Новые правила

# Правило №2. Это не должно быть взаимно. Блядь. Сука. Блядь. Джебом знал, что он проебался. Он запаниковал. Он не знал, что сделать или что сказать — и сбежал после того, как потребовал минет, получил его и нарушил первое правило Джинена, которое тот так строго ему выставил. Блядь. Если он будет дергать чуть сильнее, то скоро останется без волос. К счастью, они возвращаются в общежитие на разных машинах, и это дает Джебому немного времени, чтобы по десять раз припомнить все ошибки, которые он когда-либо делал в своей жизни. Эта определенно где-то в начале списка. Не потому что Джебом сожалеет — особенно не о поцелуе, будоражащем настолько, что сразу появляется желание мчаться в студию и писать слова, напевая мелодию. Он сожалеет лишь о том, как поступил после. Джинен, должно быть, в бешенстве — откровенно говоря, Джебом не может его за это винить. Но есть шанс, что его бессмысленное потворство сиюминутному желанию положит конец всей этой договоренности — и мысль об этом не должна беспокоить Джебома так сильно. Он знает, что все временно. По крайней мере, он видит, как мало у них причин заниматься этим всем. Запрет на отношения — временный. Жизнь айдола — тоже, и однажды они найдут девушек без лишней шумихи в СМИ. Или, может быть, ну, Джинен мог бы вместо этого найти себе парня. Не так открыто, но все еще возможно. Джебом не знает как именно относиться к этому. От этих мыслей скручивает живот — и это странно, ведь он и сам целовался с парнем. Но в тот момент единственное, единственное, что происходило с его животом, было это ощущение — как перед тем, как полетишь вниз на американских горках. Он привык к другим поцелуям. Эти были полны укусов. Столкновений зубов и воспаленных губ. Поцелуи с девушками были обычно мягкие, сладкие; он вел до тех пор, пока не углублял их, и это все было для определенной цели, затмевающей часть с поцелуями. Перед тем, как забить гол в ворота, тебе нужно пройти половину поля — все прекрасно знают, как это работает. Но он целовал Джинена. Это уже ощущалось как “гол” — и Джебом паникует сильнее, ведь он наконец-то вкусил сладкий плод, который у него тут же отобрали. Джинен идет прямо в свою комнату, не произнеся ни слова. Джебом позволяет ему, потому что, ну, он не понимает, что еще может сделать. --- Два месяца — это более чем достаточный срок для размышлений. По мнению Джебома, это стандартное время, которое ты даешь кому-то, когда тому нужно “личное пространство”, так что он дает именно два месяца тишины и покоя. Это совершенно незаметно на сцене — Джинен просто образец профессионализма, он не такой маленький, чтобы показывать что-то наружу. Джебому нравится думать о себе, как о взрослом, нравится думать, что он может справиться с этим, делать то, что люди их возраста делают в этих странных плясках друг вокруг друга, или в ухаживаниях, или что там ни было между ними. Но после двух месяцев и трех дней, — не то чтобы Джебом считал, — тихим вечером он мягко стучит в дверь Джинена. Поначалу ему не отвечают. Затем он слышит шарканье, звук отложенной в сторону книги и тихое “кто это?” — Это я. Потому что Джинен должен уже знать его голос. Джинену не нужно имя. Это он, только он, и может ли Джинен ожидать кого-то еще, приходящего по подобным делам? Вопрос неожиданно неприятно осел камнем в животе. Еще немного шарканья, затем: — Входи. Джебом входит и закрывает за собой дверь. Он не понимает, куда ему смотреть или сесть. В прошлый раз, когда они были в этой комнате вдвоем... ну. Они оба знали, что тогда произошло, и очевидно, что именно это и было причиной повисшего сейчас напряжения. Джинен садится на кровать, руки скрещены и взгляд серьезен, но Джебом не может ничего с собой поделать и думает о нем все еще как о своем милом донсене, с большими ушами и нежными глазами. — Привет. — Джебом крайне аккуратно усаживается на край кровати. — Как у тебя дела? Он мысленно содрогается от своего вопроса. Вопрос звучит так, как будто Джинен какой-то смертельно больной, а он пришел, чтобы подарить ему цветы. Они привыкли общаться намного проще, почти каждый день. И не иметь возможности поговорить с Джиненом — это было словно не иметь возможности говорить вовсе. — Дела у меня хорошо, хен. Ты чего-то хотел? Типичный Джинен, сразу к делу. Но Джебому нравится это, нравится, как он попал в зависимость от прямоты Джинена и его привычки сортировать свою жизнь по полочкам. Джебому не нужно волноваться слишком сильно о том, что он что-то испортит — своим темпераментом, своим резким тоном, своим бесцеремонным чувством юмора — ведь пока рядом Джинен с его бдительным взглядом, это все сглаживается. — Я хочу извиниться. — Это нелегко для Джебома, и Джинен должен знать об этом. Джебом надеется, что тот знает об этом. — То, что я сделал в прошлый раз — и мы можем не обсуждать это, если ты не хочешь, но я хочу сказать. Я должен сказать. Я хотел бы, чтобы я… мог бы справится с этим лучше, и если ты зол на меня, я понимаю. Ты создал правила, я должен был их придерживался, и я сломал все. Мне следовало бы быть более уважительным. Джинен какое-то время задумчиво молчит. Иногда эта его сторона может быть и болезненной. Джебом ждет и ждет, пока его терпение не истончается. Но он все равно ждет, взгляд прикован к собственным рукам на коленях, губы сжаты в тонкую линию. Ему не нужно унижаться, но он хочет передать всю тяжесть своей искренности. Джинен знает его. Джинен должен знать его, лучше чем кто бы то ни было. Эта мысль повторяется и повторяется у него в голове, принося хоть какое-то утешение. — Хен. — Джебом не поднимает голову, когда одеяло шуршит и Джинен придвигается поближе, подталкивая его медовым голосом. — Хен, посмотри на меня. Он смотрит. На лице Джинена нет гнева, ни намека на раздражение. — Ты так боишься моего ответа? — Джебом воспринимает вопрос всерьез, хмурит брови, и Джинен продолжает, не дав ему ответить. — Не надо. Это… Я не знаю, сбивает с толку? Серьезно, сбивает. Выражение лица Джинена становится растерянным, и, о боже, Джебом думает, что он чертовски хочет его снова поцеловать. — Ты сделал это, а потом ничего не сказал. В следующий раз ты можешь просто поговорить со мной. — Я думал, тебе нужно пространство, — поспешно объясняет Джебом. — Это то, что советуют, мол, когда ты делаешь что-то такое — ты даешь немного личного пространства. Или что-то в этом духе. Боже, что-то в Джинене заставляет его снова чувствовать себя неуклюжим подростком. Он никогда не узнает. Но сейчас он чувствует себя так, словно камень упал с его плеч. Сегодня он сможет спать спокойно. — Окей, может, немного пространства помогло. Если бы ты попытался поговорить со мной сразу после, ну... — Джинен улыбается, но Джебома не одурачить, он знает, что невинный вид не всегда значит “хрупкость”. — Разговор бы не прошел хорошо. Теперь все идет хорошо, верно? Джебом внезапно чувствует себя немного безрассудным. Он пришел сюда извиниться, это правда, но это была не единственная причина. Он поворачивается к Джинену; его плечи немного ссутулены, расслаблены, кровать теперь кажется намного меньше. Джебому не следует делать этого. Ему нужно сказать “круто, Джиненни, спокойной ночи”, оторвать свою задницу от кровати и выйти за дверь. Ему нужно забыть всю эту договоренность и считать текущее перемирие благословением, потому что до тех пор, пока все это продолжалось, росли и шансы проебать все к чертям. Стоит подумать о других людях. Подумать о работе. Чужие глаза неотрывно следят за ними. Ему нужно уйти — тем не менее, Джебом всегда был плох в том, чтобы следовать “надо” вместо “хочу”. — Это было так плохо? — спросил он без предупреждения, затаив дыхание, потому что Джинен украл весь воздух. — В смысле, целоваться со мной. Это было так плохо? Джебому нужно знать. Он не очень понимает, почему, но ему нужно. Нужно так сильно, как давно ничего не было. Сначала Джинен не отвечает. Смесь эмоций на его лице слишком сложная, Джебом не может ее расшифровать. Затем выражение Джинена становится настолько нечитаемым, словно он на каком-то собеседовании, и Джебом думает о том, что тоже хотел бы посещать какие-нибудь курсы актерского мастерства. Может быть, тогда бы ему повезло разобрать, что этот взгляд означает. Тишина все тянется и тянется, и Джебом думает, что ему должно быть неловко, но это какой-то другой вид напряжения. Два месяца. Он соскучился по нему. Он хочет сказать и это тоже, но его безрассудный рот на этот раз молчит. Он видел его каждый день — и все равно соскучился. Это сложно объяснить. Как будто ты один в толпе людей, или очень жаждешь чего-то, чем точно не можешь обладать. Он соскучился. — Нет. Джебом на мгновение забыл изначальный вопрос. ”Нет” звучит безысходно, как будто отказ. Но это совсем не жестоко — а мягко, так тихо, что Джебом мог бы легко пропустить. Нерешительно, как если бы Джинен не был уверен в том, стоит ли ему вообще это говорить. Не неуверенный в своем ответе, но сомневающийся в том, должны ли его губы сформировать звуки и выпустить их на свободу. —Это было очень неплохо. — Неопределенно, но для ушей Джебома эта фраза насыщена, словно огромный роман. — Неплохо? — Джебом облизывает губы. Он знает, что Джинен видит это, даже если тот тщательно контролирует свой взгляд и не смотрит вниз. Он мог бы обронить какой-нибудь остроумный комментарий, чтобы разрушить это напряжение. Он не хочет. — Так ты не возражаешь. — Он больше говорит с собой, чем спрашивает у Джинена. Проверяя себя, спрашивая себя, готовя себя, когда наклоняется. Ближе и ближе. — Так я мог бы... Джинен остается на том же месте, где он был, закрывая глаза — и это все согласие, которое ему нужно для того, чтобы прижать губы к губам. Этот не такой резкий. Этот сладкий, но в некоторой степени это ново для Джебома. Спелый — что-то, что ты получаешь после многих лет знакомства. Увлекательный и решительный. Минуты проходят, никто из них не уверен, сколько именно. Рука Джебома трогает его челюсть. Трогает его нос, нежно касается щеки — словно они были созданы подходить друг другу. Джинен тот, кто изменяет тональность. Именно он лижет уголок рта Джебома — экспериментально, но все равно голодно, и Джебом чувствует, как вспыхивает желание чего-то совсем другого. Он не хочет тянуть голову Джинена ниже, он хочет распробовать его. Так что он толкает Джинена на кровать, и от торопливых звуков встречи их мокрых губ у него кружится голова. Тело Джинена против его — что-то непривычное, теплое и твердое, крепкое и мускулистое, но в то же время податливое под ним и, о боже, кажется, ноги Джинена раскинулись, чтобы обхватить его вокруг талии, и это восхитительно. Изумительно и грешновато одновременно. — Джиненни, — бормочет он между поцелуями, чувствуя, как это отдается у него в костях. — Другое правило. Для кого-то, обычно такого опрятного, Джинен ужасно помят, а его рот воспаленно-красный. — Что? — переспрашивает он, недостаточно внимательный, потому что Джебом тяжелый, лежит на нем сверху, и когда он приподнимает бедра, то чувствует восхитительное давление. — Правило, — повторяет Джебом, ему нужен ответ, потому что он хочет толкаться, но эти блядские правила не позволяют ему. — Ты сказал. — У него перехватывает дыхание, когда Джинен засасывает незащищенную шею, пока Джебом настойчиво пытается продолжить говорить, и этого вполне достаточно, чтобы он задрожал всем телом. — Ты сказал, правило. Я не мог прикасаться к тебе. ”Я не мог” — означает, что на самом деле Джебом хотел это делать, хотел сильно, очень сильно. Руки Джинена проскальзывают под безразмерную рубашку Джебома и касаются горячей кожи. Это пытка, чувствовать, но не иметь возможности ответить или сделать что-то взамен. Следующая пауза перед ответом Джинена, возможно, произошла по вине Джебома — он целует так жестко, что Джинен едва может дышать, не то что говорить. — Нахуй правила, — рычит Джинен. Джебом тает. Еще он смеется, потому что это единственная правильная реакция на что-то настолько чудесное. Он толкается вниз и чувствует, как Джинена встряхивает под ним. Очертания члена Джинена, прижатого к его, через слои треников и пижамных брюк, но это все еще достаточно приятно для того, чтобы заставить Джебома толкаться еще и еще; сухое трение смеси удовольствия с намеком на боль. Джебом не чувствует ее, но даже если бы чувствовал, ему наплевать. Он хочет этого. Тереться против Джинена, пожирая его рот, пробуя его язык, запутавшись конечностями и потея, и любя каждый задушенный вздох Джинена. Джинен не очень громкий, но это только делает тихие звуки слаще. Его бедра могут быть не такими, какие Джебом привык трогать, но это его не останавливает. Джебом мог представить себе, насколько они близко. Вместо жесткого трения это могла бы быть кожа к коже. Это могло бы быть нечто более глубокое. — Так горячо, — Джебом стонет и тянется руками вниз, и наконец чувствует ладонями задницу Джинена. Конечно, он смотрел — он же не слепой, чтобы не — но иметь возможность трогать и знать, какая она твердая, какой звук раздастся, если шлепнуть, это совсем другое дело. — Блядь, хен, я… — Джебом глотает стон, следующий за словами, потому что они не могут позволить кому-либо услышать их. Только не это. Ну и еще потому что отчаянный звук, когда Джинен пытается целоваться, опьяняет. Джебом вскоре кончает тоже, вздрагивая, и пот приятным пост-эффектом покрывает его плечи. Джебом рушится вниз, потому что Джинен не сломается, и потому что это приятно, быть настолько близко. Даже после — все еще приятно. Эта мысль должна напугать, но все, чего Джебом хочет (и что он делает), это уткнуться носом в шею Джинена и глубоко вдохнуть. Дом. Вот на что это похоже. — Я скучал по тебе, — едва слышно бормочет Джинен, и то, что Джебом это слышит, похоже на случайность. Чужой момент уязвимости, который он случайно застал. Джинен не дает ему поднять голову и увидеть свое выражение лица, и это нормально. Вместо этого Джебом может остаться здесь. — Ага. — Джебом не уверен в том, что делает, но он, по крайней мере, уверен в этом. — Я тоже.