Новые правила

# Правило №4. Никаких чувств. Короче говоря, все усложнилось. Джебом не особо понимает, что ему делать. Когда он думает об этом наедине с собой, то уверен: он контролирует ситуацию. Но когда он оказывается рядом с Джиненом, все выходит из-под контроля, и в следующий миг — он стоит в одиночестве, ошеломленный. В каком-то смысле это не слишком приятная перемена — Джинен всегда был на его стороне, всегда, с первого дня, когда они встретились на прослушивании, с номерами, прилепленными скотчем на их рубашки, и подгибающимися от нервов коленками. Джинен — константа, нравится Джебому это или нет. Из-за того, что он может это потерять, его горло сжимается. Но все-таки напряжение между ними не исчезло даже после "ночи на диване" — так Джебом называет это, и да, он никогда не умел складывать слова красиво, — и ему категорически не нравится, как гноится сейчас это напряжение. Они ругались и раньше, множество раз, зачастую крайне бурно, но остывали так же быстро, как и начинали — все благодаря их вспыльчивости. В этот раз все как будто бы по-другому. И то, что Джинен его, кажется, избегает, — совсем не помогает. Джебом пытается не принимать на свой счет, но проблематично это делать, когда он сам — единственная причина, которая приходит в голову. Джебом и это принимает как должное. Пытается расшифровать странные взгляды, которые Джинен на него бросает, и часто отвечает ему молчаливым ”да?” — в надежде, что Джинен воспримет это как намек подойти и поговорить. Он не воспринимает. Сейчас Югем часто замечает, что у него появилась непроходящая морщина между бровями, прямо как у старика. Джебом в отместку каждый раз обнимает его удушающе крепко, чтобы напомнить как молод на самом деле — но он знает, что Югем прав, в своей раздражающе проницательной манере. Джебом не знает, как такое возможно, но от всех этих переживаний у него поднимается температура, и как бы он ни любил своих кошек, сиделки из них не очень. Всех остальных изгоняют из его комнаты, чтобы не дать микробам перебраться на них, и, хотя это практично, Джебому все же немного одиноко. По крайней мере это дает ему время подумать — но в состоянии лихорадки его мысли на репите вертятся вокруг Джинена, туда и обратно, и в конечном счете в никуда, где нет ничего кроме страха, который туго сжимает грудь. Когда Джинен действительно появляется, Джебом думает, что это глюк от высокой температуры. Какая-то галлюцинация в маске для лица, и, черт возьми, воображение Джебома реально работает хорошо, потому что даже уши как надо. — Хен, у тебя не настолько хорошее воображение, — говорит галлюцинация-Джинен, и выражение лица у него такое мягкое. Кажется, все это немного реальнее, чем думал Джебом. — Джебом, — хрипит он, и Джинен невозмутимо поднимает бровь в ответ на то, что он произносит свое собственное имя. — Сказал тогда, что ты можешь. Джебом. Руки Джинена не трясутся, когда тот расстегивает мокрую от пота рубашку Джебома. Это должно быть соблазнительно, но нет — просто интимно, как то, что сделал бы любовник. — Джебом. Я сказал, что у тебя не настолько хорошее воображение. Я настоящий, окей? Джебом просто кивает с закрытыми глазами, потому что пальцы у Джинена такие холодные, что его бьет дрожь. Джинен тянет его боксеры за край, деловито надевая на него новые так же быстро, как снял старые. Было бы неплохо принять душ, но Джебом даже не пытается предложить — как бы ему не нравилась идея принимать душ с Джиненом, он, вероятно, упадет в обморок прямо на него, и это как-то слишком позорно. — Джиненни. Джинен мычит в ответ и протирает лоб Джебома влажным полотенцем. Глаза Джебома распахиваются — и вот он, одновременно настоящий и выдуманный. Настоящий, потому что Джинен наконец-то тут, во плоти, после стольких недель неуловимости. Выдуманный, потому что выглядит как один из лучших снов Джебома. И это напоминает ему... — Ты мне снился. Руки Джинена замирают на секунду. — Да? — спрашивает он восхитительно ровным тоном. — Ага. Ты был там. А потом — тебя не было. Я не знал, куда ты пошел. Не мог тебя найти. Продолжал искать и не мог, даже не мог понять. Не знал, хотел ли ты, чтобы тебя нашли. Это лихорадочный бред, но сквозь него и сквозь сип пересохшего горла Джебома все равно слышится боль, чувство потери, когда не понимаешь, что именно потерял. — Хё… Джебом. Я здесь. Это был просто сон, хорошо? — Джинен пытается звучать так успокаивающе и твердо, как только может, но Джебом видит его насквозь. Ну или по крайней мере думает, что видит, потому что слишком боится поверить в такой простой ответ. — Джиненни. — Тихий шепот. — Джиненни, иди сюда. — Джебом. — В его голосе предупреждение: никаких игр. — Это важно. — Ни малейшего движения. — Джиненни. Джинен лишь скрещивает руки в вопросительном жесте. — Пожалуйста? Джинен вздыхает и, смягчившись, наклоняется к нему. — Джебом, что ты хо... Джебом не дает ему шанса закончить, хватает за запястье и тянет вниз к себе на кровать, слегка опрокидывает и переворачивает, обвивая ногами и притягивая ближе. — Так-то лучше, — комментирует Джебом, просто и содержательно. Их лица так близко, что Джебом может чувствовать, как дыхание Джинена касается его щеки. Это приятное утешение. — Прости. Могу тебя заразить, — но тон Джебома подразумевает, что извиняется он не только за это, и Джинен расслабляется в его объятиях. — Если я заболею — ты будешь обо мне заботиться, — приглушенно говорит Джинен, и воздух наполняется чувством, которое он никогда не сможет описать. — Ты заботишься обо мне сейчас — естественно, и я буду. Я всегда забочусь о тебе. Джинен зарывается в шею Джебома, словно в попытке спрятаться. И пусть его кожа на ощупь горячая из-за температуры, Джинен все равно остается — потеет вместе с ним, согревая его дрожащее тело. Джебом никогда не позволяет никому видеть эту свою сторону. Слабую, уязвимую и нежную, говорящую вещи, о которых он обычно молчит, и действующую так, как обычно он поступает только в своем воображении. Даже Джинен нечасто видел эту сторону раньше — все годы, что они знают друг друга, между ними будто бы стояла стена, линия, которую не пересечь, граница между друзьями и тем, чему Джебом не дал имя. Что-то интимное. Что-то особенное. Джебом хочет больше и считает, что пока будет просить, но не вешать на это никаких ярлыков, Джинен будет ему это давать. — Останься, — просит Джебом, распутывая одеяло и укрывая их обоих. Рука лежит на спине Джинена, а сам Джебом уже почти засыпает, но заставляет себя остаться в сознании, чтобы услышать ответ. — Я тут. Облегчение. Джебом дрейфует глубже в сон. Разобрать тяжело, он как будто под водой, и что бы Джинен сейчас ни сказал, эти слова заглушит тяжелое одеяло на ушах. — Ты тоже останься, хорошо? ___ Среди ночи Джебом начинает ворочаться, крутиться из стороны в сторону, его бросает в озноб. Прохладная ладонь касается его лба, и руки обвиваются вокруг него, все крепче и крепче, удерживая, пока лихорадка сотрясает тело. Утешающий шепот на ухо мягко успокаивает, и это помогает понять, что тот жалкий скулеж, который он слышит, принадлежит ему самому, и он думает о маме. Джебом скучает по ней. Конечно, он скучает — они так долго были только вдвоем. Его отец — это его отец, тут без вопросов. Но ему так одиноко, и он говорит себе, что ему больше никто не нужен; поэтому он тоскует без любви, держит всех на расстоянии. Кроме Джинена — его Джиненни, — единственного, кто остается рядом так долго, что чувствуется константой. И если вынести за скобки карьеру и созданную лейблом группу — Джинен часть его жизни. Ежевика и прилив, Джебом зарывается носом глубже и позволяет чувству привычности утащить его глубже в сон. ___ Джебом просыпается с ноющим чувством. В хорошем смысле, вроде того, когда у него стояк, а чужое тело блаженно прижато к его собственному. Не просто любое тело, а Джинена, во всем его утреннем великолепии. Растрепанные со сна волосы, мятая одежда, не самая чистая после того, как они всю ночь потели друг в друга. Хорошая новость — температура ушла, но оставила за собой другой вид жара. — Джинен. Джебом пробует на вкус пульс на шее и чувствует, как тот ускоряется, когда Джинен просыпается. Руки медленно и голодно скользят под рубашку вверх. Джинен переворачивается, ошеломленный, окончательно просыпаясь. Они встречаются взглядами и говорят без слов. Силуэт его губ, прижавшихся к затылку Джинена, как ключ, отворяющий замок. — Джебом. Они как две кавычки, прижавшиеся друг к другу, Джебом большая ложка, а Джинен маленькая. Он кружит бедрами, в медленном утреннем трении, и Джинен отвечает, хватая его за бок и притягивая ближе. Один рывок за подол его рубашки — и Джебом не задает лишних вопросов. Одежда отброшена, и теперь они голые, и руки Джебома дрожат. Ты остался, хочет сказать Джебом. Вместо этого он прижимает ладонь ко рту Джинена и ждет, пока тот лизнет. Со мной. Джинен вздрагивает и оставляет длинный мокрый след языком. Скользкая рука — все, что у них есть. Но этого достаточно — едва ли достаточно, чтобы смягчить давление головки его члена против дырки Джинена, так что он ждет сигнала. Это все, что он делает сейчас — ждет сигнала. И ожидание того стоит, ведь Джинен стонет его имя и вцепляется словно в спасательный круг в бурном море. — Пожалуйста. Туго, но Джебом движется медленно, добавляет еще собственной слюны. Он утешительно шепчет Джинену на ухо, чувствует, как его тело напрягается и сгибается, слышит, как Джинен матерится и вздыхает, снова и снова. Джебом думает о правилах. Он вынимает, толкается обратно — и забывает. — Блядь, — Джинен задыхается. — Выеби уже меня. Это непривычно, но не ново; Джебом знает, как Джинен выглядит покрытый потом и задыхающийся от нехватки воздуха в легких. Но к остальному Джебом не готов — это заставляет держать Джинена крепче и исполнять его просьбы. Все, что Джинен хочет, Джинен получает, и Джебом более чем счастлив исполнять его желания. — Это больно? — спрашивает Джебом, размеренно толкаясь. Он не хочет, чтобы было больно — никогда не хотел навредить ему. Джинен трясет головой, и этого достаточно, чтобы потерять контроль, погрузиться глубже в его тело, взять все, что ему предлагают. Это хорошо. Так хорошо, что Джинен выгибает спину, подаваясь ему навстречу, и Джебом кусает его за плечо так сильно, что и после того, как они закончат, может остаться след. Джебом трахал других людей — но не так. Никогда не было так. — Можно мне? — Джебом подтягивает бедра Джинена выше, чтобы он мог отскакивать от него жестче, быстрее, и Джинен отвечает без слов, поцелуем, сильно вытягивая шею, чтобы добраться до Джебома, неряшливо, только половиной рта, но все равно сладко и мокро. Джебом воспринимает это как “да” и толкается в него так сильно, как только может — наполняет его и наслаждается тем, что это значит. Джинен — для него. Для того, чтобы он трахал его, чтобы наполнял его, чтобы доводил его до предела, не вынимая из него свой член. Еще не переведя дыхания, Джебом говорит: — Будь моим. — Что? — Будь моим, — повторяет Джебом, отводя мокрые пряди с его лица. Это похоже на откровение. Ни колебаний, ни мыслей. Чистое чувство. — Я серьезно. Джиненни, ты знаешь, что это — что-то особенное, что-то хорошее. Я знаю, будет нелегко, но... — Будет нелегко? — переспрашивает Джинен, переходя на шипение, и истома явно спадает с него, когда он отстраняется и поворачивается к Джебому лицом. — Как ты описываешь это... начнем с того, что я даже не знаю, о чем ты просишь. — Я прошу о чем-то большем. — Легкое возбуждение от температуры подталкивает его говорить дальше. — О чем-то настоящем. Потому что для меня это настоящее. Джинен проводит руками по волосам, снова и снова, словно приведя в порядок прическу, он приведет в порядок и свою жизнь. — “Что-то” звучит слишком туманно, Джебом. Такие вещи не могут быть туманными. — Да ладно, ты понял, о чем я. — Не понял. Фрустрация накатывает волной. — Почему ты всегда такой? — Какой? — Джинен прищуривается. — Такой... я не знаю. Сложный. Я тут пытаюсь тебе кое-что важное сказать. Ты знаешь, что именно. Джинен трясет головой и подтягивает одеяло повыше, чтобы быть не таким беззащитным. — Я не знаю, хен. Я не знаю, и поэтому спрашиваю тебя. Джебом не знает, как облечь это в слова. Встречаться? Звучит как-то слабо. Любить? Как-то слишком рано. Все это только что пришло ему в голову, поэтому он пока ничего еще не подготовил, не сформулировал. Умение хорошо говорить на эмоциональные темы вроде этой никогда не было его сильной стороной. Тем не менее Джинен смотрит на него так, словно ждет: вот Джебом сейчас попытается, но быстро поймет, что это все мираж, навеянный утренним сексом. Он пробует зайти с другой стороны. — Джинен, ты мне нравишься. Будь моим. — Как давно? — Прости, что? — Как давно ты понял, что я тебе нравлюсь? — Я, эм, я не знаю. Только что? Видимо, это неправильный ответ — потому что чем больше Джебом говорит, тем жестче становится лицо Джинена. Джебому кажется, что он говорит что-то не то, и не понимает, что именно. — А последствия? Джебом себя чувствует словно под артиллерийским обстрелом. — В смысле, если люди узнают? — Да, хен. Джебом. Наши карьеры. И наши семьи. От чего бы ты отказался. Ты думаешь, мы так беззаботно могли бы быть вместе? Это ранит. Джебом не думает, что Джинен намеренно хочет причинить ему боль, но он причиняет. Он так старался не быть беззаботным, и Джинен, — человек, который знает его лучше всего, который швыряет в него что-то, похожее на обвинение, тоном, который очень похож на отказ, — причиняет боль. Джебом приподнимается и садится. Он взмок от пота, кожа отливает бронзой в предрассветный час, и, может быть, его считают красивым, но сейчас он точно себя таким не чувствует. — Беззаботно, точно. Прости, я не все продумал, прежде чем признаться. И... черт. Блядь, это не должно звучать так горько. Джебом просто хочет, чтобы разговор прошел иначе. Чтобы в конце концов все получилось как в фильмах про несчастных влюбленных, которые любят и бесстрашно заявляют об этом, не беспокоясь о том, к чему это может привести. Он спускает ноги с кровати и уже собирается встать, когда рука останавливает его. Не вцепляется. Только скользит кончиками пальцев по внутренней стороне запястья в нежном прикосновении. — Джебом, я имел в виду не это. Извини. — Это уже больше похоже на Джинена, нежно и спокойно, и Джебом замирает. Он не может взглянуть на него, но встать и уйти он тоже не может. — Я… провел много времени, думая об этом. Больше времени, чем ты. Я не хочу сказать, что знаю лучше, — но это просто нереалистично. Я знаю тебя. Ты упрямый идеалист. Я знаю, что ты чувствуешь прямо сейчас, после. — Голос Джинена смягчается и дрожит, как вода в полосе прибоя. — Я знаю. Правда. Пальцы исчезают. — Это было бы беззаботно с нашей стороны. Твои чувства, они… новые. Может быть, преходящие. Джебом хочет протестовать, но на самом деле он тоже не уверен. Это может быть что-то свежее и мимолетное. Это может быть физическая близость и одиночество. Не помогает, конечно, и то, что они не могут встречаться свободно, проверить свой выбор и понять, что их решение — правильное. — Я не хочу тебя потерять. — Голос Джинена почти ломается. Почти. — Вот что я имел в виду. Нахуй все, думает Джебом. Давай будем беззаботными. — Я понял, — говорит он вместо этого. Это все так логично, в стиле обычного хода мысли Джинена — он знает его, так чертовски хорошо, что он почти чувствует, как забирает часть боли Джинена себе. Чувства Джинена глубоки, теперь это ясно, гораздо глубже, чем его собственные; свои слова теперь кажутся неубедительными и дурацкими, а не спонтанно сногсшибательными, как ему бы хотелось. Джинен не из тех, кто любит великие романы. И Джебом слишком честен, чтобы притворяться, что его собственные чувства являются чем-то, чем они не являются. — Я понял. Я тоже не хочу тебя терять. Им обоим не за что извиняться, но тишина между ними кажется пустой. Джебом поднимается с кровати. Он хочет посмотреть на Джинена, но не смотрит; он не может, не тогда, когда не знает, как выглядит его собственное лицо. — Давай прекратим. Помощь... она мне больше не нужна. День, когда они заключили соглашение, кажется теперь таким далеким. Джебом хочет рассмеяться над предлогом — теперь, когда он знает, что за ним крылось. Не жестоко, а изумленно. Все было у него прямо под носом все это время. Джебом не знает, почему снова поднимает эту тему, — наверное, думает, что это может закрыть гештальт. Что они могут покончить со всем этим. Джинен шуршит сзади него, и Джебом может прекрасно представить себе, какое у него прямо сейчас выражение лица. Берет себя в руки. Брови сжаты в тонкую линию. Глаза остекленели, часто моргают от невыступивших слез. Но кто он такой, чтобы решить, что Джинен так задет, когда отказали тут именно Джебому. — Ага. Ага, хорошо. Все будет нормально, у нас с тобой? Эта нотка надежды в голосе Джинена, боже. Джебом кривится. Будет нелегко. — Все будет нормально.