Батареи

***

Неисправный кран в мелкое ржавое пятнышко тихо капал на воспаленный мозг, но Валентина почему-то этот звук даже убаюкивал. Он переваливался через бортик ванны, подставлял сложенные ладони к ледяным каплям, лениво тер лицо дабы проснуться. На часах — около семи, два часа назад закончилась его смена, которую Валентин помнил отрывками: раз — над головой раздался колокольчик на двери антикафе, два — он, уже почти часа дня, бессмысленно гонял пыль по заведению, три — перекур с Катериной, около пяти с половиной часов вечера, она ни слова ему не сказала, только выглядела чуть встревоженно, четыре — Валя пришел сюда и уже около получаса слушал гудящую тишину ванной дабы попросту не лежать. Он чувствовал себя выпотрошенной рыбой, чьи жабры вырвали с особой жестокостью. Казалось бы — постучишь по костлявому брюху и услышишь лишь глухой пустующий звук. Расплакаться бы, да сил нет. С воскресенья Валя не ел, но удивительно не чувствовал никакого голода: видимо, его собственный организм уже решил медленно переваривать себя, отсюда и чувство какой-то бесконечной бездны. Ему все надоело — Петербург, не брезгуя, топил юношу в болоте и тот даже не сопротивлялся. За дверью слышались первые признаки внеочередной вечеринки — громыхала входная дверь, разномастные голоса неслись через узкий коридор, особенно наглые посетители стучали в ванную, но им никто не открывал. Валя не хотел выходить, попадаться на глаза и чтобы кто-то попадался на глаза ему. Голоса сгущались. На слух — человек восемь как минимум, смеялись, чему-то подпевали. Спустя час Валентин наконец выполз — на выходе из ванной его уже ждала очередь из нескольких человек, которая, как только он приоткрыл дверь, толпой ворвалась внутрь, шустро захлопываясь. Около двери — неаккуратная куча из осенне-летней обуви, от натуральной кожи до потрепанной джинсовой тряпки кед, люди, выглядящие как и сама хозяйка квартиры — неаккуратно — странные, выныривали из комнат, приветливо кивали и заливались чем-то из жестяных банок. Валю нехорошо затошнило, но он набрался храбрости и проник на кухню. Накуренное маленькое помещение вмещало в себе самое большое количество гостей; крохотный столик сдвинули на середину, на нем — скудная сырная нарезка, ломтики хлеба и полная окурков пепельница, на самом краю расположилось местное чудовище — комнатное растение со свисающими подсохшими от какой-то болезни ветками, в тяжелом глиняном горшке; судя по влажной земле, его уже успели шутки ради угостить местным пойлом. Валя уселся на хилый табурет, чудом никем не занятый, неловко цепляя сырный ломтик — есть не хотелось от слова совсем.       Когда основная гурьба гостей удалилась в гостиную, Валентин подметил периферическим зрением согнувшуюся в три погибели фигуру около подоконника. Она, отвернутая к окну, развлекала себя местным пейзажем (окна выходили в глухой угол двора) и сигаретами, запах которых Валентин, готов был поклясться, где-то уже слышал. «Винстон». С золотым орлом. Валя закашлялся, окончательно передумав есть. — Я думал ты не посещаешь такие… Мероприятия, — выдавил он с заметной хрипотцой, глотая волнение. Воронова хмыкнула сквозь зажатую в красногубом рту сигарету. Изумрудная юбка подметала замусоренный паркет. Она странно контрастировала с ободранной постсоветской кухонькой, словно была вырезана с совсем другой локации. С секунду актриса полюбовалась видом, а после перевела взгляд на Валентина — в янтаре подведенных тонкой влажной стрелкой глаз больше не горел позавчерашний запал — все заволокло дымкой тяжелой мысли. — В твоей каморке можно курить, Раскольников? — бордовые губы дрогнули. Единым кошачьим движением она соскочила с табурета. — Ты разве ни с кем тут не хочешь поговорить? -наконец впихивая в себя скудную корочку хлеба с ошметком сыра, промычал Валя. — Разве не хочешь оставить мне компанию и все ищешь как избавиться? — с какой-то издевкой произнесла она, прикрывая глаза до узких щелочек — так, что не разглядеть ее истинных намерений. — Ты пришла сюда?..- он проглотил «ради меня» вместе с сухим бутербродом. Кусок стал поперек горла, Орлов закашлялся. -…Чтобы выпить кислого копеечного вина, наглядеться на тараканов и послушать тех, кто давно утонул в этом болоте, ты угадал, — фигура девушки уплывала в душный темный коридор и Валя бездумно двинулся за ней. Он быстро миновал столпотворение пришедших, на секунду оглох от играющей музыки проскользнул в свою нору. Было душно, пахло сигаретами Луизы и плесенью — с того момента как Валентин поселился тут, комната становилась словно все хуже и хуже, обрастала паутиной и губительным черным грибком, которым не могли похвастаться самые убогие подвалы северной столицы. Луиза бросила окурок в стоящую около дивана кружку — единственная посудина, с которой Валя пил и ел. Но он даже рта не открыл в возражении. — Прощу прощения, что ушла в то утро, — неожиданно слетело с ее губ ноябрьским шелестом, — по отношению к тебе это было неправильно. Это всецело моя вина. Валентин так и застыл. Услышать извинение от самой Вороновой! — Тебя Тихон надоумил? — не выдержал он. — Я, по-твоему, такая бессовестная что могу признать свою неправоту только через мнение другого? Не могу своим умом дойти до того, что бессознательно ломаю человека, который как березовая веточка податливо прогибается под тебя и совершенно не против этого? — Луиза по мере монолога подходила к оторопевшему Валентину все ближе; голос ее звучал ровно и тек подобно ледяному предвесеннему ручью — от такого обычно сводило зубы. — Н-нет, ты, наоборот, очень хорошая и… Нравишься мне, как человек, как… Воронова отступила на шаг назад и вздохнула, смотря на парня с открытым янтарным сожалением, после натянула однобокую улыбку и сказала так, что Вале захотелось в миг разлиться искренними слезами: — Из этого ничего не получится, Валь, понимаешь? Я не испытываю к тебе ничего кроме человеческой жалости. — Тогда почему ты делала все это? В Москве, тут, у себя в квартире, зачем тебе это нужно было, что ты испытывала в тот момент? Разве это не глубокие чувства? — Желание, что не глубже этой чашки, — она подняла с пола многострадальную посудину, всматриваясь как на дне, в гуще недопитого кофе одиноко плескается окурок. — Даже сейчас? — Валентин распахнул серые глаза-блюдца, выглядя совершенно по-детски призывно. Как в тот день, когда, поведясь на глупый спор, поцеловал Рому. — Да. Неужели ты этого хочешь, понимая что на этом и закончится. Никакого продолжения, без обязательств. Думаешь, что не будешь жалеть, саморазрушаться? Валентин молчал. Будет, черт возьми, он будет ненавидеть себя за это, наконец сотрет себя в мелкую крошку до конца. Но ему нечего терять — как личность он давно не состоялся, а лишь заживо гнил и разлагался, сливался с цвелыми стенами, засаленным диваном, сплошная обуза. Так почему же напоследок не вылакать липового меда, насытиться и усмирить больное сердце, наконец дать ему покой, перестать мучиться желаниями и надеждами.       Валя кивнул, одновременно чувствуя как падает в бездну, прожорливо-бесконечную. Мраморные руки сомкнулись за спиной. Дрожь тронула исхудалые плечи, в глазах стало совсем темно. Воронова, как и прошлые разы, вела: управляла как умелый кукловод, опутывала волосами-нитями и Валентин лишь ждал когда они наконец обовьются вокруг шеи, одним лишь движением покончив со всем. Он жил на застывшем выдохе, как смертник, держащий у лба револьвер — одно движение и конец. Орлов полностью доверял себя той, что нагло пила его, заполняла желчью и змеиным ядом, рвала на части, а он, последний мазохист, упивался этим. Тихо скрипнул диван, на костлявую грудь мягкой тяжестью легла она. Ноль видимости — везде густая смола ее волос. Чертова ведьма с разгорающимся пожаром под ресницами. Душно, Валентин открывал рот словно выброшенная на берег пучеглазая рыба, но взамен на воздух он получал вкус «кислого копеечного» вина и тянущее ощущение в пустом брюхе. Ни секунды на передышку и Валя не жаловался — он сам выбрал свое самоистязание. Все происходило слишком быстро, Луиза действовала хищно и бесстрастно, ее дыхание не выбивалось из ритма, пульс оставался ровным. Он чувствовал как сползал с тонкого белого стана изумрудный бархат, видел ряд оголившихся ребер, впалую тень живота. Раз — и его рубашка расстегнута, без наигранной страсти и оторванных пуговиц — в его гнилой коморе звенело убивающее спокойствие и тишина, нарушаемая лишь гостями, что бесновались за стенкой. Два-джинсы легко и скользяще слетели с ног-веток. Валя ощутимо вздрогнул. Луиза далась сама, без лишнего доминирования, но все под ее немым янтарным взором. — Мы же… То есть, я, у меня нет…- вдруг спохватился Орлов, но узкая ладонь поспешила накрыть его рот, спасая от глупостей. — Бесплодна. Не страшись, — шепот- точно осенний теплый ветер, неподвластный сомнениям и внушающий полное доверие. Вале стало одновременно непередаваемо хорошо и больно — в последний раз ему слышать эти нотки, в последний раз наблюдать горячую медь глаз. Войдя, Валентин неожиданно словил себя на туманной мысли, что ничего не чувствовал — ни счастья, ни животного возбуждения. Ничего. Раз — он неловко двинулся. Актриса, до этого державшая белую бездушную маску, дрогнула в лице, напряглась всем телом, а после сдавленно выдохнула. Валя же разрывался между двумя противоречивыми чувствами: причинить ей боль намеренно или же наоборот — максимальное удовольствие. Но что-то говорило ему, что как бы не поступил он, Воронова не будет этому рада. Орлов почти физически слышал щелчок — психологическая ловушка, поставленная для другого, сейчас отчаянно мучила того, кто ее поставил. Он читал это при каждом новом толчке — в ее глазах отражалось нечто, чего ранее Валя не видел: янтарь застилала пелена человеческой растерянности. Обыкновенная девичья кареглазая растерянность вперемешку с остатками упрямства и гордости — Воронова, несмотря на все, продолжала горделиво молчать и лишь изредка давили в тонкой лебединой шее тихие вздохи. — Больно? — прозвенело в тишине с обветренных уст. — Я не зна… — прозвучало чужим, совсем не ее голосом. — Не знаешь? — передразнил укоризненный тон Валентин. Наконец он видел перед собой человека: обыкновенную девушку, выглядящую по природе чуть за двадцать, но старающуюся казаться в разы старше, выше. Ту, что куталась в придуманный образ, прикрывала его дорогими тканями и поила душным парфюмом, совершенно неподходящим ее возрасту. Ту, что мастерски вспарывала чужие души, но при этом не умеющую разбираться в себе. Он по-прежнему видел и восхищался ее личностью, тем, как тонко она выстроила собственное «я», до сих пор воспевал изящность движений, бархат поставленного голоса, так хорошо сыгранную «нечеловечность». Все продолжалось недолго: как-никак сложно отдаваться процессу долго когда один тугой отстраненной мысли, а другой держится на волоске. Валентин кончил скорее от безысходности ситуации, после чего обратил внимание на белый овал лица: Воронова лежала как и прежде, в тихом оцепенении и в глазах дрожало прежде невиданное — слезы. Обыкновенные девичьи слезы, которых она не касалась дабы не выдать — ее гордости можно было лишь позавидовать. — Я уеду завтра, — вдруг сказал Валентин, наконец выпрямившись, — уеду из Питера, давно дома не был. — Вернешься? — отозвалось гулким эхо. Луиза бесшумно встала с дивана и скользкобрюхой рыбкой юркнула обратно в свое платье. Ей пора уходить. — Если мне станет лучше и этот город перестанет съедать заживо, перестану быть обузой и травить жизни людей, которые этого не заслуживают. Я уезжаю чтобы дать другим спокойно выдохнуть, только и всего. Я благодарен Тихону, его семье что они приютили, выкормили… — Но ты ничего из этого не почерпнул. Твоя жизнь ни на сколечко не сдвинулась с мертвой точки, ты продолжаешь расцарапывать собственные царапины. Тебя толкали вперед как неразумного котенка, тянули руки, садили в землю, а ты лишь сгнивал с корня, виня в этом других. Я не ломала тебя, ты был сломал до нашей встречи, подсознательно ищешь тех, кто потащит на себе. Тебя легко приручить попросту подставив плечо и так же легко разбить, так как без чужой опоры падешь сразу же. Ты застрял в болоте, грязной луже, из которой не выберешься. Доброй ночи, Валь.       И актриса ушла, оставив за собой гудящую бездну. В батареях гудела остывающая вода.

***

В Петербурге — август. Душно, солнце играло в лужах вчерашнего ливня, лакало их лучами, нежно гладило Неву, приветствовало туристов и амбициозную молодежь, приехавшую разведать место, в котором собиралось построить будущее. Северная столица в такое время обрастало киосками-однодневками с прохладной выпивкой, около набережной назойливо предлагали прогулки на катерах. Тихон любил лето. Во-первых, из-за своего дня рождения, которое в пошлом месяце отметил с размахом, вытащив на солнечную дачу всех дорогих людей (точнее, тех, кто смог уместиться в отцовскую белобокую «Копейку»). Во-вторых, он с упоением наслаждался каникулами и закрытой сессией, которая выдалась необыкновенно-трудной, но юноша никогда не страдал по этому поводу-театр он любил и тот отвечал ему взаимностью, расцеловав всю зачетную книжку «пятерками». Предстоящий учебный год его совершенно не страшил: наоборот, он ждал его как еще один праздник, предвкушая новые предметы, репетиции, пуганных первогодок, уйму приятных учебных будней. Конечно, об был несчастлив когда несколько месяцев назад Луиза сообщила что Валя решил уехать домой, совершенно никого об этом не предупредив. Да, Севастьянов переживал, да еще как! Сначала рвался на вокзал, останавливать неразумного, но Воронова тихо добавила, что поезд отошел от Петербурга еще прошлой ночью и гнаться смысла нет. Тихон писал, звонил, но ответа так и не получал. Валентин словно провалился сквозь землю и ему уже приходили идеи рвануть выискивать того по всей Москве, но Воронова не поддерживала его, отговаривала, хоть и без прежней твердости в голосе. Вообще весь тот месяц она, прежде всегда бесстрастная и непоколебимая, ходила словно подбитый лебедь, временами забывала про помаду, что для нее — нонсенс. К Новому году она изменилась: укрылась в грубое темное кружево, сменила блестящую кожу сапог на вельвет, стала пахнут резче, меньше разговаривать, больше курить, ее и без того худое лицо заострилось сильнее. Воронова стала пропадать по несколько ночей подряд и, если и находилась, то в каких-то Богом забытых заведениях, куда бы Севастьянов не полез без Артема и отряда полиции. Только к маю, после одного из экзаменов по сценической речи она наконец открыла рот и сказала что запуталась и совершила ошибку. Тихон, на удивление, молчал и отдаленно понимал о чем она говорит. Тогда он не накинулся на нее с обвинениями, не взвыл сиреной и бессмысленно-поучительным монологам — сейчас, не смотря на его любовь к разглагольствованию, нужно было лишь обнять опустившиеся горделивые плечи и посидеть в пыльном зрительском зале часок-другой, чувствуя как распаленная слезами горячая тушь, подобно смоле, стекала по бледному лицу на белоснежную рубашку. И плевать ему было на ту рубашку!       К лету Луиза окрепла, стала наряжаться в шелк, больше выходить на улицу, перешла на приторный «Гламур» вместо «Классического Винсона». И сейчас, когда они прогуливались вдвоем, Воронова не выпускала из тонкогубого рта сигарету, разнося по набережной химозный привкус мятной жвачки. Вдруг Тихон, до этого любовно разглядывающий окружение, ойкнул и с прытью мальчика рванул вперед, где вцепился в сгорбленную фигуру человека. Его радостное соловьиное «нашелся!» слышали даже те, кто бороздил Неву на катерах в десятках метрах от них. Валентин Орлов. Собственной персоной. Все такой же худой, со стриженной растрепанной копной пепельно-русых волос, в разы меньше несчастный, но не без легкой грусти в псином взгляде. Он был растерян, легко похлопывал по спине буквально висящего на нем Тихона, едва-едва улыбался.       Луиза стояла поодаль, однобоко, как умела, ухмыляясь. Вернулся, значит. — Где ты сейчас? Какими судьбами? Ты почему не отвечаешь? Я и на Новый год, и на Рождество, и на первое мая, и на девятое тебе писал, и на Пасху…- Севастьянов уже начинал заходиться в безумном восторге, но вовремя замолчал. — Я учусь. В художественном колледже, на первом курсе, у Алисы были знакомые оттуда, мой аттестат им подошел. — Так ты сюда на лето приехал? — прошелестела Луиза. Глаза ее отливали лепестками календулы и теплым гречневым медом. — Мы с Катериной снимаем комнату. В тесноте да не в обиде, так сказать. У нас университет и колледж по дороге, она наконец поступила на журналиста. Как-то так. Тихон так и застыл с открытым ртом. — Ты… А…- Севастьянов хлопал глазами, не зная чему удивляться в первую очередь, — это чудесно! Замечательно! Боже, Валь, я так рад за вас! Ты сейчас спешишь? Не хочешь с нами… Тоесть, не хочешь прогуляться, рассказать вообще все-все… — Прости, но не сегодня. Опаздываю. — Тогда до встречи, Валя, звони если что, всегда рад тебя слышать, и видеть, и вообще… Не пропадай больше, ладно? Луиз, ты идешь? — он наконец отошел от Валентина, тем самым избавив от удушающей радости. — Да, иди, — сказала она тихо и выразительно. Севастьянов понимающе кивнул и рванул вперед, исчезая разноцветным пятном футболки в толпе. — Ну что же, Валентин Орлов, рада познакомиться с вами снова, целым и невредимым, — промурлыкала она театрально, — позволите пожать вам руку? Нет, не эту. Другую. Девушка сразу же бросила взгляд на ранее разорванное запястье и подняла тонкие брови в скрытом удивлении: на месте шрамов красовался ворон с выразительным глазом-бусинкой, что своими крыльями перекрывал почти все увечья, топя их в густой смоле перьев. — Ворон — символ мудрости и хаоса, — сказал он спокойно. — Ты тоже так считаешь? — по-кошачьи прищурилась девушка. — Дает помнить о том, кого лучше бы забыть. Очень красивая и гордая птица. Воронова улыбнулась. По-настоящему. В медном янтаре глаз играл август, его пыл и свет. — Тысячу раз спасибо. Тысячу раз прости, — она мягко нащупала бархатными пальцами линию пульса. Тот отбивал ровно, без колебаний. Валя кивнул, спрятал свою птицу под рукавом и ушел. Луиза Викторовна же продолжала стоять, обдуваемая северным ветром перемен. После этой встречи на языке оставался привкус чего-то железного — осадок от медного непрорубаемого панциря.