Подарок

Прошёл месяц с тех пор, как Есенин сбежал от Маяковского. Он больше не хотел жить на этом свете. Душа его изломанная и израненная истекала кровью, изредка показывая те отголоски былого счастья, когда всё было по-старому. В те времена ему, казалось, ничего не было нужно, кроме крепкой выпивки, компании друзей, пары инфантильных легкодоступных дамочек и, конечно же, всеобщего нескрываемого обожания, которое так льстило имажинисту. Когда всё дошло до точки невозврата? Почему сейчас он сидит в маленькой светлой комнате и, ощущая запах пирожков с капустой и медового чая, не понимает, а что же дальше? Почему он до сих пор жив? Он боялся. Это так сложно. Вот буквально сегодня ты дышишь, смотришь на солнце, греясь в его лучах, слушаешь сплетни на базаре, на который тебя занесло совсем случайно, и думаешь о любимом человеке, который так далеко от тебя, что хочется выть и лезть на стены, а потом тебя нет. Вот просто тебя не стало. Ты чувствуешь эту боль от верёвки на шее. До дрожи доводит место, через которое прошла пуля. И так сильно сжимает лёгкие и все внутренности от препаратов. Сразу представились горькие слёзы матушки, которая, склонившись над бездыханным телом, причитает: «На кого же ты нас оставил? Милый мой… Серёженька… Что же ты себя не уберёг?» Представил их тёмную опустевшую избу в Константиново и чистый ещё влажный пол, вымытый родниковой водой сёстрами. Их печальные глаза, полные горя. И где-то в сердце отпечатанный глубокий взгляд карих глаз, который неотрывно бы смотрел куда-то сквозь него. Думая о Владимире, становилось так больно, словно клешнями выуживали занозу из его сердца. А заноза эта была большая искривлённая, которая не хотела покидать обжитое место, внедряясь всё сильнее, заставляя кровоточить потревоженное сердце ещё больше. Сложно. Слишком сложно, чтобы понять. Есенин путался, сбивался в своих мыслях, ему казалось, что он сходит с ума. Зачем он приехал домой? Почему нельзя было закончить всё так просто? Для чего всё это? Он сам не мог объяснить свои действия… Первую неделю он искусно притворялся, что у него всё замечательно. Даже искренне пытался помочь маме, которая была рада приезду сына. Всю неделю ему получалось дурачить не только их, но и себя. Есенин ходил с ребятами в соседнее село, чтобы «поглядеть на тамошних девиц», как утверждали его новоиспечённые приятели. Но вскоре от этого становилось ещё труднее. Мысли начали покрываться вечерним пеплом от сигарет, которые тратились всё быстрее и быстрее. Пить совершенно не хотелось, появилось какое-то отвращение. Он и сам не понимал, что происходит. Наступала вторая неделя. Всё разом надоело. Волны отчаяния безумно бились о черепную коробку, стараясь разбить её на мелкие кусочки, впиваясь ими в напряжённый мозг, который не переставал думать и вспоминать. Действительно, это была для него словно неделя памяти. Время, когда нужно всё вспомнить. Всё, что так сильно привязано к душе, всё, что таилось в подсознании, что так радовало и тревожило лирика. Пару дней он просто лежал. Его каменной могильной плитой пригвоздил груз прошлого. Мама постоянно бегала и суетилась вокруг Сергея. Чай с ромашкой, мятой и чередой постоянно стоял на столе, дожидаясь своей участи, которая так и не приходила. Татьяна Фёдоровна уже собиралась идти к знахарю, чтобы тот смог поднять Есенина на ноги. Но к концу недели поэт оправился, а из-под пера бешенным и нескончаемым потоком полились стихи. Они вырывались, словно птицы из клетки, разрезая есенинские рёбра. Птицы с острыми крыльями. Маленькие и большие. Они были настолько пронзительными и искромётными, что могли зажечь даже самоё чёрствое сердце, которое уже не способно на искренние чувства. Он кричал. Кричал так, что можно было оглушить весь посёлок. Душу разрывало. Хотелось плакать… Нет. Рыдать, рыдать так, чтобы слёзы прожигали нежную кожу на побледневших щеках, так, чтобы горло разрывало от немого крика, потому что голос сорван уже давно, рыдать так, чтобы наконец-то этот тугодум услышал, как плачет душа этого светлого мальчика. Сегодня случилось что-то из ряда вон выходящего. Даже сам Есенин не мог ожидать подобного. Проснувшись с утра всё в том же настроении, он вошёл в светлую кухню, где сидела милая кроткая старушка с аккуратно завязанной котомкой. — Вы куда, матушка? Как, в такую рань, а уже на ногах? — поинтересовался Есенин, опираясь на хлипкий косяк. — Доброе утро, Сергуня, — с улыбкой произнесла она. — Я в соседнюю деревню, к Авдотье Палне. У них дом погорел. Помощь нужна. Ихняя дочка там тако учудила! Эх, долго, правда, рассказывать. А ты, Серёженька, пригляди пока за домом-то в моё отсутствие. Печку топи, кур корми, воды нанеси, да про себя, дорогой, не забывай. Не на месте сердце у меня. Чувствую что-то произойти должно, дом меня прямо тянет, прямо просит меня остаться. Да не могу я остаться, Сергуша, сам понимаешь… Во время всего разговора женщина нервно теребила край скатерти, обращала свой взгляд то на часы, беспокойно тикающие в дальнем углу маленького, но уютного помещения, то на сына, такого сонного и до безумия любимого. Она словно вернулась в те времена, когда Серёжа просыпался ни свет, ни заря, чтобы залезть повыше на берёзу и встретить там, на верхушке, рассвет. Словно показывая солнцу: «Вот он я! Посмотри! Я такой же, как ты, свободный! Я так же сияю! Это значит, что мы равны, это значит, пока я жив, я буду встречать тебя и ждать каждого твоего появления на горизонте. А вечером, когда время будет подходить к прощанию, я буду провожать тебя, чтобы на следующее утро встретить снова, как равного себе брата». Женщина всегда удивлялась его желанию быть всегда и везде таким светящим. Но к этому прилагалось и желание быть кому-то нужным и любимым. — Я понимаю, мама. Не беспокойтесь за меня. Все ваши указания выполню. Да и вы берегите себя и долго не задерживайтесь. — Ну до скорого, — махнула женщина и, нежно поцеловав в щёку Сергея, вышла из дома. Ещё час Есенин стоял перед окном, провожая взглядом её. Но даже после того, как маленький сгорбленный силуэт скрылся за пригорком, имажинист всё стоял и всматривался вдаль, словно искал ответ. Он сжимал руками голову, зарываясь жёсткими пальцами в пшеничные завитки, дёргая их, пытаясь вытянуть всю мерзость из головы. Приехав сюда, он искал утешения, он хотел забыть и отпустить. Старое радио зашипело, выдавая первые ноты тревожной мелодии. Играл Рахманинов свою знаменитую прелюдию. Громыхание клавиш заставило содрогнуться и ухватиться за голову ещё сильнее. Он раскачивался из стороны в сторону, пытаясь унять эту боль. Внутри что-то вспыхнуло. Что-то злое, что-то опасное и такое чужое. А мелодия вбивалась в голову с новой силой, заставляя ещё сильнее сжаться под этим напором, вырывая последние крупицы этой жизни. Боль застилала глаза, непрошенные, но такие нужные слёзы покатились по щекам, срываясь с длинных ресниц, исчезали где-то в ладонях, накрывшие плотно лицо, лишая лёгкие воздуха. В голове возникло странное желание, которое до ужаса пугало и ломало все существующие границы в душе праведного человека. Ему было душно. Горло кто-то сжимал. Кто-то невидимый и такой злой. Глотку нестерпимо жгло, как и лёгкие, которые были прокурены ещё с самого детства. Словно весь выкуренный дым скопился там, чтобы сейчас разжечь мучительную боль ещё сильнее. Есенин рванулся к выходу из дома, чтобы заглотить столько воздуха, чтобы хоть на каплю прояснить разум, который грозился затуманиться. Взгляд сразу устремился вдаль, а лёгкие наполнялись живительным кислородом, который холодил душу и замораживал трепетное есенинское сердце. Он оглянулся. Вокруг тишина. Гремит Рахманинов. Но так тихо. Ни души. Только спешащая мелодия, пробивающая дыру в разуме, словно червь яблоко. Сгнившее яблоко. Имажинист упал на колени, пачкая щегольские брюки в грязи, стараясь врасти в землю. Слёзы лились без конца, заставляя глаза краснеть и опухать, словно после бурной ночной пьянки. «Как же всё надоело!» — крутилась навязчивая мысль в голове Есенина. И вдруг он внезапно вскочил на ноги и стал метаться по хате, как сумасшедший, словно он был в припадке, да таком сильном, что сбивал всё на своём пути. Он шарил по сундукам, выдёргивая старое барахло, бегал взглядом по углам, выискивая что-то важное, падал на колени, чтобы рассмотреть темноту под лавками. И тут он наконец-то остановился. Дыхание его сбилось, руки тряслись, а по виску стекала струйка пота, затекая куда-то под рубаху. В руках имажиниста уродливой змеёй лежала верёвка. Он выбежал в сени. Поскользнулся. Упал, разбивая ладони о наваленные мешки с чем-то острым. Шипя от боли и обиды, он оглянулся. Взгляд зацепился за прочную балку, на которой висел фонарь, который давно никем не заправлялся. Руки затряслись ещё сильнее прежнего, затылок сдавило дикой болью. Слёз уже не было. Они высохли. Так же, как и Есенин. Подойдя к балке, он накинул крепкую толстую верёвку, плотно завязывая её на другом конце. На шее. Она уродливо смотрелась на маленьком имажинисте, который покорно стоял на колоде для колки дров. — Простите, мама, и прощайте, Владимир, — прошептал Есенин сквозь плотно сжатые губы, которые посинели от холода, как у трупа. Один шаг. И всё. Мелодия, плещущаяся из радио, замолкла, как и дыхание поэта. В доме повисла гробовая тишина. Ни звука. Ни слова. Ни дыхания. Ничего. Всё закончилось так быстро и неожиданно. За окном пошёл снег, приземляясь крупными хлопьями на землю и тая, так и не успев покрыть землю, жаждущую тепла.