Касаясь пустоты

Первое, что видит Юнги — потолок больничной палаты. Второе — улыбающуюся непонятно чему медсестру. А третье — букет смятых лилий под ее ногами. Женщина говорит, что пора делать водные процедуры, а Мин морщится, зная, что это может значить. Опять чужие прикосновения к коже. Жгучие холодные и морщинистые руки женщины в белом халате тридцати пяти лет. Но сейчас его внимание привлекает больше всего букет. Кто бы мог прийти и бросить его здесь? Значат ли они что-то. Четвертое, что видит Юнги — метка. Метка, которую он не сразу заметил. Похожая на татуировку белая лилия вьется от запястья и тянется выше, распускаясь прекрасным цветком. У Юнги на глаза слезы наворачиваются, и сбитое дыхание вырывается хрипами. «Почему? Почему ты появился только сейчас? Где ты был раньше, когда я мог работать, ходить, гулять и исполнять все твои желания.» Мин неглупый парень и догадался, что его соулмейт — одна из медсестер, которые меняются чаще плейлиста в его телефоне. Юнги грустно вздыхает и говорит женщине не топтать букет лилий, итак настрадавшихся за свою короткую жизнь. — Кто вчера их принес? — А, это парень — волонтер. Юнги удивленно вскидывает брови и кладет букет на постель рядом с собой. — Так что насчет водных процедур? — бодро пропевает она и уходит в ванную, готовится к тяжелой работе с больным. По идее Юнги был совсем не пушинкой, но женщина очень легко подхваватывает парня и бойко погружает в коляску. Юнги не нравится это ощущение, не нравится сидеть в кресле без возможности встать и пойти. Мин морщится и сплевывает вязкую слюну на асфальт. Пациенты, которые тоже гуляют в столь ранний час оборачиваются на Юнги и о чем-то шепчутся. Обсуждают какой он красивый парень, и как же ему не повезло — Бедный мальчик, нелегко ему в жизни придется, — говорили они. Юнги слышал, но не слушал. Его даже не удивляло то, что они называли его мальчиком, хотя ему было двадцать восемь, и первые нелегкие морщинки залегли у него на лбу лет в девятнадцать. Уже тогда Мин тяжело и упорно работал, развивал свой бизнес и заключал деловые договоры. Юношества у него не было. Но в больничной рубахе и с зачесаными назад волосами он стал выглядеть подростком, хрупким и хрустальным. Потерял в весе из-за простого нежелания есть противные больничные каши и мутные соленые супы. Морковку он не любил и выкладывал на края тарелки, каждый раз драматично корчась. Во время прогулок в каждом человеке, который проходил мимо Юнги хотел увидеть загадочного соулмейта — парня, что принес лилии, которые уже давно завяли, но упорно оставались стоять в вазе с водой на тумбочке больного. — Вы кого-то ищете? — спрашивает чересчур любопытная надзирательница, а Юнги молчит. Она привыкла к такому. Весь мед. персонал привык к молчанию или холодному взгляду. Хорошо, что парень больше не пытается встать или не закатывает истерики. В последний раз он взбесился, когда приходила мать Юнги. Вся такая красивая ухоженная, вытирая искуственные слезки белоснежным платочком и причитая. Когда Юнги пытался встать в первый раз, он больно ударился локтями о пол. Долго лежал и беззвучно выл от боли. Плакал от разочарования и отчаяния. Не находил себе места, будто хотел провалится сквозь землю прямо в преисподнюю.  — Зачем мне кого-то искать? Я никому не нужен, — спокойно отвечает парень на раннее заданный вопрос, когда женщина опускает его в мягкую постель. Юнги залпом выпивает стакан воды и погружается в глубокий сон. Снова Юнги едет на коляске. Ему позволили прогуляться самому, потому что слабые руки требуют тренировки. Мышцы стали водяные, а руки не слушались. Каждое движение требовало колоссальных усилий, но Юнги хоть как-то чувствовал, что может передвигаться сам, без посторонней помощи. Деревья, кусты, люди, опять кусты. Парень с блондинистыми волосами и в костюме мед. работника. Стоп, а его Юнги здесь никогда не видел. Парень заливисто засмеялся и его смех подхватила старушка, которая сидела на лавочке рядом с парнем. Никто не смеется здесь, нельзя, никому это не надо. Но этот парень буквально задыхается от смеха и светится изнутри. Юнги не заметил как остановился в трех метрах от парня и старушки. Блондин вытягивает руку вверх и ладонью накрывает солнечный диск на небе. Выпирающие вены вьются, скрываясь под рукавом свободной белой рубашки. Юнги хочет свистнуть и подозвать паренька, выяснить что это значит и почему лилии? Под коркой сознания бьется настойчиво мысль Соулмейт Ничего кроме пульсирующих висков и бешеного ритма сердца. Чимин замечает на себе посторонний взгляд и дергается. В его глазах испуг и понимание неизбежности, понимание, что Юнги все знает, все чувствует. Метка под рукавом жжется и чешется. Пак резко поднимается и с кривой улыбкой прощается с бабушкой, желая скорейшего выздоровления. Чимин уходит прочь. Чувствует взгляд Юнги спиной, но не оборачивается. Чимин не готов, он не может, он не понимает почему именно парень? Почему не миловидная девушка низкого роста и с большими глазами? Все мысли испаряются, когда за спиной слышится хриплый и слегка уставший голос: — Думаешь не догнал бы? — с усмешкой произносит он. Руки ужастно болят от всех этих гонок с двуногим. Чимин вздыхает. Ему нужно просто объяснить, что не хочет он заводить отношений с парнями, к черту судьбу-злодейку. Но как только он разворачивается, сразу спотыкается о насмешливый взгляд лисьих глаз из-под вымытой челки. Что-то екает над ребрами и Чимин жмурится. В лицо сказать человеку, что он не может его полюбить невыносимо и не получится. Открыв снова глаза и посмотрев на огромную лилию по бледной руке соулмейта, Чимин понимает, что проиграл, что теперь в этом парне он утонул, в этом парне — его жизнь. Он знал, что может полюбить его, привязаться глубоко, а девушки остануться забытыми навсегда. Нужен будет только парень с рисунком лилии на руке. Неловко. Чимин сидит. Юнги тоже сидит. — Пак Чимин. — Мин Юнги. «Какое красивое имя» — думают в унисон и сердца бьються также, вот только парни об этом не знают. — Значит лилии, почему? — Потому что я их люблю. Я просто хотел порадовать парализованного парня, который вероятно не видит смысла бытия. — Ты не такой как они — медсестры и врачи. — А какой же? — Ты не боишься сказать лишнего, не боишься обидеть меня или разозлить. — Но ведь когда ты испытываешь гнев, радость, обиду, грусть, ты чувствуешь себя живым, — Юнги хмыкает и кутается в одеяло поудобнее, устремляет взгляд на сад, по которому гуляют люди. Чимин встает, и Юнги кажется, что вот единственный человек, который ему понравился за весь этот мучительно долгий месяц, сейчас безвозвратно исчезнет, растворится, помахав ручкой с короткими пальчиками. А маленькие ручки, хрупкие плечи, полные губы и красивая шея будут преследовать его в беспокойных, но приятных снах. Но Чимин просто снимает с себя шарф и обвивает его вокруг бледной замерзшей шеи Юнги. Запах Чимина окутывает легкие, и все это кажется настолько приятным и интимным, что Мин прикрывет глаза и наслаждается моментом. Чимин сует руки в карманы и уходит по дорожке в здание. Юнги глаз не открывает и не зовет, не пытается остановить. Знает, что они еще свидятся.