Подарок

***

Прошла неделя. Долгая, словно осенний дождь, который приносит только холод и отчаяние, в сердце, бьющееся из последних сил. Во всех газетах гремели новости о свирепом нападении на имажиниста поэта Сергея Александровича Есенина. Только сам лирик особо не был рад тому, что преступников будут искать. Его мысли были забиты не тем. В голове всё всплывали те страшные часы, минуты, секунды, в которых отражалась вся его боль в тот момент, когда пуля тесно и глубоко врезалась в плечо Владимира. Каждый раз, вспоминая об этом, его руки начинали трястись, тело покрывалось мелкими мурашками. А на лбу выходил пот, стекая по сведённым к переносице бровям на щёки, опадая на подбородке. Его мучили серьёзные мигрени, из-за которых он почти не спал. Целыми днями он находился у постели Владимира, который постоянно бредил и звал Лилю. Он плакал во сне и всё звал свою Лилечку Брик, которая нужна была ему всем сердцем. Футуриста бросало то в жар, то в холод. Лицо его было безобразного серого каменистого цвета, словно у утопленника, которого не сразу нашли. Губы его были плотно сомкнуты, а брови впервые за долгое время находились в покое. Есенин исхудал, осунулся, в его глазах пропал огонь, который постоянно горел, словно и сама душа его светилась вместе с глазами. Но сейчас казалось, что он постарел. От прежнего жизнерадостного имажиниста уже ничего не осталось, даже его лёгкой задорной тени. На его щеках должны были уже появиться борозды от постоянных слёз, которые не переставали течь. Он ел редко и только в комнате Владимира, но в таком случае у него не получалось съесть и десяти ложек. Его губы начинали трястись, и его пробирали слёзы. Жизнь деревенского лирика разделилась на до и после. До — это время их поэтических дуэлей, где нельзя разобрать победившего и поверженного. В то время, когда в сердце Есенина цвела любовь, такая незаметная для остальных, но такая нужная и правильная для него самого. Тогда, когда его не любили, но замечали, обращали на него своё внимание два глубоких карих глаза, в которых плескался горький кофе ненависти. А потом наступило после, в котором сердце покрылось плесенью, съедая всё внутри, пробивая тем самым дыру в его душе. Сейчас два коньячных глаза не смотрели на него, не видели того, что с ним стало, не видели нужды в каждом взгляде тёмных омутов в голубые озёра. Не было ничего. Ни души, ни жизни, ни той улыбки на пьяном от любви лице. Одна серость, мгла, страдание и смерть. Изабель работала всё меньше, открывая бар позже, а закрывая раньше. Она не могла смотреть на то, как два великих человека умирают у неё на глазах. Один — от ранения, а второй — от истощения физического и душевного. И вот даже сегодня она тихо вошла в комнату и встала слева от Сергея, который стоял на коленях у койки Владимира, опустив свою голову тому на грудь. Он снова рыдал. Плечи его подрагивали, нос шмыгал, а глаза уже покраснели от огромного количества влаги в них, которые словно водопад низвергали свои воды. — Серёжа, — мягко прошептала девушка, коснувшись его за плечо своими тонкими натруженными пальчиками. — Нельзя так. Встань, сходи поешь. Так и помереть недолго, — с заботой произнесла Изи. Девушка была обеспокоена состоянием приятеля. Она просто не могла видеть, как тот гаснет на её глазах, ведь, как говорил сам Есенин, «Кто сгорел, того не подожжёшь…» Эти слова вновь и вновь прокручивались у неё в голове, словно заевшая граммофонная пластинка. Она не могла потерять ещё одного близкого ей человека. — Да лучше бы я умер, а не он, — тихо просипел Есенин куда-то в сторону, надеясь, что Изабель его не услышит. Ведь ему с каждым днём становилось всё труднее жить с этим… — Чего же ты хоронишь его, Серёженька, раньше времени? — спросила девушка, теребя одной рукой край фартука. — Владимир Владимирович — человек с крепким здоровьем, он оклемается, — голос её дрожал, и, по ощущению, она успокаивала сама себя, а не молодого человека. — Вот увидишь, — между тем продолжала она. — А ты не вини себя. Ты здесь не причём, — начала оправдывать она Есенина, который, кажется, перестал дышать. — Не ты же в него выстрелил. Да и изводишь себя зря этими страданиями, словно барышня с разбитым сердцем, — пролепетала Изабель, смаргивая мелкие слезинки с глаз. — Никто меня не может понять, ведь я и есть та самая барышня… — Я тебя понимаю, — с надеждой и заботой в голосе произнесла Изи. — Нет! — взревел Есенин. Лицо его исказилось, а слёзы хлынули более мощным потоком, которые текли уже на автомате, а не от желания имажиниста. — Вы все меня не понимаете! Ни ты, ни друзья, ни этот чёртов футурист! — Есенин ткнул пальцем в Маяковского, но тут же отдёрнул руку, словно обжёгся о что-то горячее. — Никто не может поверить мне, что чувства мои — не первоапрельская шутка, не игра и не глупая театральная сценка! Я люблю его, — уже намного тише признался он. — Понимаешь ты это?! Он мне нужен! Весь он! — Есенин обвёл футуриста руками, которые постоянно дрожали, — Весь его гадкий характер, вся его суровость и неприветливость! Полностью такой большой, злой и дотошный! — Серёжа резко подорвался с места и схватился за ворот своей рубашки, в попытке вдохнуть поглубже. — Он нужен мне весь полностью — от кончиков пыльных ботинок до грубых и тёмных, как смоль, волос! И не важно, как бы он меня ненавидел, я буду любить его… Есенин закончил свою триаду. Он глубоко дышал, задыхаясь. В это время Изабель молча стояла напротив него и смотрела глазами, покрытыми пеленой слёз. Есенин не выдержал и выскочил из комнаты. Было слышно, как он скоро сбегает по лестнице, как щёлкает дверной замок и как хлопает дверь бара. Девушка опустилась на колени и, закрыв руками лицо, зарыдала. На улице начался дождь, мерно стуча по оконному стеклу, которое, разбивая капли о себя, не давало им пройти внутрь. Комната наполнялась мраком, в то время как на улице замелькали разные зонты, обладатели которых торопилась по своим домам, не желая мокнуть в такую погоду. Незаметно день сменялся вечером, беззакатным вечером.