешь, конечно, не рассказывай, просто… — Меня отчислили за неуспеваемость, — апатично произнес Валя, — сказали, мол все подписано, ничего изменить нельзя. Все кончено, прости… — Не начинай, слышишь, ничего еще не кончено! — веснушчатая пятерня оказалось в опасной близости от лица, Тихон был напуган и поэтому становился еще более резким и эмоциональным. — Значит нужно пойти в дирекцию, к грамотному адвокату, в министерство образования и всех их там!.. — Это обоснованная причина для отчисления, отозвать ее не выйдет. Адвокат — возможно, но точно не Женя, если ты о ней. — Воронова подняла ладонь в предупреждающем жесте, присаживаясь, — если я не ошибаюсь, после окончания она проработала всего-то год, а тут нужны серьезные связи, которых у нас нет. Тихон уже собрался возразить, но успел только выдохнуть в еле скрываемом возмущении — Луиза смотрела на него слишком осуждающе. — Перевод невозможен, тут только повторное поступление, разговор с дирекцией, пересдача. Если там, конечно, будут свободные места на следующий год. И уже потом мысли о петербургских учебных заведениях. Валя сидел поникший, смотрел на свой недопитый кофе и вяло гонял его по чашке. Они снов вернулись к этой теме, только вот Орлов уже не мог реагировать ярко и громко — его терзали ноющие раны и бесконечная пустота перед будущим. Он представлял, как будет шататься по своему району оставшийся год, гнить под гнетом безделья и безнадежности. Питер будет маячить перед глазами призрачной надежной, но Валя уверен, что потеряет всякий оптимизм и стремление уже к зиме и останется окоченевшим трупом под собственными окнами. — надеюсь, тут все сейчас понимают, что Валю оставлять в таком состоянии ой как нельзя! Оставаться мы тут надолго не можем, но вот у тебя, Валь, достаточно свободного времени, поэтому поднимайся, приводи себя в порядок и собирайся — ты уезжаешь с нами! Да, Луиза? Воронова, наблюдающая из полуприкрытых век, согласно кивнула, но после заговорила: — Привезти — не проблема, но где он будет проживать? А питаться за чей счет? Стипендии нет, общежития тоже. — Все под контролем, оставь это мне, подниму на уши весь бандитский Петербург, Валя на улице не останется, а деньги… Как у тебя с медицинской карточкой? Если там все в порядке, то разве не найдется во всей северной столице хотя бы одного рабочего местечка? Не поверю! Тот же сидел и молча, пытаясь вникнуть в происходящие — мигрень разъедала здравый разум и думать было попросту больно. Он бы просидел так до конца воодушевленного монолога со стороны Севастьянова, но вопрос, донесшийся до него осенним шелестом, расставил все на свои места: — Ты хочешь уехать из Москвы? — Да, — во рту сухо от волнения и жажды, что не отпускала все часы после пробуждения. — Значит собирай вещи и сообщи матери — к вечеру тебя уже в городе не будет. Она действовала на него подобно гипнозу и Валя повиновался, беспрекословно следуя ее мыслям, вторя словам и испивая ласку вместе с ядом из ладоней. Возможно, в другой ситуации парень бы принял это за отклонение, но сейчас, лишенный поддержки и бросающийся в чащу событий, он как никогда нуждался в ней. — Какие хоромы все-таки! Раритет! — Тихон с несказанной наглостью шастал по комнатам, высоко запрокидывая голову и рассматривая пожелтевшие потолки. Воронова обосновалась на кухне и тщетно мучила себя попытками нарисовать стрелки, но каждый и вариантов ее не устраивал, и она чуть ли не сдирала тушь комком ваты вместе с кожей (ватных палочек у Валентина не нашлось). — У тебя очень мило, Валь, прямо как в коммуналке, только все равно отличается петербургские и московские, масштаб, понимаешь ли, другой! — Плесень, что ли, особенная? Черт подери…- Луиза смазала пальцем очередную неудавшуюся попытку. — Не-а, это тонкая, понимаешь ли, психология архитектуры! Я-то в коммуналках многое понимаю, впитал их романтику с материнским молоком, знаю тонкости. Вот, например, в Москве все шире, но потолки пониже, а в Петербурге все ввысь, ввысь, но проходы жалкие, в коридорах едва разминуться можно. Это все проблемы простого, приезжего люда, вам, интеллигентам, не понять всех аспектов!..- Тихона конкретно несло, но его монолог перебила девушка, что как раз покончила со стрелками. — Кто интеллигенция? — Валя на секунду отвлекся от упаковки своих немногочисленных вещей в спортивную сумку, — если ты меня имеешь в виду, то… — Ой, Валь, мы с тобой одной, простецкой крови! — с пафосом Маугли объявил юный актер, — куда нам, людям народа, к их голубому происхождению? — Иронично, что про голубых заговорил именно ты. — Багира местного разлива выплыла из кухни, подбирая изумрудный подол. — Ты из высшего общества что ли? — вцепился в возможность диалога Орлов, разделываясь с упаковкой вещей. — У нее матушка и отец — чистокровные петербуржцы! Куда там у тебя корни уходят? — В Польшу. Позже перекочевали в Москву, а кто-то даже служил у Петра Алексеевича в стольниках. Видимо, так и зацепились, — смилостивилась ответить девушка, заправляя лезущую прядь за ухо, — современники точно в Петрограде жили и были людьми уважаемыми, занимали высокие чины или попросту людьми уважаемыми. Это уже после богема сплошная: бабушка в балете танцевала, брала главные роли в «Лебеде», мать — актриса драматического театра. Как видишь, продолжаю. Валя, хоть и был поражен непривычно разговорчивой девушке, но его смущал всего один вопрос: — Фамилия же от отца дается, нет? От него и родословная ведется. Я точно не знаю, но по истории мы точно что-то такое проходили, — последнее предложение он проговорил запинающейся скороговоркой дабы на него не напали — темнеющая медь в рамке острых стрелок уже прожила в нем дыру. — Дается от отца, да, — голос Вороновой — грозные, надвигающиеся тучи, воздух тогда словно сгущался и душил неподготовленных, — но от его я отказалась при получении паспорта, они как раз разводились и мне давался выбор, который был очевиден с самого начала. Парень уже и жалел, что спросил, но при этим ощущал некий триумф — он дернул за струну человечности в этом бесконечном коконе и она сыграла ему тягучую, угрожающе-низкую ноту. — Хватит с вас истории. — наконец произнесла она чуть спокойнее прежнего, — я — на балкон, покурить. Валя, ты собираешься. Луиза пошла в сторону гостиной, а Орлов молча перепроверял содержимое сумок, не смея перечить и скрыто страшась, что его расщепит на атомы тот яд, живущий в ее словах. Луиза пошла в сторону гостиной, а Орлов молча перепроверял содержимое сумок, не смея перечить и скрыто страшась, что его расщепит на атомы тот яд, живущий в ее словах. В скоростном поезде, казалось, время летело быстрее. Столица была позади, в окнах мелькала редкая природа и областные городишки. Валя лениво провожал взглядом пейзажи родного города, сидящая рядом женщина, до боли выгибая шею, то и дело выглядывала поверх него, но позже попросту уткнулась в электронную книгу. Тихон сидел напротив и поддерживал боевой дух на протяжении всего пути, раздражая сидящего с ним соседа, которому не повезло выбрать место рядом с самым неусидчивым и голосистым студентом Театрального. Тот же, опьяненный публикой, словно специально изворачивался в предложениях, потом слетал со своего места и шел в дальний ряд, где обитала Луиза. Орлов подозревал что она специально выбрала именно такое расположение. В его голове бесконечно пусто, чувствовал себя потерянно, даже мысль, что вроде как сбылась его мечта уехать в северную столицу увенчалась успехом. Матери он позвонил перед самым выходом из дома и, не осмеливаясь рассказать всю правду, наплел про то новый колледжа, который поставил условие в виде его обязательного и срочного визита к ним. Женщина поверила, а Валентин заимел себе камень на сердце – врать родным людям всегда трудно, но перезванивать уже не хотелось. Он был искренне благодарен своей питерской богеме за такую затею: дома бы Валя уже давно вскрыл вены по линии зудящих ран или напился до беспамятства – первое, правда, он делал с большей частотой так как считал более действенным против страданий и жизненной несправедливости. Из раздумий его вывел Тихон, вернувшийся с очередного облета вагона. Он пил чай из красного стаканчика и выглядел еще более взбудораженным, чем раньше. Валентин готов поклясться, что женщина, сидящая справа от него, тихонько взвыла при появлении их слишком эмоционального друга. Он даже сам когда-то рассказывал про поставленный в глубоком детстве синдром дефицита внимания*, но позже этот диагноз оказался простым проявлением темперамента и излишнего оптимизма. Севастьянов любил жизнь и поболтать, только вот делал это очень громко и использовал слишком много лишних телодвижений. Повязка начинала мучительно зудеть, но Валя старался не акцентировать на ней внимание по двум причинам: пугался Тихон и подозрительно косилась женщина, уже принявшая его за, как минимум, ребенка неблагополучного и больного каким-нибудь заразным кожным заболеванием. Он нервничал – произошедшее вчера требовало срочного диалога с Луизой, но за все время им так и не удалось уединиться, да и она не особо стремилась оставаться с ним. На третьем часу пути ему начало казаться, что питерская подруга целенаправленно избегала ему, ибо за все время поездки не покинула своего места, в отличии от Севастьянова, бегающего из одного конца вагона в другой. - А вам с Луизой за меня не влетит? Ну, у вас же университет, уровень и все такое, – поинтересовался Валя, скребя повязку под кофтой (его куртку пришлось выкинуть). - Нам?! – Тихон с изящностью подбитого воробья рухнул на свое место и вальяжно подпер голову кулаком, - может и другим бы влетело, но у нас авторитет! У Луизы, например, мама была известнейшей актрисой, а особенно в тех кругах, поэтому у нее каждый второй преподаватель – знакомый и хороший приятель. На первом курсе, например, ей единственной разрешали курить, хотя это, особенно поначалу, запрещено строго-настрого! А я…Ну, вообще прогуливать никогда не любил, как-никак на стипендию иду, но ради благого дела!.. Да чего ты сразу такое лицо делаешь, ты тут ни капельки не виноват, слышишь? – веснушчатая пятерня ободряюще потрясла его за болезненно-худое плечо, - ты представь какая жизнь ожидает! Петроград, свобода, самостоятельность!.. Юный актер так бы и продолжал, но морально и физически Валя уже отвернулся от него, пытаясь задремать. Петербург встретил их вечером. До невозможности уставший Валя, ломясь напополам от веса собственных сумок, растерянно крутил головой в поисках Тихона, который, едва коснувшись перрона, умчался в толпу. «Улетел, но обещал вернуться». На улице зябко и влажно дышалось, волосы становились неприятно тяжелыми, ноги немели от холода. Люди превратились в бесформенную массу перед его глазами: метались, сталкивались небольшими группками и исчезали в жерле метро, звали, смеялись и кричали, превращаясь в невыносимый для больной головы улей. - Куда он ушел? Воронова подкралась бесшумно, вытянулась струной, возвышаясь над прибывшими и провожающими. Она никогда не выглядела истинно-местной, скорее вечная иностранка с французским акцентом на остром языке из каких-то нуар-фильмов. Только контрабаса в грубом кожаном чехле не доставало, который бы подчеркивал ее причастность к творчеству и излишне тонкую кость. - Не сказал. Рванул куда-то туда, - Валя вяло махнул увесистой сумкой в сторону вокзальных ларьков, - а ты с… Тихоном тоже пойдешь? – едва не болтнул «с нами». - Нет. Меня ждут, - Воронова говорила с самой раздражительной ее интонацией, чересчур наигранной и горделивой, - мы еще увидимся, если тебя это тревожит. А тревожит ли? – взгляд у нее совсем кошачий и хищный, с прищуром. Ответа ей не нужно – она словно бросала в тлеющую угольную горсть веточки и наблюдала как неловко трещал огонек. Валентин уж совсем сконфуженный позорно спрятал лицо в воротнике, но Луиза успела выхватить нужное. Что-то теплое и яркое блеснуло в том крохотном костре. Она потянулась за сигаретами наконец имея возможность покурить, блеснула при фонарях алой упаковкой «Мальборо» - с каждым новым брендов в ее руках Вале все чаще казалось, что она их добывал посредством клептомании. Ему она уже протягивала без вопросов, он так же безмолвно передавал ей зажигалку. На одно неловкое мгновение их пальцы соприкоснулись и Валю словно обожгло, в груди стало непривычно тесно и густым питерским воздухом становилось дышать все тяжелее. Воронова в профиль – истинная Мэй Уэст с рекламы сигарет*, только черты острее, грубее. - Эй, вы тут не замерзли? – Тихон – громкая петарда на фоне бесшумной ночи, оказался рядом с курящими в два прыжка, - Валь, знакомься, это Артем, я про него тебе рассказывал! – в его голосе столько искреннего трепета, что Валентин едва узнавал его прежде голосистую манеру. Артем, как оказалось, был красивее, чем Валентин представлял. Темный волос, с правильными чертами лица – не будь экономистом, принял бы за модель. Тихон был ему по плечо, но это не мешало тому метаться вокруг обожаемого резкими зигзагами, изнывая от того, что они в общественном месте. Он воспитано пожал Орлову руку (тот чуть не протянул покалеченную), с Вороновой же обошелся сдержанным кивком, та ответил ему тем же и тут же исчезла, съеденная многолюдным столпотворением. Оставшейся компанией они пошагали к метро – Валя за неимением жилья был обречен ночевать на диване у Севастьяно-Волковых. - Тих, а что, Луиза с Артемом в контрах? - наконец осмелился задать вопрос Валентин, неловко крутя в руках чашку. За окном – глубокая ночь, они чаевничали на кухне под бормотание настенного телевизора и шум буйных соседей – Тихон шутил, что это они так мстили за бессонные бурные ночи. Волков ушел в дальнюю спальню «доделывать экономические таблицы», а Севастьянов как примерный хозяин остался сбивать режим сна вместе с бывшим москвичом. - Ты очень тонко подметил, друг мой приезжий, - сонный Тихон звучал куда медленнее, тянул гласные, подпирал буйную головушку ладонью и постоянно тер закрывающиеся глаза, - они, правду говоря, никогда не ссорились, Луиза его не переносит физически, словно чувствует всю его хищную натуру… - Хищную? – не понял Валя, отпивая остатки чуть остывшего чая. - Знаешь, есть такой типаж, что сразу видно, что он – кот и Донжуан, с маскулинным телосложением, повадками, мол давайте я вам, милая, руку подам и дальше по списку. Как оказалось, Луиза такой тип не переваривает и начинает лезть в бессмысленные дискуссии, ей кажется, что ее ущемляют и всякое такое, к тому же она была в курсе о его, так сказать, разносторонности в плане отношений, особенно в школьные годы, когда месяц не мог обойтись без очередной девчонки. - Севастьянов говорил это спокойно, без тени ревности, что обычно появлялась у людей при упоминании бывших своих «вторых половинок». – Темка, в свою очередь, поначалу не совсем одобрял ее в рядах моего круга общения. Ревность, наверное, или переживал, что Луиза будет как-то плохо на меня влиять, так-то всю школу мы с ним протаскались вместе и он следил дабы я никуда не влез. А я мог, еще как! – с вызовом выдал Тих, одновременно с этим добавляя кипятка в недопитый чай, а Вале бросая новый пакетик, - за год он принял ее более-менее, Луиза остается при своем мнении, но ведет себя сдержанно, хотя они мне временами напоминают разведенных родителей, которые связаны общим первенцем, - Тихон невольно улыбнулся собственному сравнению. Орлова же интересовало совсем другие вещи: - Ты не знаешь почему она так негативно относится к мужчинам? – дежаю проскользнуло в его сонной и наболевшей голове. Кажется, они уже говорили об этом, только вот Тихон быстренько соскочил с темы, но сейчас он был слишком разморенным и сонным для таких резких кульбитов в диалоге. - К мужчине, если говорить точно, - паренек широко зевнул, не прикрывая рот ладонью. Торчащие кудрявые волосы делали его похожим на юного саванного львенка, - который ее родитель. Думаю, ты заметил, что к нему она относится, мягко говоря, так себе, поэтому и раздражается жутко. Зазвонил телефон – снова надоедливые испанские мотивы. Тихон ответил в привычной тянуще-звонкой манере –изображал бодрость. Голос на той стороне был женский. Валя лениво размышлял, медленно засыпая прямо на кухонном столе. Луиза, мужчины… Если она так их не переваривает, а в Тихоне не видит опасности по причине его ориентации, то почему тогда эта странная женщина поцеловала его, прикидывающегося спящим? Он выглядел так беззащитно, что ей просто не виделось опасности?.. Его первое утро как петербуржца прошло достаточно шумно: в пол седьмого его растолкал Тихон. К завтраку он подоспел последним так как долго возился с повязкой в попытках сменить бинт. Несколько пустых тарелок уже покоились в раковине, его же порция остывала в углу стола. - Тебе, наверное, придется пойти со мной, ключи-то одни, да и к тому же нам сегодня нужно кое-куда заскочить, так сказать, на смотрины. Я на сто, нет, двести процентов уверен, что тебе понравится! - Севастьянов с холеным рыжим котом на плечах прибирался около плиты. - Приют для малоимущих? – Валя сонно тер глаза и с ленивым энтузиазмом поглощал овсянку. - Скорее пристанище местных творческих господ и!.. - Притон какой-нибудь? – продолжал греметь ложкой тот. - Дурак ты, как говорит Артем, даже дослушать не можешь по -человечески! Это самая обыкновенная квартира, с комнатой отдельной, отоплением, водой, там единственный изъян в том, что Алиса часто устаивает всякие творческие вечера, «квартирники», из-за чего их ненавидят соседи, но от этого значительно снижается цена за проживание. Мы вчера разговаривали, она тебя помнит еще с того самого проекта! – Тихон многозначительно вознес палец к небу. - А при чем тут смотрины тогда? - Ты посмотришь на квартиру, Алиса – на тебя, чего неясного? Бери только самое необходимое, мы потом, если тебе там понравится, перевезем остальное. Валя кивнул – видимо, уже все решено за него. - А сейчас мы подходим к самому прекрасному месту Петрограда! – после душного многолюдного метро дышать особенно легко, хоть влага и оставляла не самое приятное ощущение. Тихон шел в припрыжку, полный энтузиазма и энергии, Валентин же плелся за ним, иногда цепляясь рваными кроссовками о лужи и поребрики, слушал вполуха и чертовски хотел обратно на чужой жесткий диван. -…И, ты представляешь, совсем рядом с нами набережная, а еще Юсуповский дворец, Эрмитаж, музей Анны Ахматовой, Летний сад в конце концов! – Севастьянов сыпал искрами из глаз и размахивал руками удивительно не задевая прохожих, - одним словом, культурный центр, где Спас-На-Крови в двенадцати минутах ходьбы, представляешь? А еще с тем условием, что учеба у нас иногда длится до восьми вечера, - на этом моменте Валентин замученно застонал, - то я, если можно так сказать, житель одного из самых дорогих районов города! Жаль, тебе с мной в институт нельзя, там та-ак красиво, я тебе передать не могу: колонны мраморные, скульптуры античные, люди!.. Подойдя к самому учебному заведению, Орлов только и отметил, что здание действительно старое, но хорошо сохранившееся, около него, не смотря на ранний час, собирались студенты. Тихон с разбега влетел в свою группу театралов, те встретили его громко и радостно. Вороновой, что странно, среди них не оказалось. Когда петербуржское скопление богемы унеслось во внутрь, Валентин развернулся в противоположную сторону – нужно было убить этот день поскорее, при этом не уходя слишком далеко. Он дышал городом грустных поэтов и писателей, счесывая обувь о набережную. Справа тяжело хлопали грязные сизые воды, душно пахло дождем. Впервые за два дня Валя чувствовал себя одиноко и покинуто, словно бездомный: его дом еще не приобретен здесь, но уже утеряно малейшее тепло и привязанность к московской «коробке». Думалось ему грузно и чувство свободы никак не хотело появляться. В кармане тошнотворно зудела рука, но Валя стеснялся поскрести пальцем по намотанным бинтам – слишком много внимания. Он – как весь стереотипный Санкт-Петербург на фоне размытой дождем архитектуры: больной, меланхоличный, с глазами-мутными лужицами, бесконечно влюбленный в прошлое, любящий угловатые линии рисунка; от его рук пахло валерианой, одолженными сигаретами и собственной кровью. Теперь, оказавшийся в городе мечты, он осознал, что город сам по себе его не привлекал. Архитектурные достояния очень быстро приелись глазу, даже дворцы не отбирали у него больше двадцати секунд внимания. На втором часу своего одиночного турне Валентин достал наушники, на четвертом – забился в крохотное кафе где распивал эспрессо и искренне удивлялся тому, что работники не придали его внешнему виду никакого значения. Оставаться самому – пытка, пробуждающая нехорошие, навязчивые мысли. Он успокаивал себя, расчесывая раны. Бинт красился в грязно-бардовый. На пятый час Орлов скучал по Тихону как никогда. Дороги, тем временем, привели его почти к аэропорту, от которого он потерянно развернулся обратно, к театру. Под конец он простуженно шмыгал носом, а горло надоедливо терло – ходить без шапки в такой ветер! Занятия закончились в пять – к тому времени Валентин уже ждал, от нетерпения и холода переминаясь с ноги на ногу. Севастьянов чуть не сшиб его, вылетая из здания. Кудрявые пряди, оставленные за шапкой, торчали во все стороны, по-боевому, он был взбудоражен сильнее, чем обычно, лез обниматься и, приговаривая: «Ой, опоздаем-опоздаем!», тащил его, прозябшего, в метро, на котором они катились до одной из конечных станций, минуя всю центральную культуру. Двор – широкая площадка, заполненная припаркованными иномарками и ютившимися в углах разноцветными детскими площадками; ряд кирпичных домов играли разноцветными окнами, Тихон, не сбавляя хода, несся к пункту назначения. Парадная не лучше, чем в «коробке» исписанная, с выжженными именами на побелке, отсутствующим домофоном и ржавым, скрежещущим лифтом, что вызывал опасения уже на этапе нажатия на кнопку «вызова». Десятый этаж, оббитая кожзаменителем дверь, короткий звон и, наконец, поворот тяжелого замка, в глаза ударил свет с прихожей. На пороге стояла девушка.