Remaking a Thakoon/Исправить Такуна
20 марта 2019 г., 04:34
День 10
Хватит валяться! — это первая мысль, с которой я просыпаюсь, а за ней приходит другая: Я по-прежнему голодна, хочу пить, и я все еще здесь.
Каждое утро я начинаю с того, что смотрю на свою спящую помощницу. Сегодня — не исключение, я с замиранием сердца присматриваюсь к движениям ее грудной клетки и с облегчением подвожу итог: Она жива.
Я сажусь, и не отводя задумчивого взгляда от Андреа, начинаю размышлять о предстоящем дне.
Возможно мне сильно не хватает знаний по уходу за ранами, но я не могу позволить ей умереть.
Мы слишком долго боролись за жизнь, поэтому это просто неприемлемо.
Не так.
Я поднимаюсь на ноги и еще раз устремляю взгляд на дремлющую молодую женщину. Она кажется мне сегодня особенно бледной.
Или это из-за утреннего света? Ее дыхание более поверхностное?
Со вздохом я начинаю свои утренние процедуры.
Как ни печально, но у меня сейчас нет ни сочных кремов для кожи, ни экзотических шампуней с кондиционерами, ни мягкого пушистого полотенца, ни шелкового халата. Даже душистого мыла и того нет. Все это теперь лишь в воспоминаниях. Вместо этого, у меня есть общая с Андреа уборная, состоящая из трех кустов, за которыми располагается место, где можно навести красоту.
Например, можно прекрасно почистить зубы, пробежавшись по ним языком или отлично расчесать волосы руками.
Интересно, насколько сильно вьются мои волосы?
Нет, я предпочту этого не знать.
На самом деле, мне пора бы уже принять очередную ванну в океане, но я не уверена, что смогу пройти так далеко. С каждым днем силы покидают меня все больше и больше.
Интересно, что важнее сейчас — сохранение энергии или чистота?
Какая пугающая мысль.
Делаю маленький глоток воды из нашего общего запаса, усилием воли заставляю себя не выпить больше, чем я могу себе позволить, а затем снова с неохотой начинаю думать о… решении проблемы.
Сегодня утром, как раз перед рассветом, ко мне в голову пришла одна идея.
Мертвая кожа, если ее срезать, не будет распространяться.
Мне нужен только режущий предмет. Я уверена, что он у меня есть. Я точно помню, что находила что-то подобное.
Осталось только вспомнить, куда я это запрятала.
Я стою на коленях и перебираю свою кучу трофеев в «шкафу».
«Что мы ищем?» — вкрадчиво спрашивает Найджел, становясь на колени рядом.
«Где-то здесь острый кусок металла. Я просто… — мои глаза мечутся по куче мусора. — Я не помню, где он. Это так расстраивает».
«Не так сильно, как ты меня, Миранда, — бормочет Найджел. — Разве не ты говорила, что твой разум подобен стальной ловушке?»
Странно видеть его таким молодым. У него есть волосы. Немного конечно, но все же.
«Да, но сейчас он больше напоминает мелкое сито. Ты планируешь мне помочь или будешь издеваться?»
«Я могу делать и то и другое», — он улыбается, и если бы я не была так сосредоточена на поиске, то его шутка непременно меня разозлила бы.
«Эй, помнишь, когда ты была беременна девочками? — говорит Найджел. — Ты часто не могла вспомнить даже дня недели, но никогда не показывала это остальным. Ты просто притворялась, что с тобой все в порядке, а любой усомнившейся в этом жестоко поплатился бы».
«Не думаю, что смогу притворяясь провести операцию. Но если я этого не сделаю, она умрет».
«Что ж, это правда», — он оборачивается, чтобы посмотреть на Андреа.
«Не похоже, что ты поддерживаешь меня сегодня, не так ли?» — я бросаю на него острый взгляд.
«Сожалею. Ты наверное хотела услышать от меня ложь касательно Шесть? Я думал, ты всегда за правду».
Ах. Вот что.
Долгое время я молча копаюсь во второй стопке предметов.
«Я не уверена, что смогу это сделать», — снова признаюсь я, когда наконец обнаруживаю уродливый оборванный кусок металла и поднимаю его, чтобы внимательно осмотреть на солнечном свете.
Выглядит достаточно острым, чтобы порезать кожу. Но могу ли я… могу ли я сделать это с ней?
«Помнишь, как Кэролайн съела за раз все конфеты, полученные на Хэллоуин, и запачкала ими пол дома? — тихо спрашивает Найджел. — Помнишь отвратительные последствия? Ты что тогда убежала в ночь с криком: «Уберите это!»? Или ты опустилась с тряпкой и самостоятельно убрала все, чтобы девочкам не пришлось сталкиваться с этим утром?».
«Кэролайн очень сожалела, что она сделала это, — я останавливаюсь и вспоминаю тот день. — Я забыла об этом случае».
«Еще хочу напомнить тебе о том, как близняшки однажды подхватили вирус кишечного гриппа, и…».
«Не заканчивай это предложение, — мой нос сморщился. — Я не хочу вспоминать столь отвратительные нюансы материнства».
«Миранда, я говорю тебе о том, как бы ужасно все ни было в то время, ты справилась».
«Однако вряд ли это был вопрос жизни и смерти. И у меня тогда были врачи и уборщики».
«Были. Но ты справлялась сама».
«Это не тоже самое».
«Серьезно? Действуй по ситуации. Притворяйся снова».
«Я не понимаю, как…»
«Посмотри на это так: у Шесть есть одна хм… проблема, пусть даже сложная… с которой тебе нужно разобраться. Это похоже на ту проблему с ужасным желтым сарафаном от Такуна, помнишь? Мы с тобой еще обсуждали, что эту вещь не стоило включать в показ, хотя в целом она была не так уж плоха, если бы мы могли исправить ее силуэт. Это заняло бы у нас две минуты. Поступи сейчас с Шесть также, как мы хотели поступить с ошибкой Такуна. Удали ненужный элемент. Улучши ее немного. И всё, с проблемой покончено».
«Сомневаюсь, что операция на живом человеке — это что-то вроде показа в Подиуме».
«Тогда притворись. Заставь себя представить, что так оно и есть. Сосредоточься на том, что ты умеешь. Подумай об этом так, как будто это что-то очень простое, а затем сделай то, что ты всегда делаешь: разозлись и исправь».
«Но как… — я смотрю на чудовищный кусок в моих руках. — Как я смогу?».
«Ты сможешь, — он улыбается мне своей самой ироничной усмешкой, той, которая заставляла его выглядеть так по-мальчишески красивым когда-то в девяностые, и с укором говорит, — кто по своей прихоти убедил меня бросить мечту стать дизайнером? Кто заставил меня следовать за сумасшедшей блондинкой с наполеоновскими планами покорения империи моды?»
«Вот не надо, все было по-другому. В глубине души ты был рад этому. Если уж быть честными, признайся, ты не хотел, чтобы ответственность за неудачу в выбранной карьере лежала на тебе. А я только указала путь… предложила более интересный вариант и с меньшими рисками».
«Так вот в чем дело! — он хлопает рукой по лбу. — Ты не хочешь нести ответственность за исход операции Шесть?»
«Я всегда и за всё несу ответственность», — злобно отвечаю я.
«Тогда что же это?»
Он требует ответа. Я почти презираю его за то, что он заставляет меня сказать это.
«Я не хочу, чтобы она умерла, — говорю я и пристально смотрю на него. — Поэтому, по всей видимости, она окажется под моими руками всего через несколько часов. Я знаю, что если я не приму меры, тогда она точно умрет. Я не хочу, чтобы она умирала… Но это все равно слишком тяжело для меня… »
«Ты не хочешь остаться в одиночестве?»
«Нет», — отвечаю коротко я.
И не только. Есть еще кое-что… Есть еще другая вещь, которая находится между нами, просто она всегда исчезает, как одуванчик на ветру.
Мои щеки вспыхивают от неприятного урчания в моем кишечнике, которое происходит на этот раз не из-за голода.
«Мне кажется или ты переживаешь за нее, немного больше, чем следует?» — спрашивает Найджел.
«Нет. Просто я не хочу терять вполне приемлемую ассистентку. Мы хорошо сработались вместе».
Не знаю, зачем я выдаю такую отвратительную ложь. В любом случае, это просто мое подсознание.
Я смотрю в лицо Найджела и вижу человека, которым он был много лет назад, до того, как я стала его боссом и мы потеряли нашу близкую дружбу. Очевидно, что сегодняшний Найджел не такой смелый. Мой арт-директор точно знает, где проходит граница между нами. Он знает, что можно спрашивать у меня, а главное, что нельзя. Он никогда не задал бы мне вопросов о моем эмоциональном состоянии и не делал бы намеков на неуместные мысли о моей помощнице. Нет, определенно, этот Найджел, с мягкими глазами и добрым лицом — это просто я, но в другом обличье. Или это мой крик о помощи… или просто бред. Или, может быть, явное подтверждение тому, что я уже сошла с ума.
Скорее всего, это ближе к истине. Я ведь сижу одна и бормочу что-то себе под нос.
Разве имеет большое значение, если я расскажу ему, о чем я серьезно думаю?
Я наклоняюсь поближе к его пустому телу и тихо говорю: «Если Андреа умрет, я предпочту не продолжать это бесполезное существование, — я машу рукой вокруг себя. — Нет-нет, я не поражена. Но какой в этом смысл?».
Он бросает на меня удивленный взгляд.
«Я могу жить надеждой, но я не дура, — продолжаю я. — Наше спасение должно было произойти еще несколько дней назад. Вероятность, что нас спасут, теперь близится к нулю. Я прохожу через всё это… через все эти крайности выживания… ради нее. Она нуждается в этом. Я вижу это в ее глазах всякий раз, когда она смотрит на меня. Андреа нужно, чтобы я… чтобы я была собой. Ей нужна Миранда Пристли. Но когда мне больше не нужно будет играть эту роль… когда я снова стану… Мириам Принчек, от которой никто ничего не ждет и которой не нужно быть сильной…»
Я замолкаю и представляю маленький тенистый клочок земли под большим деревом, который я уже давно приметила и решила для себя, что это самое подходящее место, чтобы перестать сражаться, лечь, свернуться калачиком и навсегда заснуть.
«Хорошо, — выпрямляюсь я. — Довольно. Я устала. Сейчас или никогда».
«Хорошо», — кивает Найджел.
Я злюсь на него за столь легкое принятие моего решения. Он даже не спорил, а мне вдруг захотелось, чтобы он это сделал. Очевидно, что часть меня еще не совсем уверена, что я… решу отказаться от жизни… если Андреа умрет. Но что-то мне подсказывает, что эта упрямая часть меня, скорее всего передумает, как только увидит, как свет исчезает из глаз моей ассистентки.
Я вижу, как я сижу около нее, сжимаю ее вялую холодеющую руку и ненавижу себя так сильно, как никогда в жизни. Я задыхаюсь от всех слов, которые я никогда не смогу ей больше сказать. О том, как я сожалею, что подвела ее. О том, что она была особенной. И о том, как сильно я не хочу, чтобы она покидала меня.
Я мотаю головой, пытаясь выбросить из головы эту ужасную картину, и смотрю на своего арт-директора, чтобы отвлечься. У него действительно было столько волос? Мое подсознание к нему явно доброе.
Я знаю, что настоящий Найджел никогда не примет мою смерть. Иногда мне кажется, что он считает меня бессмертной. Я думаю это потому что если кто-то ведет себя как бог достаточно долго, то люди к этому привыкают и считают его таковым.
Внезапная мысль пронзает меня. Как на самом деле Найджел справляется с известием о моей смерти? Зная его, вероятно, он лично контролирует всю спасательную операцию.
«Делай это лучше, — строго сообщаю я ему, где бы он сейчас не находился. — Андреа рассчитывает на тебя. И ты знаешь, как сильно я не люблю ждать».
Призрак Найджел тихо смеется.
«Я стараюсь изо всех сил. Но, другие — не я. Хочешь повеселиться? Как ты думаешь Эмили справляется с этим?»
Я улыбаюсь, представляя, как Эмили, должно быть, находится в полнейшей панике. Это и правда смешно. Я всегда скрывала, что меня очень забавляют ее злостные и презрительные тирады в сторону сбитых с толку и до смерти напуганных вторых ассистенток. Неудивительно, что я устанавливала для нее так много всевозможных сроков и эгоистично держала около себя так долго, только для того, чтобы потешаясь наблюдать за ее попытками расправить крылья и летать самостоятельно. Ладно, признаю, это было жестоко с моей стороны. Прямо сейчас она вероятно плачет в авиалиниях, угрожая им всевозможными исками. Мне очень нравится представлять эту картину. Я уверена, что моим девочкам она тоже бы понравилась…
Мое сердце замирает при мысли, что Кэролайн и Кэссиди думают, что я мертва.
Наверное, прямо сейчас мои дорогие дочки скорбят обо мне с разбитыми сердечками и с нескончаемой грустью. Слезы наворачиваются мне на глаза.
«Эй, — шепчет Найджел. — У них есть Грег. Пусть он и был паршивым мужем, но он любящий отец. Ты знаешь об этом. Он их защитит. И они, в отличие от тебя, сейчас в безопасности. А тебе, Миранда, надо пройти через это».
«Не мне, — напоминаю я ему, — Андреа. Вот если она выживет, тогда все будет хорошо, — я расправляю свои плечи. — И со мной тоже».
«Да, тогда и ты выживешь».
Какой он милый, он говорит мне то, что я хочу услышать.
Я возвращаюсь к огню. Андреа должна быть проинформирована о сложившейся ситуации, если она конечно вдруг не решила выздороветь чудесным образом. Что кажется очень маловероятным, учитывая эту ужасную бледность.
Сегодня я разберусь с этим… я исправлю ее, как плохой сарафан Такуна. Это все, что мне нужно сделать.
***
Я смотрю на Андреа. Она сидит сутулясь и мне кажется, что ей больно. Она недавно проснулась. Почему-то сегодня мне особенно тяжело начать с ней общаться, не смотря на то, что я прекрасно осознаю, что это возможно последние часы, которые мы проводим вместе. Я изо всех сил пытаюсь найти хоть какие-либо слова, чтобы объяснить ей все. Возможно даже извиниться за то, что она здесь. А еще мне особенно жаль, что я могу ее убить. Если это произойдет, я буду очень скучать. Гораздо больше, чем она может себе представить. И уж тем более, больше ее, если бы мы поменялись местами. Будь она сейчас на моем месте, подозреваю, что она бы переживала больше за моих девочек, чем за меня. Она такая сострадательная. Ее большие карие глаза пытаться встретиться с моими, когда я резко подхватываю ее и тащу в «ванную». Я снова отворачиваюсь от этого пытливого выражения ее глаз. Полагаю, мне нужно больше времени на психологическую подготовку к тому, что должно произойти. Я должна быть сильной, я должна быть собранной, мои руки не должны дрожать. А она… все продолжает так смотреть на меня. Что? Что ты от меня хочешь? Разве я не достаточно сделала для тебя? Вернув ее на место, я ухожу к крылу самолета и мысленно перебираю в уме все предметы, которые мне понадобятся для… неприятной процедуры. Я делала это уже много раз подряд, но мне ничего не остается, потому что я сейчас слишком напугана, чтобы снова осматривать ее рану. Я знаю, что там ничего не изменилось, если не стало хуже. Когда придет время, когда я буду готова, я посмотрю на нее… и сделаю, что должна. И с этим будет покончено.***
Психологическая подготовка занимает больше времени, чем я рассчитывала. Я колеблюсь… и о Боже, как я ненавижу трусов… но я делаю сейчас именно это — я боюсь. Я кусаю губу, пытаясь убедить себя, что все будет в порядке. Что я буду в порядке. В самом деле, что здесь такого — отрезать пару ненужных кусков кожи у своей помощницы? Совершенно нормальная ситуация, когда нет другого выхода. И действительно, это не слишком отличается от… Нет, это не так. Здесь не может быть сравнений. Каким бы плохим не было то платье от Thakoon, его нельзя сравнивать с операцией в нестерильных условиях, вдобавок еще неопытными руками. Отлично! Я начала сомневаться. Думаю, пришло время посмотреть на рану. Надеюсь, что ее ужасный вид подтолкнет меня к действию. Я нетерпелива куда больше, чем я боюсь. Ожидание сводит меня с ума. Солнце уже высоко и стало жарко. У меня кружится голова, когда я наконец подхожу к Андреа и пристально смотрю на ее юбку. Расстегни пуговицу, расстегни молнию, отогни край юбки. Посмотри. Все так просто: расстегнуть пуговицу, расстегнуть молнию, отогнуть край, посмотреть… «Хм… да? — напрягается Андреа — Что такое…?» Я быстро наклоняюсь над ней и быстро проделываю всю цепочку манипуляций с юбкой. О, черт! Это отвратительно. Я буквально заставляю себя не отвести взгляд поспешно, потому что Андреа смотрит на меня. «Вы не против того, что сначала лучше спросить, прежде чем что-то сделать?» Что, черт побери??! Я наклоняюсь над ней и пристально смотрю ей в лицо, гадая, является ли это какой-то глупой формой юмора на Среднем Западе или она просто идиотка. Она должна понимать, что у нее травма, которая требует постоянного внимания. Ее взгляд скользит по мне, по моим волосам, по моему мрачному выражению лица, а потом она заявляет: «И еще я увольняюсь». Нет. Это… этого не может быть… Я свирепо смотрю на нее. Как она смеет говорить, что собирается уволиться в такой ужасный момент? «Нет, ты не увольняешься», — сквозь зубы произношу я. «Увольняюсь», — беспечно повторят Андреа, как будто отвечает на вопрос, какой сегодня день недели. Она это… серьезно? «С чего бы это? Ты не можешь уйти». Она что ненавидит меня так сильно, что хочет избавиться от меня прямо сейчас? Пусть даже в мыслях. Нет, я не принимаю это. Кроме того, это… это мятеж. «Я не могу работать на того, кто видел то, что видели Вы. Это унизительно». О, теперь я понимаю о чем это. Я отвожу взгляд в сторону кустов. Учитывая ее вчерашнюю истерику, она, кажется, зацикливается на ситуации с туалетом. Судя по всему, Андреа наконец разобралась, что ей оказывалась определенная помощь в течение многих дней, пока она была без сознания. Ну, это просто смешно. Я делала только то, что было нужно. И она проходила через это, только потому, что так было нужно. Это всё. Унижение — это роскошь, которую ни одна из нас не может себе позволить. Сейчас я раздражена на нее больше, чем до этого, поэтому я отвечаю довольно резко: «Это не имеет значения. Назови реальную причину». «Не Вам решать, являются ли мои чувства уместными или нет, — она бросает на меня быстрый взгляд и вздрагивает. — И кроме того я не слишком хорошо помогала Вам в последнее время, не так ли?» Это злит меня еще сильнее. Как, черт возьми, она должна была мне помогать, когда была без сознания или сейчас на грани смерти? «Ты идиотка?» — спрашиваю я еле сдерживаясь. Может быть, солнце напекло ей голову? Потому что она ведет сейчас себя именно так. «Хорошо, я сделаю тебе самое большое одолжение, которое когда-либо делала. Я забуду то, что только что услышала». «Я напомню Вам об этом, когда нас спасут». Спасут. Она постоянно произносит это слово только для того, чтобы помучить меня? Наверное. Полагаю, она знает, что это сейчас ее единственное оружие против меня. Она имеет на него право. Вина, мой верный спутник, снова возвращается ко мне. Закрыв рот, я киваю и сосредотачиваюсь на своей задаче. Я быстро убираю ткань, чтобы еще раз взглянуть на рану. Черт. Все еще хуже, чем было. Не говоря уже зловонном запахе. Должно быть, Андреа поняла все по моему лицу, потому что ее шея вытягивается вперед. «Не надо! — мой голос срывается, как у пятнадцатилетнего мальчишки, — Андреа, не смотри на это». Слишком поздно. Должно быть, она уже видела. А если нет, то моя паника только что рассказала ей обо всем. «Я, хм… хорошо, — произносит Андреа с явной дрожью в голосе, и переводит взгляд на бесконечную пустую синеву неба. — Это… хм…» «Всё нормально», — говорю я быстро, обманывая ее. Итак достаточно правды. «Конечно, всё нормально, это очевидно. Всё в полном порядке, пока я не вижу, что у меня там», — произносит Андреа с сарказмом, которого я никогда не слышала от нее раньше. Да, в силе воли ей не откажешь. «Как это выглядит?» — ее голос снова робкий и в нем чувствуется страх. «Хуже, чем вчера», — отвечаю я, перебирая руками вокруг раны, пытаясь понять что изменилось. Кожа кажется более жесткой и странной на ощупь — словно она вовсе не питается кровью. Она выглядит мертвой. Андреа зажмуривает глаза, а я задаюсь вопросом, причиню ли я ей боль. Я немного смягчаю свои прикосновения, но она по-прежнему лежит с закрытыми глазами и не реагирует. Затем ее рот открывается и начинает производить странные глотательные движения. «Андреа, ты очень часто дышишь». Я слегка встряхиваю ее за плечи и наклоняюсь к ее застывшему от ужаса лицу, в то время как мои руки снова опускаются на край ее раны. Она открывает глаза и тихо шепчет: «Извините». Мгновение спустя, Андреа спрашивает меня: «Вы прикасаетесь ко мне?» — ее глаза широко раскрыты и наполняются слезами, а нижняя губа дрожит. Прикасаюсь ли я сейчас к ней? Страх пронзает меня и я сильнее сжимаю пальцы на ее коже. Никакой реакции. «Да», — отвечаю я, нахмурившись. «Я не… я не чувствую». «Андреа… это мертвая кожа, она распространяется. Я…» Я должна сказать ей? Или, может быть, она сама догадается и тогда мне не придется? Это было бы чудесно. Она же умная. Правильно? Я говорила ей это однажды. Поэтому я жду. … Всё еще жду. Хорошо. Она не догадается. Я глубоко вдыхаю, а потом выдыхаю, и, наконец говорю ей, что придется сделать. «Эту кожу надо удалить». «Что? Как?» «Я обнаружила обломки от самолета. Один из них достаточно острый. Если мы удалим черные мертвые ткани с твоего тела, возможно, что остальные будут заживать правильно». Андреа сглатывает, а я задаюсь вопросом, поняла ли она, что это только мои догадки. Но вместо встречных вопросов и сомнений она вздыхает и говорит: «Хм… хорошо». Хорошо? Смелая девушка. Храбрая, храбрая Андреа. «Я принесу это», — киваю я резко. «Подождите, что прямо сейчас?» А когда еще? Ради Бога! На следующей неделе после санаторно-курортного лечения? «Да, — уверенно говорю я и добавляю с сарказмом, опуская свои руки ей на плечи. — Прости, ты наверное хотела сначала позвонить своему лечащему врачу для консультации? Может мне стоит принести оставшиеся части твоего телефона и попытаться собрать его?» «Вы правы, Вы правы… Хорошо. Просто… просто сделайте это». Иногда я думаю, что Андреа намного смелее, чем я. Все, что от меня сейчас требуется это сделать пару манипуляций. Ей же придется отдать всю свою веру, надежду и даже жизнь, в руки женщины, которая уже не раз проявила свою медицинскую некомпетентность. И все же она сказала — «да». Думаю, часть меня очень хотела бы, чтобы моя ассистентка сказала «нет». Так было бы проще. Но никто из нас не склонен идти по пути наименьшего сопротивления, не так ли? Несомненно, Андреа храбрая, и это одно из тех качеств, которые я ценю в ней. Я буду равняться на нее, я не потеряю самообладание, заверяю я себя, но, несмотря на это, мои руки дрожат, когда я собираю необходимые предметы. «Миранда, — кричит Андреа. — Откуда взялась эта штанина вокруг моей талии?» Я вздрагиваю. Нет. Не сейчас. Только не это. «Спроси у меня что-нибудь еще». «Где Вы нашли кепку Red Sox?» Может ли быть еще более худший вопрос? Я не могу думать об одном прямо сейчас. Я снова появляюсь рядом с ней и пытаюсь быть вежливой, поджимаю губы, а затем говорю: «Спроси о чем-то другом». «Когда Вы нашли те обломки? Почему Вы не рассказали мне?» «Я нашла их на пляже, пока ты была без сознания. Утром в понедельник». Только не спрашивайте меня, нашла ли я что-нибудь еще — умоляю я ее молча. «Почему Вы не рассказываете мне, откуда Вы берете одежду? Она из чемоданов, верно?» О Боже. Она думает, что я распаковываю чужие чемоданы на пляже? Как мне хотелось бы, чтобы это было правдой. Прежде чем я успеваю ответить, она поднимает бровь и спрашивает: «Есть ли что-то на этом острове, о чем я не знаю?» Неужели таким будет наш последний разговор? Если это так, я надеюсь, что это не последние ее вопросы, потому что в ином случае я буду очень зла на нее. И на себя. Если я сорвусь сейчас на нее, а потом она умрет, я пожалею об этом. «Я скажу тебе, когда ты сможешь вставать, не проливая кровь». Я возвращаюсь обратно в своё маленькое уединенное место и начинаю там точить кусок металла о камень. Это производит отвратительный скребущий звук. «Вы…» Вопрос Андреа отпадет, когда она видит, как я возвращаюсь, держа в руке мой «скальпель». Он с неровными краями и черными следами копоти, въевшейся в металл, с одной стороны, а там, где я его точила, он блестит, как будто мокрый. Ужас и полное непринятие ситуации отражается на ее лице: «Вы используете это?» Все ее тело напрягается, и я понимаю, что это будет настоящие сражение. Но теперь я уже не могу отступать, даже несмотря на то, что от вида испуганных глаз Андреа мой живот скручивает снова. «Не дёргайся», — говорю я твердым голосом, тем, который парализует всех без исключения в Подиуме. «Вы не… я не…». «Ты должна пройти через это». Ты должна пройти через это! Интересно, это было сказано больше для нее или для меня? «Может, Вам стоит… связать меня?» О. Это неплохая идея. «Это вариант». Она ожидает, что боль будет настолько сильной, что она будет кричать на меня? Я полагаю, это даже не плохо, я переживу. «Я не… — Андреа кусает нижнюю губу, — я сомневаюсь, что смогу вынести это». Эти сомнения одолевают не одну ее. Неужели она этого не понимает? Если ее следует связать или завязать глаза, тогда может мне тоже? Нет, мы сильнее этого. Или мы должны быть сильными. В первую очередь, я должна быть сильной! Особенно после того, что я пережила, чтобы поддержать ее жизнь. Моя решимость укрепляется. «Нет, сможешь, — мой голос звучит убедительно. — Ты справишься, потому что ты боролась уже слишком долго, чтобы сдаться сейчас, и ты слишком долго была рядом, чтобы бросить меня после… всего, что случилось». Я смотрю на нее с опаской и с неким предупреждением, что не стоит уточнять о чем я только что сказала. Она разглядывает меня очень долго, я вижу по ее лицу все эмоции, которые одолевают ее в этот момент: это и желание выжить, и страх перед неминуемой болью, и боязнь показаться слабой, и желание не подвести меня. Мне кажется, что проходит целая вечность, прежде чем она кивает. «Тогда свяжите меня. Мне… мне это необходимо. Используйте шарф. Или что-нибудь еще».***
«Попробуй двигаться», — приказываю я Андреа. Пока она шевелится, я решаю, что так вполне приемлемо. Хотя я до сих пор считаю, что это немного лишнее. Я трясу перед ней белым пузырьком с таблетками. Это обезболивающее, которое я обнаружила в кармане старой женщины. «Это Тайленол», — произношу я и жду ее разрешения, потому что вряд ли я оценю иронию, если Андреа вздумает умереть от какой-то неизвестной аллергии на компоненты препарата. После одобрительного кивка головой я внимательно рассматриваю пузырек, хмурясь, потому что не могу без очков разглядеть этикетку. Думаю, мне уже давно пора проверить свои глаза. «А ты заставь Андреа назначить тебе встречу с окулистом». Как мило. Теперь даже мой внутренний голос издевается надо мной. «Старше 12 лет… две таблетки… автомобиль…» «Просто дайте мне штук десять». Десять? Она что врач? «Ты хочешь получить еще повреждение печени вдобавок к твоим текущим травмам?» «Зато это поможет мне отключиться, что было бы не плохо». Хм. Да, это точно было бы не плохо. Я вытряхиваю таблетки себе в руку. Наши взгляды устремлены на три жалких капсулы, которые теперь находятся у меня на ладони. «Ура моей печени». Как она может еще шутить? Мне не понятно. Я протягиваю ей таблетки и подношу ко рту кепку с водой. «Спасибо», — говорит она. «Ммм», — тяну я в ответ. «Как долго нам ждать? Чтобы они подействовали?» Покрутив пузырек в руках, я с уверенностью заявляю: «Тридцать минут». На самом деле это не сказано на этикетке. Но девочкам всегда требовалось около получаса, чтобы почувствовать облегчение, когда я давала им лекарства. Итак, мы сидим и молча ждем эффекта от таблеток, но в нашем плане есть небольшой недостаток. Потому что, если быть точной, это я сижу, а Андреа лежит связанная, как бык родео. Я не смею предложить развязать ее. Что если она передумает? Нам нельзя отступать. Лучше ничего не говорить. Почему она так дергает носом? Она что кролик? Я не спрашиваю. Она не говорит.***
«Так что еще Вы обнаружили, кроме того мужчины, хм…» О, какая прелесть. Она хочет поковырять мои самые болезненные раны, чтобы не скучать. Я ухожу к крылу, мысленно готовясь к тому, что ждет меня впереди. «Деррика… И я не хочу говорить об этом с тобой». Может быть она поймет такой намек? «Хорошо», — говорит Андреа. Аллилуйя. «Может позже?» Боже мой. Тем не менее, если у нас будет это «позже», я, вероятно, дам ей всё, что она захочет. «Позже». Пожалуйста, пусть будет «позже».***
«Вы знаете, я серьезно говорила насчёт моего увольнения». Я выдыхаю со свистом, мои глаза открываются. Я пыталась медитировать, чтобы набраться сил для предстоящей задачи. Один из преподавателей йоги научил меня этому много лет назад, но сейчас это не работает. Я не могу сосредоточиться. В моей голове беспорядок, а мои руки трясутся. Также я продолжаю слышать насмешки Тоби о том, что я убью Андреа своим невежеством. И теперь моя помощница решила напомнить, что она собралась уйти. «Я знаю, — сообщаю я ей. — Однако я не буду принимать твой уход, пока мы не окажемся на американской земле». Надеюсь, это должно на некоторое время успокоить ее. «Я ухожу», — снова объявляет она, на этот раз это звучит торжественно, словно она собралась сбежать от рабства. Очаровательно. К сведению, я тоже ухожу. И я приняла это решение еще задолго до нее. «Это лекарство так влияет на тебя?» «Нет, я совсем не устала». Конечно, нет. На это не стоило даже надеяться. Я прижимаю руки к грязным и влажным брюкам на моих бедрах, желая, чтобы пот, покрывающий их изнутри, немедленно прекратил выступать. И где та великая сила спокойствия, которую обещал мне инструктор йоги? Спустя пятнадцать минут я все еще не чувствую себя готовой, но принимаю решение, что прошло достаточно времени, чтобы таблетки подействовали, а поэтому надо действовать и мне. Кроме того, мои нервы на пределе.***
«Как ты сейчас себя чувствуешь?» «Проснулась». Ее глаза скользят по предмету, которой я держу в руках, и страх сияет в них, как огоньки маяка. Я сомневаюсь и колеблюсь. «Это не имеет значения, — быстро говорит она, как будто только что прочла мои мысли. — Это должно быть сделано». Конечно. Но дрожь в моих руках усиливается, и я крепко сжимаю левую руку в кулак. Я должна быть смелой — это придаст смелости ей. Я думаю над тем, что может убрать этот страх из ее несчастных карих глаз. Ей нужен стимул. «Я нашла коробку чипсов, — говорю я ей. — Они со вкусом соли и уксуса». «А?» — удивляется Андреа. Ну вот, страх исчез, но теперь она выглядит смущенной и растерянной. «У Вас есть…» «Нет, мы съели их все, когда ты была без сознания. Кроме одной пачки». Она щурится на меня, а ее рот открывается и закрывается несколько раз. Наконец она спрашивает: «Вы сохранили последнюю пачку?» «Ты можешь получить ее, когда все закончится. Завтра утром, когда твой живот будет заживать правильно». Стимул это мощный инструмент, не так ли? Я эффективно использую этот метод на моих сотрудниках вот уже много лет. Я часто напоминаю Найджелу, что однажды он лично будет отвечать за Подиум. Я вежливо обещаю Ирву, что не буду называть имена его любовниц его жене, если он не будет ограничивать мой бюджет. И я, время от времени, дарю своим ассистенткам одобрительный взгляд, когда они этого действительно заслуживают. За девятнадцать лет это случалось не так часто, но зато они живут надеждой. Поэтому, это должно сработать. Я предлагаю Андреа чипсы в обмен на ее жизнь. Надеюсь, что для нее это не звучит так же смешно, как для меня. «Хорошо», — кивает она и я испытываю облегчение. Всё. Мы заключили договор. Она приняла условия. Она будет жить. Она выживет. Андреа смотрит на меня, шевеля связанными руками. «Мы разделим эту пачку вместе. Завтра. А теперь давайте покончим с этим».***
Крики Андреа хуже моих собственных во время родов. Шум вырывающийся из ее груди рваный, раздражающий, резкий и ужасный. У нее так много крови. О Боже, там так много крови. Я не знаю, что делать дальше. В панике я смотрю на нее безумным взглядом и говорю полную чушь. «Останови кровотечение!» Кровь покрывает всё, что я вижу. Мои руки в крови, ее блузка насквозь пропитана кровью. Кровь течет даже по ее ногам. Мне нужны бинты. Почему я не подумала об этом раньше? Все это время пока мы ждали, я могла подготовить кучу футболок и положить рядом с нами и… Она снова истошно кричит, когда я делаю все возможное, чтобы отрезать мертвую кожу и при этом сдержать кровотечение. Моя головная боль вернулась, и теперь разрывает голову так сильно, что глаза слезятся. Боже, этот инструмент не предназначается для того, что я делаю. Она умрет… «Я же говорил». Отвали. Я даже не смотрю по сторонам, потому что не уверена, что Тоби рядом, и что это его голос, а не моя внутренняя критика. Кровь Андреа проливается на землю и быстро окрашивает в красный цвет ее и мою одежду. Нам нужно… что-то. Что-то, чтобы закрыть рану, что-то, чтобы остановить кровотечение. Как можно остановить кровотечение? Как… Вдруг мне ум приходит… стейк. Ой! Я даже в стрессовой ситуации не перестаю думать о еде. Я бросаюсь к огню и трясущимися руками погружаю в него свой режущий предмет, а потом жду целую вечность, пока он нагреется так сильно, чтобы обжечь мою руку на другом конце. Всё. Этого должно быть достаточно. У меня нет больше времени. У Андреа слишком сильное кровотечение. Когда я быстро возвращаюсь назад, ее глаза закрыты. Может, она потеряла сознание? Пожалуйста, пусть это будет именно так. Главное, чтобы она была жива. Пожалуйста. Потеря сознания сейчас была бы очень даже кстати, это значительно облегчило бы мою дальнейшую работу.***
«Стоп! Прекратите это! ХВАТИТ!» Оказывается она была в сознании. Я сижу на ее бедрах, пытаясь зафиксировать ее тело, но сила Андреа невероятна. Ей уже удалось один раз сбросить меня с себя, но я тут же вернулась обратно. Мы должны сделать это сейчас, до того, как металл остынет, до того, как я потеряю самообладание, и до того, как она снова вырвется из-под меня. Я снова прижимаю кусок раскаленного железа к ее коже, испытывая при этом чувство сильнейшего отвращения к тому, что делаю. Меня тошнит от этого вида, запаха, а также от воя Андреа, который громко звучит в моей голове. Она уже смогла разорвать связывающий ее руки шарф, а я все продолжаю прижигать края ее раны, двигаясь от периферии к центру. «Стоп! Стоп! Ост…» — ее слова вдруг обрываются, а губы быстро становятся багровыми от того, что она сильно прикусила одну из них. Теперь она мяучит, как кошка, попавшая в стальной капкан. Я не могу выносить этого звука. Мое сердце сжимается. Я чувствую себя самым ужасным человеком на земле. В отчаянии я пытаюсь заглушить этот звук своим собственным. Не умирай, не умирай, не умирай. Клянусь, если она умрет прямо сейчас, я никогда ее не прощу. Я… Я уволю ее за неподчинение! Это пытка. Это, наверное, единственное, с чем мы сейчас обе согласны. Я наклоняюсь и снова нажимаю на горячий кусок металла, пытаясь не обращать внимание на зловоние и шипение.***
Андреа жива. И, безусловно, она сейчас ненавидит меня. Совершенно точно. Если у меня были какие-либо сомнения по этому поводу раньше, то теперь они исчезли. Конечно, я бы тоже возненавидела того, кто довел меня до агонии и отказывался слушать мои мольбы о пощаде. А также я возненавидела бы его за то, что он увидел меня такой. Беспомощной, жалкой, униженной. Когда я, наконец, закончила, я отошла подальше от Андреа и выбросила этот кошмарный предмет пытки в сторону, испытывая при этом такое отвращение, что если бы я могла, я желала бы сбросить это со скалы. Но сейчас я слишком слаба. Все мое тело дрожит. Ноги, руки, все туловище. Я не могу перестать трястись. Я едва могу стоять на ногах. Крики Андреа все еще отчетливо звучат в моей голове, а перед глазами стоит выражение ужаса и предательства на ее лице, когда она… умоляла меня прекратить причинять ей боль. Она же должна понимать, что я не могла не сделать этого. Правильно? Я опускаю голову и погружаюсь в тягостные мысли. Я даже не предупредила ее. Что стоило уделить ей пару секунд и спросить разрешения? Или, хотя бы объяснить, что должно произойти, чтобы она могла подготовиться. Но нет, я этого не сделала. Я поступила так, как всегда поступаю — мало заботясь о таких вещах, как разрешение. Неудивительно, что она хочет от меня уйти. Я бросаю на Андреа быстрый взгляд и вижу, что у нее опухшее от слез лицо, распухшая нижняя губа с кровоподтеком, и вид полностью побежденного человека. Я всецело ненавижу себя за то, что я с ней сделала. И за то, что не могу сейчас на нее смотреть. Но мне пришлось и я сделала. Я это знаю. Она тоже должна знать. И все равно где-то в глубине души меня гложет вина. За то, что я не сказала Андреа ни слова, а просто сделала ей больно. Я не успокоила ее и не ободрила. Я не сделала ничего, что любой человек сделал бы на моем месте. Я просто решила не обращать на нее никакого внимания. Я игнорировала все ее мольбы, потому что была так сосредоточена на том, чтобы скорее пройти через все это самой. Но для меня это был единственный способ. И… и она жива. Кровотечение остановилось, не так ли? Значит все хорошо. Значит, цель оправдывает средства. Я крепко сжимаю свою челюсть, отбрасывая в сторону сомнения. Мой взгляд падает на мокрую от крови манжету, и я понимаю, что мне необходимо привести все в порядок. Надо смыть все следы крови. С нас обеих. Я сделаю это, когда снова смогу двигаться. Как только перестану дрожать, как лист. И как только Андреа позволит мне приблизиться к ней… Хотя я не стала бы ее винить, если бы она попросила меня держаться от нее подальше. Она шмыгает носом. Она звучит несчастно и разбито. Она не смотрит на меня. Она ненавидит меня. Но она жива.
