Новые правила

# Правило №3. Не полностью. Итак, Джинен не до конца уверен в том, что он делает. Он говорит себе, что у него все под контролем и то, что они нарушили пару правил, еще не значит, что и остальные тоже. Это не скользкая дорожка, они не собираются все гипер-осложнять из-за пары поцелуев. Джинен до этого целовался с кучей народу. Джебом тоже, и Джинен считает, что до тех пор, пока они оба - ответственные взрослые люди, все должно быть в порядке. “Должно быть” — ключевая фраза в этом предложении. Проблема заключается вот в чем: Джинен не ожидал, что Джебом станет ненасытным. Было бы глупо ждать чего-то такого. Их отношения — друзей с привилегиями — кристально прозрачны, в них нет места для настолько невероятного развития событий. Становящийся ненасытным Джебом — это что-то из категории “материалы для ночных фантазий”, а не “вещи, которые реально могут случиться”. Джинен винит во всем поцелуи. Теперь Джебом проскальзывает в его комнату каждую ночь. Иногда он даже не здоровается, просто стучит и входит, сразу целует; раскрытым ртом, как будто ему так не терпится попробовать вкус и он просто не может вынести ожидания. Джинен — слабый человек. Он позволяет. Дает нарушать правила снова и снова. Рот Джебома настолько чудесный, что дает возможность забыть о них в принципе. Легко забыть о правилах, когда руки Джебома на лице и он так любит поглаживать большим пальцем его родинку. И легко забыть о предосторожностях, когда Джебом толкает его на кровать и наваливается сверху. Честно говоря, Джинен бы хотел иногда инициировать поцелуи. Но получать так много - уже похоже на благословение, так что Джинен боится даже пробовать. К примеру, если бы Джебом пришел в его комнату по какому-то другому поводу, а Джинен затупил и попытался бы его поцеловать — и Джебом отскочил бы с отвращением или, что еще хуже, отстранился с жалостливым взглядом — тогда Джинен бы, наверное, зачах. Так что он тщательно следит за балансом: дает ровно столько, сколько уже дал, и ни грамма больше. Сегодня Джебом в настроении. Джинен может сказать это точно. Джебом следит за ним, и его взгляд сводит с ума. Они снимают клип, и Джинен почти хочет огрызнуться в ответ острым взглядом, словно говоря “прекрати это, я не могу сосредоточиться”, за исключением того, что он на самом деле не хочет; и он думает, что, может быть, это слишком самонадеянно — полагать, что Джебом на него пялится. Черты лица Джебома выглядят заострившимися из-за усталости, но когда он так смотрит на Джинена, тот понимает, насколько Джебом на самом деле напряжен. Как будто он уже на сцене, а Джебом стоит в фанзоне, наблюдает за каждым его движением, смотрит, как пот стекает по шее, и думает о том, что бы хотел сделать с этой каплей. Как будто они одни в комнате, а не окружены стаффом и режиссерами. Как будто он хочет его и сделает все, что нужно, чтобы получить. Это опасный взгляд в опасное время. Съемки затянулись до поздней ночи, и к тому времени, как все закончилось, Джинену нужно было прикладывать в два раза больше усилий, чтобы концентрироваться — из-за Джебома, который все не отводил от него взгляда. Джексон спрашивает у всех, какие у кого дальнейшие планы и как насчет выбраться куда-нибудь выпить, и в ответ слышит привычный хор "да" — до тех пор, пока очередь не доходит до Джебома. — Нет, спасибо. Думаю, я вернусь пораньше. Отдохну немного. — Тон Джебома предельно нейтральный, но его взгляд остается на Джинене, и он точно знает, что сказать, даже не задумываясь. — Я тоже. День был долгим, — добавляет Джинен после выверенной паузы. Нет ничего необычного в том, чтобы Джебом и Джинен оставались дома наедине. Это даже бывает довольно часто — они оба домоседы, и Джинену нравится это спокойствие и уединенность. Прямо сейчас уединенность означает нечто иное. В машине только они двое и водитель. Так тихо, что если бы тут летала муха, было бы слышно. Джинен не уточняет, надумывает ли он, или его догадка о планах на сегодняшнюю ночь верна. Затем рука Джебома соскальзывает ему на бедро и остается там, и у Джинена перехватывает дыхание. Рука не двигается. Она не делает ничего, серьезно, кроме того, что излучает тепло, и Джинен думает — наверное, у него останется ожог в виде ладони. Вот только эта мысль не помогает, потому как идея того, что Джебом может оставить на нем метку, такую, что останется с Джиненом после того, как Джебом решит завязать — эта идея горячит его кровь. Но Джинен не зря зовется актером. Он остается совершенно неподвижным, на лице не дергается ни один мускул. Вместо этого он пялится в окно, наблюдает за проносящимся мимо пейзажем, не фокусируя свой взгляд ни на чем. Единственное, что он делает — расстегивает верхнюю пуговицу рубашки. Он чувствует тяжесть взгляда Джебома. Он чувствует, как большой палец Джебома дергается, как если бы он хотел сжать крепче, но в последний момент остановил себя. Джинен не уверен, что понимает, почему его кожа горит. Кончики ушей пылают. Он расстегивает следующую пуговицу, и снова — подергивание, движение настолько слабое, что Джинен еле замечает. Он расстегивает третью, и это последняя пуговица, которую он может себе позволить без того чтобы выглядеть странно для кого-либо, кто мог бы их увидеть. Так что он переходит к другим вещам. Он закатывает рукава рубашки, настолько медленно, что линии сгиба получаются невероятно ровными. В темноте Джинен слышит, как Джебом начинает дышать глубже, тяжелее. Рука Джебома сдвигается — выше. Пульс Джинена подскакивает — выше. Рука скользит вверх, и это похоже на то, что он чертит карту, прослеживая форму бедра, намечает мускулы, словно скульптор лепит из глины статую. Джинен знает, что должен попросить остановиться: если водитель заметит, то сказать ему будет нечего. Но тут Джебом наконец сжимает бедро крепче, и Джинену приходится откинуть голову назад, безмолвно. Легкое прикосновение — и он уже разваливается. В каком-то смысле Джинену стыдно. Не из-за того, что они делают, но из-за того, насколько быстро он поддается и превращается в желе. Насколько ему становится плевать на нарушенные правила. — Джебом. — Его имя вылетает изо рта Джинена горячо и мокро. Они не говорили об этом — отбросить уважительное обращение и просто использовать голое имя Джебома. Но если судить по тому, как Джебом скользит вверх и накрывает его член, ему нравится. Шипение пробивается через зубы Джинена; это достаточно громко, может привлечь чужое внимание — так что его рука резко дергается, отталкивая горячую ладонь Джебома подальше. Это не значит, что он не хочет, но риск слишком велик. Он знает, что это было грубо, но даже сейчас Джинен не может действовать беззаботно. Джебом — он не чувствительный сам по себе, но он думает о маленьких жестах в контексте общей картины. Джинен хорошо его знает. Столько лет наблюдая за ним, Джинен понял, что Джебом зацикливается на вещах, о которых сделавший их человек сам не задумывался. Он понимает, потому что сам такой же. Когда Джебом рассказывает ему об этом, сердце Джинена бьется сильнее и немного болит. Если бы он мог его заполучить. Если бы он мог быть с ним. Но эти мысли опасны, и Джинен не разрешает себе на них задерживаться. Ему есть над чем подумать, и после того, как он отталкивает руку Джебома, он не отпускает ее, а удерживает. Ладони внизу, пальцы легко переплетены. Это что-то значит для Джебома, или не значит, и на мгновение Джинену приходится задержать дыхание, так сильно его голова кружится от того, что он не знает, как ему поступить. Оставить их руки так — это намекает на нечто большее. Отпустить — выглядит как отказ. Но Джебом оставляет все как есть. Даже крепче сжимает пальцы, и у Джинена во рту пересыхает. Только тусклый свет пролетающих мимо фонарей позволяет Джинену видеть их руки; он украдкой смотрит на них, наполовину с благоговением, наполовину не веря в то, что глаза его не обманывают. Он бы даже сфотографировал, но у него нет его камеры и, в любом случае, чувства сфотографировать нельзя. Эти чувства. Чистые, ужасающе глубокие. Что-то ностальгическое, как когда Джинен думает о детстве, и что-то трепетное, как когда Джинен думает о будущем. Он отчаянно пытается выжечь это в своей памяти, чтобы когда все закончится — у него сохранилось что-то, к чему можно будет возвращаться. — Мы на месте. Джинен благодарит на автомате, до общежития он идет словно в тумане. Его рука чувствует себя пустой, и он бьет по кодовому замку чуть сильнее, чем нужно. Джинен не знает, чего ожидать. Все так перемешано в голове, так что он просто позволяет телу двигаться дальше. Снять обувь, надеть тапки. Дверь с щелчком закрывается позади Джебома. Джинен пытается что-то сказать: — Хе… — И Джебом прерывает его в полу-повороте горящим поцелуем, руками на лице. Все мысли вылетают из его головы. — Не так, — хрипит Джебом между покусываниями нижней губы Джинена, и Джинен не совсем уверен, что понял. Ни это, ни язык Джебома, скользящий по его языку, ни вообще все происходящее. Ни его самого. — Хен? Джебом толкает его на маленький стол рядом с дверью, достаточно сильно, чтобы миска соскользнула с него и с грохотом упала. — Я сказал — не так. Ох. — Джебом, — выдыхает Джинен между тем как Джебом кусает его за челюсть и впивается в задницу. — Джебом, — повторяет, тверже на этот раз, его собственные руки тянутся ухватить Джебома за волосы и оттянуть назад, гонясь за грубыми губами. Они перемещаются, толкая друг друга от стены к стене, до тех пор, пока колени Джинена не наткнутся на диван и он не откинется, доверчиво падая назад. Джебом смотрит, как он падает. Джинен не понимает, почему — какой смысл смотреть на него так, словно он прекрасен. Так что он хватает Джебома за края его длинной рубашки и дергает вперед. Тот не сопротивляется. Раньше все было не так. Не так дико и нежно, но одновременно пугающе реально. Все было быстро, и тихо, и чисто. Не выходило за границы оговоренного списка правил, записанного на чистом листе бумаги. Все это слишком неопределенно. Одним резким рывком Джебом расстегивает кнопки на рубашке Джинена, и тот в ответ задевает ногтями его пресс, стягивая рубашку. Джинен ворчит о том, что определенно прекратит носить такие узкие джинсы, потому что снимать их слишком запарно, и бросает ремень Джебома в другой конец комнаты, когда наконец-то выдергивает из петель. Диван под ними кожаный, и Джинен уже чувствует, как тот прилипает к спине, потной и горячей, и представляет как это будет чувствоваться, когда сверху будет толкаться Джебом. Толкаться Джебом. Одна мысль об этом окрашивает шею и уши Джинена в темно-красный. — О чем ты думаешь? — спрашивает Джебом, заметив цвет и явно догадавшись, что тот означает. Джебом уже достаточно видел такого и может быть уверен в своей правоте. И каким-то образом Джинен чувствует себя даже более выставленным напоказ, чем лежа абсолютно голым на спине, раскинув ноги, с Джебомом на коленях перед ним, без единого намека на прикосновение. — Я… ничего. Иногда Джинен совсем плохо врет. Он накрывает руки Джебома, чтобы отвлечь его, жестом приглашая подвинуться ближе, как обычно. Если они будут тереться друг об друга, то Джебом не увидит, как его лихорадит, как он краснеет, как дико возбужден. Джебом не двигается с места. — Люблю видеть тебя таким, — говорит Джебом так, как будто признается в чем-то, и единственное что думает Джинен — “ох, блядь”. Взгляд Джебома пронизывает насквозь. Если он будет смотреть достаточно долго, то все поймет. Глупое желание — скрыть свое сердце, обнаженное перед этим взглядом. Джинен хочет, чтобы Джебом продолжал на него смотреть — но не так, это слишком уж уязвимо, слишком близко к тому, чтобы что-то значило. Джинен плавно толкает бедра вверх, но Джебом все еще не двигается. Его взгляд скользит по Джинену. — Ну же. — Джинен пытается говорить томно, но у него не получается. — Прикоснись ко мне, — добавляет он потом, и его корежит от того, насколько отчаянно это звучит, совсем не похоже, что он держит все под контролем. Но это, по крайней мере, работает. Руки Джебома опять скользят по бедрам снизу вверх, и Джинен чувствует, как возвращается тот жар, который он ощущал в машине. То же самое чувство: Джебом касается его так, словно чертит карту, запоминает его. Но перед тем, как добраться до члена, Джебом наклоняется и проделывает то же самое с предплечьями. Удерживает, скользит ниже и ниже, пока их руки не встречаются. Кончики его пальцев скользят по ладони Джинена. Это уже чересчур. Джинен переворачивается до того, как тот успевает закончить. Он встает на локти и колени, закрыв лицо и выставив вперед голую задницу. — Вот так, — настаивает он, но Джебом молчит, не торопясь воспользоваться предложением. Джинен не может видеть его выражение лица, — он не понимает, что эта тишина может значить. После паузы Джебом безмолвно соглашается нежным поцелуем в ягодицу. Затем сдвигается и устраивает свой член между ягодиц. Первый толчок невероятно хорош. — Джиненни, — хрипит Джебом, когда Джинен в первый раз неуверенно качается назад, поддаваясь его неглубоким толчкам. Ободренный реакцией, он качается назад уже сильнее, и Джебом встречает его с равной силой. Джебом останавливается — плюнуть в свою ладонь и смочить член, чтобы трение не было таким жестким, и Джинен стонет от нового чувства. Смакует шлепок своей задницы о бедра Джебома, и это так похоже на то, что Джебом его... Даже задняя часть шеи Джинена теперь побагровела. Неожиданно Джебом наклоняется и ловит край уха Джинена зубами. Покусывает, целует и шепчет с любопытством: — Я знаю, что ты о чем-то думаешь и не говоришь мне, Джиненни. Чертов Им Джебом знает его слишком хорошо. — Это, — пытается объясниться Джинен, но именно в этот момент Джебом решает взять его член в руку — и Джинен теряет дар речи. Он опускается на локти, прижимая разгоряченную щеку к холодной коже дивана. — Это… ох… не так. — Джинен зарывается лицом глубже в диван — он знает, что сейчас слишком понятен; его сердце нараспашку, его сердце истекает кровью и заливает все вокруг. — Это так, — произносит Джебом, но не настаивает, толкаясь и поглаживая в том же ритме. Другой рукой он поворачивает голову Джинена так, чтобы видеть его лицо, и делает это нежно — чтобы не повредить ему ненароком шею. Джебом снова накрывает его губы своими, они такие горячие. — Я подожду. Пока ты не будешь готов сказать. Бедра Джинена дрожат. Блядь”, думает он. Он конкретно проебался. Ошеломленный, в отчаяньи, он в полном восторге от происходящего. Он уже чувствует, как подступает оргазм, и это слишком рано, но он не может остановить его, как бы сильно не пытался. — Ебать, — матерится он, толкаясь в хватку, одновременно качаясь назад против члена Джебома, — Боже. Если бы ты выебал меня. Джебом. Джебом пытается найти его губы своими, но так неуклюже, что скорее просто дышит на них. И при мысли о Джебоме, проскальзывающем в него, наполняющем его, Джинен задыхается и прикусывает язык сильно, до резкой боли — лишь бы заглушить стон. Джебом тоже долго не держится, — по сравнению со сдержанным голосом Джинена он стонет так громко, — и отчаянно скользит, сперма размазывается по пояснице Джинена. Потом тихо. Джинен не знает, что сказать. Джебом едва держит себя на руках над телом Джинена, но так близко, что Джинен чувствует жар его кожи. Он слышит, как бьется его сердце, и матерится про себя снова и снова. Это явно не “под контролем”. Джебом первый шевелится, вытирает Джинену спину своей футболкой. Это отрезвляет Джинена, и он встает, чтобы ничего не попало на диван. — Нам нужно убраться до того как остальные вернутся, — и Джинен может попытаться, но не может прекратить слегка задыхаться, чувствовать тяжесть в груди. — Ага, это они точно видеть не должны, — согласно кивает Джебом. Логически это имеет смысл: не хотелось бы, чтобы они увидели потеки спермы и разбросанную одежду на полу гостиной. Но все же что-то в груди Джинена ноет, когда он кивает в ответ и начинает собирать одежду. Атмосфера напряженная. Что-то в сегодняшнем вечере кажется незавершенным, и Джинен знает — ему стоит что-нибудь сказать, но не говорит. — Я пойду в душ первым, хорошо? — спрашивает он вместо этого. Джебом смотрит на него нечитаемым взглядом, и с растрепанными волосами и мерцающей от пота кожей он выглядит великолепно. И хотя Джинен уже давно встал, Джебом все еще стоит на коленях на диване, столь же соблазнительный, сколь и недостижимый. — Ага, конечно. Все, что ты хочешь, Джиненни. Слишком нежно. Джинен отводит взгляд, разворачивается со всем достоинством, которое смог в себе найти, и врубает в душе воду настолько горячую, что его тело снова багровеет. Он трет так сильно, как будто пытается соскрести с кожи весь этот вечер, и она становится все краснее и краснее, начинает жечь, и ему приходится остановиться, чтобы не поцарапать себя до крови.