Human

Яркий пожар утих так же быстро, как и разгорелся, оставляя за собой безжалостное пепелище и бесполезные попытки собрать всю золу в одну кучку, пока та рассыпалась в утомленных пальцах в синяках и царапинах. Развеваясь на ветру, пепел оставлял за собой лишь горький привкус нерешенных проблем, недосказанных слов, и совместных глупых мечт. Брайан жил на этом пепелище последние несколько лет, по кусочкам собирая себя обратно, не находя самых важных. Жалкое подобие Брайана Мэя гордо стояло на сцене, сосредоточенно перебирая струны кроваво-красной гитары. Жалкое подобие Брайана Мэя заваривало себе по утрам чай, подливая туда оставшуюся с каких-то предыдущих вечеринок водку. Жалкое подобие Брайана Мэя исправно репетировало и писало новые шедевры, которые оно возненавидит за бездарность, как только его ушей коснутся первые ноты полной студийной записи. Жалкое подобие Брайана Мэя смогло убедить всех, что он в порядке, всех, кроме размытой фигуры за ударной установкой. Глупое лето 69-го. Жара того года подожгла что-то, что не должно было так разгореться. Юные горячие головы, так отчаянно верящие, что весь мир принадлежит только им, и что они оба принадлежат только друг другу. Бессонные ночи, яростные репетиции, музыка, оплетавшая их двоих, связывая чем-то невидимым, неосязаемым, но трепетно желанным. Рука в руке, побег от полиции за распитие алкоголя в неположенном месте, звонкий смех, разметавшиеся крашенные светлые волосы. Впереди лишь безоблачное будущее, полное фотокарточек, ухвативших момент чего-то чистого и жгучего. Лазурные глаза пылали даже на черно-белом изображении. Неизменные бутылки, стаканы, бокалы, сигареты в пальцах с искусанными ногтями. Захватить себе как можно больше этих моментов, чувствуя, что этот хрупкий огонек слишком легко убить. К зиме 70-го потух последний отчаянный уголек. Тоненькая струйка дыма улетела куда-то в серые тяжелые тучи, и скрылась за ними навсегда, унося с собой каждый момент подаренного тепла. Роджер пнул умерший уголек. Пнул еще несколько валявшихся по всему их полю боя. Брайан молча смотрел. Роджер говорил и говорил, не переставал говорил о том, что он устал, что ему слишком много Брайана, что его тонкая душевная организация не вмещает в себя концепцию однолюбства столь долгое время. Брайан скривился, посчитав месяцы вместе на пальцах одной руки. Роджер с усталой улыбкой говорил, что это было лучшее лето в его жизни. Брайан снова поморщился от спазма в груди. Роджер целовал его в последний раз. Брайан чувствовал лишь соль на губах. В ту минуту он твердо пообещал самому себе, что больше никому не позволит полюбить себя. С пожара прошло три года. Все шло своим чередом, все отпущено на самотек, в руки судьбы, плыть по течению. Популярность группы разрасталась, музыка становилась характернее, узы скреплялись все плотнее. Лишь два участника держались холодно учтиво друг с другом, периодически, по старой привычке, выпуская друг на друга раздражение и усталость. Их кошачьи-собачьи отношения стали предметом шуток интервьюеров, фанатов, да и самой группы. Оказывается, публичность может стать неплохим прикрытием. Расхождением творческих взглядов можно было объяснить практически все. Все, кроме уставших взглядов отчаянно тянувшихся друг к другу людей. Где-то там, глубоко в холодном озере, далеко в серых горах, еще теплилось то, что повзрослевшим умам казалось безвозвратно потерянным. Но сердца упрямо тянулись к противоположенному тому, что казалось рациональным, правильным, безопасным. Возведенные стены были крепки, но слишком уж легко поддавались теплым жестким рукам, касающимся чужих замерзших ладоней, в немой просьбе выслушать, только выслушать, и все. Никаких пустых слов, никаких клятв ни в чем, что они не смогут друг другу дать. Роджер молча курил одну сигарету за другой, прислонившись к стене парой ступенек выше сидящего Брайана, мысленно ругая себя за то, что вообще вытянул его на этот разговор, когда сам не знал, с какой стороны к этому разговору подойти. Сказать, что все еще любит? Глупо, не поверит. Отшутиться? Можно, но клоунада закончилась тогда, когда до Роджера дошла одна простая истина на его темной кухне с перегоревшей лампочкой, которую некому было заменить, ведь не было никого, кому было бы на это не все равно. Сказать правду? Что он повзрослел, осознал, какую страшную ошибку совершил, выкидывая из жизни единственного, кто его понимал, и не требовал от него быть тем совершенством, которым он быть не мог? Что за все эти три года каждые отношения лишь укрепляли его веру в то, что из-за Брайана концепция однолюбства все-таки прижилась в его голове? Что без Брайана чай на вкус кажется пресной водой, что любой дорогой алкоголь пахнет лишь медицинским спиртом, что все головокружительные вечеринки потеряли свой цвет, становясь начинавшей выцветать черно-белой фотокарточкой, хранящейся где-то в самом дальнем ящике в холодной квартире? Все это вырывалось из губ Роджера, выливалось задержавшимися в его организме слишком долго слезами, выдыхалось вместе с дымом. Брайан сидел на ступеньке и молчал. Молчал, впитывая каждое слово, отключив трепещущее сердце и позволив мозгу выступить за главного. Еще тогда, в 70-м, он бы не поверил ни одному слову, прекрасно зная, каким был Роджер. Но сейчас Брайан словно видел другого человека. Взрослого, осознающего свои ошибки, готового на все, лишь бы исправить то, что было сделано зря. В движениях Роджера все еще оставалась детская беспечность, но его устами говорил кто-то, действительно думающий о последствиях. Брайан заламывал руки и размышлял о том, сможет ли он снова посмотреть на Роджера, и почувствовать так же, как чувствовал себя раньше. Легко, влюбленно, так, словно в этом измученном мире нет ничего невозможного. Колющее чувство пронзило где-то в животе, когда Роджер сбежал по ступенькам вниз, сел перед Брайаном на корточки, кладя ладони на колени и заглядывая в чуть напуганные глаза. Молчаливое обещание больше никогда не ранить так глупо и безответственно, не быть идиотом, потихоньку начать бросать курить, понизить употребление нецензурной лексики. Легкая улыбка на бледном лице, несмелый кивок, ответное обещание попробовать полюбить снова. Как будто это чувство когда-то покидало их до глупого несовместимые сердца.