The Fault Lies Not in the Stars/Не звезды виноваты

День: 11 Когда Андреа наконец просыпается, уже полдень. Она пытается подвинуться, но движение приносит боль, от чего она испуганно вскрикивает. Я же испытываю настоящее облегчение, но скрываю его за сухо произнесенным: «Сама виновата». Но, честно говоря, я хочу танцевать от радости… если бы это не требовало таких затрат энергии. Кожа Андреа выглядит лучше. Это первое, о чем я подумала, проснувшись сегодня утром. Синева исчезла, а ее дыхание стало ровным. Она справилась. Андреа действительно сделала это. Что ж, она всегда знала, как совершить невозможное — например, пережить неквалифицированную операцию, выполняемую искривленным куском плоского металла. Я ничего ей не говорю, перебирая ветки. Их немного, но это лучшее, чем ничего. Увы, наш запас флоры вокруг постоянно сокращается. На каждой из веток есть небольшое количество красных ягод. «Недостаточно», — шепчет мой мозг. Недостаточно. Ей требуется минута или две, прежде чем она замечает мой подарок. Я оставила рядом пакетик чипсов с солью и уксусом, чтобы она их нашла. В конце концов, она выполнила свою часть сделки — не умирала. Я украдкой смотрю на нее, отчаянно желая увидеть восторженный блеск в ее глазах, которым они светились раньше. Андреа умела восхищаться многими маленькими, незначительными вещами, для которых я слишком цинична, чтобы они волновали меня. Но я часто получила удовольствие от ее реакцией в офисе, например, когда она восклицала по поводу купленных билетов на новый спектакль или радовалась, как дитя, солнцу на улице или букету дешевых цветов на день рождения, отправленного «с любовью» каким-то недостойным ее женихом. Боже мой! Она смотрит на пакет с чипсами так, словно я преподнесла ей Святой Грааль. Я улыбаюсь непроизвольно, прежде чем успеваю остановить себя. Моему восторгу нет предела, он мог бы осветить целую комнату. Или весь остров. — Спасибо, — произносит она с благодарностью, глядя на меня. Я не реагирую, предпочитая обрывать листья с веток, которые сортирую, как на уроке природоведения в младшей школе. Нельзя поддаваться эмоциям, не стоит их показывать. Или напоминать одной из нас, каким образом она заработала этот пакет. Дрожащими руками она с пугающей скоростью набивает себе рот чипсами. Я ничего не говорю. Она заслужила их. Все до последней крошки. Я не могу на это смотреть. Я отворачиваюсь. — На, возьми чипсы! — она машет в воздухе пакетом. — Хм, — говорю я, потому что не знаю, как признаться, что я отчаянно голодна, и мне тоже не терпится поесть. Нет-нет. Я не заработала их. Это ее награда. Я нахожусь к ней спиной и сижу, рассматривая свои листья с дотошностью эксперта по криминалистике. Может быть, если я не буду смотреть на еду, я не буду хотеть так сильно есть. Моя куча ягод, которые я собрала с веток, достигла уровня в полстакана. Не густо. Я смотрю на них критически. Как надолго нам этого хватит? Мой желудок урчит, словно критикуя мои бесполезные навыки охотника-собирателя. Все тут критики. Теперь Андреа встряхивает последние крошки чипсов из пакета в горло. Она сохраняет этот пакет, складывает его снова и снова в еще более мелкие квадраты. — Чем ты занимаешься? — спрашивает она. — Ягодами, — отвечаю я. Это очевидно. Не сложно разобраться. Моя головная боль вернулась, и я изнемогаю от голода. От запаха этого пакета с чипсами мой желудок сжимается. — Верно, — она щурится на мою кучу ягод. — Они точно съедобны? — Пф. Кому ты рассказываешь. Ты съела их достаточно, пока была… — я останавливаюсь, пытаясь найти замену словам: «была в бессознательном состояния, пугающем меня до безумия каждый день». — Раненой? — предлагает она. Раненой? Ради Бога! Это даже отдаленно не сравнится с тем, какой вес на мне лежал, когда я целыми днями поддерживала жизнь в ее изнеможенном теле. — Пф, — повторяю я, потому что иначе точно скажу что-нибудь горькое и ужасное. А я не хочу, чтобы грусть в ее глазах вернулась. Не сейчас. — Я этого не помню. — Как интересно, — я говорю это так нейтрально, как только могу. Но не было ничего интересного в том, чтобы кормить ягодами полумертвую, едва находящуюся в сознании женщину и молить всех Богов, реальных или воображаемых, чтобы они не дали ей умереть. Я провожу день вдали от нее, реорганизуя свой тайник, избегая ее взгляда. Я верю, что это улучшит ее выздоровление, если человек, причинивший ей столько боли, будет далеко от нее. Я появляюсь перед ней всего два раза, когда таскаю ее в кусты за необходимыми вещами без ее на то просьбы. Она не делает никаких комментариев и до конца дня сканирует глазами небо — несомненно, в поисках вымышленных спасательных самолетов. Андреа и ее несбыточные мечты.

***

Рану Андреа нужно осмотреть. Это нельзя откладывать. Я становлюсь на колени рядом с ней, втягиваю воздух, стараясь на этот раз не дышать через нос — урок, извлеченный из прошлых дней, — и стягиваю повязку. Она хмурится. — И тебе, добрый день, Миранда. Я поднимаю маленькую черную бутылочку, которую несколько дней назад извлекла из своего тайника пассажиров. Виски. Последняя, которая осталась после того, как я кормила ее пюре из картофельных чипсов, размоченных в виски. Теперь он будет использован для ее лечения тоже. — Миранда, это не… виски? — хмурится Андреа. — Да, не дергайся, — говорю я ей, когда она тут же начинает извиваться, по-видимому, понимая, к чему все идет. — Миранда, подожди, зачем… Открываю бутылку, я быстро выливаю содержимое на ее едва зажившую рану, прежде чем Андреа успевает возразить. Лучше попросить прощения, чем разрешения, не так ли? Не то чтобы я когда-либо просила в своей взрослой жизни и то, и другое. Ее крик — это наполовину визг, наполовину сдавленный крик, а потом в этих возмущенных карих глазах загорается ярость. — Боже. О, Боже, какого черта, Миранда?! Ее руки взлетают, чтобы прикрыть рану, как будто я собираюсь следом высыпать на нее фунт соли. Очаровательно. — Не за что, — рявкаю я. Ее недоверие, сжимает мне горло. Мысль о том, что она думает, будто я с удовольствием делаю что-то жестокое, приводит меня в бешенство. Я отхожу в сторону и отбрасываю теперь уже пустую бутылку. — Я уверена, что у тебя есть веская причина на то, что ты только что сделала, Миранда, поэтому я собираюсь дать тебе презумпцию невиновности и не убивать тебя сегодня ночью во сне. Я хмурюсь, прежде чем понимаю, что ее слова означают, что она действительно не знает, что такое алкоголь для ран. Пожав плечами, я даю лучшее объяснение, которое нахожу. Хотя, очевидно, это звучит как очень слабый аргумент для любых ушей. — Ковбои делали это все время. — В кино, Миранда, — в ее взгляде читается нескрываемая боль. Черт. Это вполне может быть правдой. Я поджимаю губы. — Это лучше, чем ничего не делать, что, если ты не заметила, является суммой всего, что у нас есть в данный момент. — Хорошо. Я в порядке. Но то, что ты это сделала, честное слово, я просто хотела бы, чтобы ты… Что? Чего она хотела? Что еще я для нее не сделала? Ей нужно было мое сочувствие? Я сделала это не для того, чтобы причинить ей боль. Она ничего не понимает? Что за чудовище я в ее глазах? Андреа замолкает, когда ее глаза внезапно останавливаются и внимательно меня изучают, я подозреваю, впервые с тех пор, как началось наше с ней испытание. Ее взгляд медленно скользит по моему лицу, одежде, босым ногам, прежде чем замирает на моих волосах. Я выгляжу так же плохо, как я себя чувствую? Вероятно. Кажется, в ее глазах столько горечи. Это что-то новое. Что это? Разве я не выгляжу достаточно ужасно на ее взгляд? Что это? Жалость? Она бы предпочла, чтобы могучая Миранда Пристли еще больше раскаивалась за то, что причинила ей боль? Ее веки на мгновение закрываются, и она смиренно закрывает глаза рукой. — Просто… просто спроси меня в следующий раз. Гнев Андреа, кажется, утекает, как вода, и испаряется на песке. Я даже до конца не поняла его источника, но я рада, что его больше нет.

***

— Андреа, проснись! Я трясу ее за руку. Андреа слишком далека отсюда. Когда она успела так крепко заснуть? Меня не было всего час, а она снова превратилась в безжизненное тело. — Проснись! Я беру ее за плечи, в ужасе и в ярости на себя за то, что меня так легко взволновать, и трясу еще сильнее. — О чем ты думала? — Что? — бормочет она. — Когда решила заснуть, пока меня не было, Андреа, разве ты не понимаешь, насколько это опасно? — Нет, а что? Что ты? Что я?! Она идиотка? — Ты могла… захлебнуться собственной рвотой, лежа на спине. Все это знают! В ее глазах проскальзывает недоверие, потом она тихо говорит. — Мне… мне приснился сон, где мы тонем. Мы находимся под водой, а ты ешь яблоко, а я должна принести тебе стейк, но стейк под водой есть нельзя… Стейк? Яблоки? Под водой? Что за бред? Я отпускаю ее, отступая назад. — Мне плохо, — добавляет она. Моя рука скользит к ее лбу. — У тебя нет лихорадки. Внезапно она поднимает на меня встревоженный взгляд. — Тебе следует выпить немного воды. Воды? Одно упоминания этого слова заставляет меня жаждать этого еще больше. Но сегодня, как и вчера и позавчера, я нигде не нашла никаких источников пресной воды. — Спи дальше, — приказываю я ей своим лучшим голосом босса. Резким, безапелляционным, благодаря которому она заикалась раньше. — Ну, тогда можно мне воды, пожалуйста? Это звучит с такой надеждой, когда ее рука указывает на кепку Тоби, как будто та волшебным образом полна до краев. Сглатываю сухо и тяжело. Это больно признавать. — У нас нет воды. Я избегаю встречи с ней взглядом, разглаживая складки на лацкане, как будто от этого все станет лучше. Наконец, при затянувшемся молчании, я встречаюсь с ней взглядом. Она выдерживает мой взгляд так, как было бы немыслимо еще две недели назад. Допытываться, задавать вопросы, получать ответы, которые я не в настроении дать. Потому что вопросы о воде ведут к вопросам о кепках, в которых есть вода, а затем… — Откуда у нас была вода раньше? — Шел дождь. Я повесила полиэтиленовые пакеты, чтобы набрать воду. Она поднимает взгляд наверх, я делаю так же, и мы видим, что на небе нет ни облачка. Вместо того, чтобы требовать от меня дальнейших ответов, она отворачивается и говорит: «Буду спать». Интересно, как долго она выдержит, прежде чем, наконец, спросит меня о воде снова.

***

Я часами смотрю как она спит, на мягкое прикосновение ее ресниц к гладкой коже, пытаясь понять, о чем ее сны. Надеюсь, на этот раз не о яблоках и бифштексах, учитывая, что она выглядит такой расслабленной. С таким видом Андреа вполне могла дремать на диване, заснув перед телевизором рядом со своим бойфрендом, который присылал ей дешевые цветы (предположительно, бывшим бойфрендом). В ее снах он? Или та женщина, которую я обнаружила в ее постели в тот день, когда начался весь этот кошмар? Может, она видит сны обо мне? О суке начальнице, чья жажда мести бывшему мужу за свадьбу, которая меня не касалась, привела нас обоих сюда на явную гибель? При этой мысли я каменею. Во мне поднимается чувство вины. Я должна была бы устать от этой эмоции, но она кажется почти обнадеживающей в своей простоте. Чувство вины накрывает меня, как одеяло. Ночные звезды пронзают черное бархатное небо, сначала глаз воспринимает несколько, потом я вижу их тысячи. Становится холодно, я дрожу, и поэтому принимаюсь разводить костер. Андреа начинает ерзать на своём месте, ее зубы тоже стучат, когда она изо всех сил пытается согреться, потирая себя руками. Я беру свою «подушку», вытряхиваю ее, и пару мгновений посмотрев на нее, решаю что я смогу обойтись без этого. Пусть будет холодно, я справлюсь. Она — нет. — Возьми это, — говорю я, бросая Андреа пиджак. Мои лондонские корни из Ист-Энда сделали меня выносливой. По крайней мере, так я говорю себе сейчас, когда правда в том, что я сделаю все, чтобы хоть немного избавить Андреа от страданий. Она расправляет пиджак перед собой, как шкуру животного, и хмурится, рассматривая его, пока ее пальцы не натыкаются на что-то твердое. Именная бирка: «Деррик». — Я этого не видела. Я сглатываю, ненавидя себя за то, как грубо звучит мой голос. — Позволь мне… На то, чтобы избавиться от бирки, уходит несколько секунд, но воспоминание о мужчине встает между нами. Ну, в моей памяти. У меня есть воспоминания, которых нет у нее. Зато у Андреа теперь есть вопросы. Они явно отражаются на ее лице, и мне хочется наброситься на нее, чтобы она заткнулась, прежде чем задаст хотя бы один. Вместо этого я аккуратно кладу бирку с именем стюарда ближе к огню, желая символически согреть человека после смерти, чего мне не удалось сделать для него при жизни. Мне жаль… Он заслуживал лучшего. Я оставила его ради Андреа. Впрочем, я не сожалею об этом ничуть. — Я не думаю, что мы сможем жить здесь вечно, не так ли? — скулит Андреа. — Если только я смогу найти на этом острове огромное количество еды… — я пытаюсь говорить своим обычным шутливым тоном, но продолжать у меня нет сил. — Нет, Андреа. Думаю, нет. Хотела бы я дать ей ответ, содержащий хотя бы каплю надежды. Она хочет, чтобы я солгала? Что она хочет от меня услышать? Раньше ее было так легко читать, как перевернутый лист бумаги. Один наклон моей головы, и я могла видеть так много из того, что мелькало в ее голове. Может стоит… спросить? — Скажи мне, о чем ты думаешь? — спрашиваю я, но выходит как требование. Андреа неуверенно смотрит на меня, прикусив нижнюю губу. — Скажи, — пытаюсь я снова, уже менее властно и более… ну, нет, это совсем не мольба. Все еще не так ужасно, если Миранда Пристли не начала умолять. Я фыркаю про себя. — Я думала… я думала, я … — она останавливается, выглядя испуганной. — Я даже не знаю, о чем я думаю. Это ложь, это очевидно. Я сердито смотрю на бирку с именем «Деррик». Сейчас кажется стало теплее. Хорошо. — Просто так трудно поверить, что никого нет, — говорит Андреа через некоторое время. — Вообще никого. Я имею в виду, кто мог бы прийти нам на помощь. Хм. Мысли о спасении? Опять? Все еще? Боже мой, я думала, что это я живу надеждой. Андреа подняла эту планку до высот, вызывающих кровотечение из носа. — Единственное, о чем я могу думать, это то, что они спасли остальных. Всех тех, кто был в спасательных жилетах. К сожалению, мы были не с ними. Все наверное думают, что мы утонули, и теперь лежим на дне океана вместе с остальными несчастными людьми. Я стою очень-очень тихо, боясь пошевелиться, потому что любое мое движение может выдать правду. Ужасные виды из той бухты мелькают перед моими глазами, и я закрываю их, пытаясь прекратить эти воспоминания. Это бесполезно. Тоби хихикает мне в ухо: «Знаешь, это не поможет тебе забыть нас». Я знаю. Черт возьми, знаю! — Однако, — бесхитростно добавляет Андреа, — приятно думать, что все эти люди, которые были в спасательных жилетах давно находятся в безопасном месте. Они сейчас со своими семьями, где-то там. Едят все, что только хотят. Я вскакиваю еще до того, как она заканчивает говорить, не в силах больше вынести эту обнадеживающую речь, и все же отчаянно не желая позволять ей увидеть то, что, должно быть, скоро раскроется. Ужас пронзает меня. Честно говоря, никогда не думала, что несколько небрежно сказанных предложений могут быть такими страшными? Я ухожу прежде, чем она успевает возразить. Тактическое отступление, говорю я себе. Это к лучшему, чем бы ни был этот безумный рывок. Я нахожу удобное место на скале и сижу, смотрю на море. Оно черное. Я понимаю, что океан находится внизу только по грохоту волн. Как ни странно, сегодня они звучат громче. Сильнее. Ближе. Какой любопытный трюк выдает мой разум. — А если это не трюк? — лениво спрашивает Найджел. Сейчас он носит галстук и его вид представляет собой какое-то ярко-фиолетовое пятно, прямо как в конце девяностых. Его брюки горчичного цвета, рубашка с узором пейсли. Где он вообще нашел этот образ? Забавно было бы посмотреть на него в «Подиуме» в этой веселой рубашке. «Океаны не двигаются, Найджел, —напоминаю я ему. — Мы здесь, наверху, а волны внизу». «Не скажи, — ухмыляется он. — Спасибо за экспозицию». Какой он дерзкий. Его улыбка исчезает. «Почему бы тебе не рассказать ей о Деррике и остальных? Она имеет право знать». Она имеет права? Нет. Я представляю, как гаснет последняя надежда в глазах Андреа. Нет, нет, и еще раз нет. «Лучше я буду есть траву». «Возможно, вам придется это делать в ближайшее время», — он звучит очень самодовольно. Я закатываю глаза. Найджел больше не кажется мне даже отдаленно смешным. «Как больно, — говорит он мне, схватившись за грудь в фальшивой уязвленной гордости. — Ты и сама уже не в лучшей форме». Ой. Я и забыла, что он может читать мои мысли, потому что он в моей голове. Что ж, надеюсь, ему понравились мои издевки над его рубашкой. «Не совсем, — дуется он. — Я хочу, чтобы ты знала, что когда-то это было настоящий шик». Шик? Не для меня точно. «Она спит?» — спрашиваю его я. «Да, — отвечает он, хотя откуда ему знать, если он это я? — Возможно», — добавляет он, видя изъян в логике. Я жду еще полчаса, чтобы дать Андреа заснуть наверняка, затем решаю возвратиться. Становится сильно холодно. А у меня нет моего пиджака, точнее, пиджака Деррика, и я по глупости позволила себе замерзнуть. Ветер усиливается, и меня пронзает дрожь. «Идиотка», — говорю себе. Кто-то в моем подсознание злорадно хихикает. Я не уверена, кто это именно. Тоби или Найджел? А разве это имеет какое-то значение? Я игнорирую их и ложусь довольно близко к Андреа. Это самое близкое расстояние, на которое я приближалась к ней за несколько дней, не считая оказания медицинской помощи и помощи с туалетом. Когда так близко, все кажется еще более реальным. Например, то, что я отвечаю за нее. Или то, насколько она уязвима. На вскидку, между нами всего полметра. Достаточное расстояние, чтобы это было прилично. По мне снова пробегает дрожь от озноба, потом другая. Я едва чувствую пальцы ног. Глядя на спину Андреа, мягко поднимающуюся и опускающуюся, я думаю, не будет ли она возражать, если я подвинусь к ней немного ближе. Могу ли я прижаться к ней, чтобы согреться? Я действительно не имею на это права. У меня нет права на ее тепло. Никаких прав на нее. Ведь я лишила себя любых прав, забросив ее сюда, не так ли? Мне не помешало бы дрожать одной всю ночь, пока я не замерзну до смерти. — Ты нужна ей живой, — напоминает мне Найджел с таким укором в тоне, что я почти вижу, как он закатывает глаза. Я подвигаюсь достаточно близко, чтобы коснуться ее тела, затем еще ближе. «Просто полежу так некоторое время, пока не согреюсь, — говорю я себе. Потом я вернусь на свое место». Мои глаза закрываются. Последняя мысль, которая крутится в моей голове, перед тем, как я отключаюсь это: «Андреа Сакс чувствует себя просто восхитительно в моих объятьях».