forbidden fruit

После рассказа Чанёля, Кёнсу слегка нахмурился, стуча пальцами по столу. Подобное он слышал крайне редко. Изменять в их стране не было запрещено, и оттого подобное случалось не часто, однако психолог знал, что это все равно происходит, происходило и будет всегда происходить с людьми. Он замешкался на пару минут, составляя план в голове, как можно помочь мальчику не поехать головой на фоне режима в стране и с неверным отцом, живущим с ним под одной крышей. Но более он мешкать не мог, нельзя было допустить, чтобы ученики видели замешательство и думали, что психологи или учителя некомпетентны. Это и без Великого Лидера было понятно. - Что ж, вначале, - сказал Кёнсу, встречаясь с Чанёлем глазами, - я дам вам книгу. И на моих сеансах у вас будет 15 минут, чтобы посидеть и почитать, пытаясь что-нибудь оттуда почерпнуть. Кёнсу снял с полки небольшую книгу в мягкой обложке, больше напоминавшую журналы, которые до выхода директив кипой лежали у Чанёля дома. Однако заметив автора, который был указан в углу, Чанёль испуганно спросил: - Это же... Разве можно? - Можно, - спокойно ответил Кёнсу, - как я уже сказал ранее, в этой комнате нет надзора и гонений. От всей литературы, которая неугодна нашему государству, все равно не избавишься. Читайте. После того, как школьник погрузился в чтение, Кёнсу крутанул новый таймер, купленный на выделенные правительством деньги, на пятнадцать минут. У него было полно работы помимо учеников, которые иногда к нему приходили, но он никогда не занимался ею в их присутствии. Он решил понаблюдать за новым пациентом. Такую практику с запрещенной книгой он проводил впервые, однако сразу было понятно, что запретный плод и правда сладок, особенно для юных людей, почти всю жизнь проживших в строгом режиме с кучей запретов. Было очевидно, что с выхода директивы Чанёль держит в руках книгу, с наложенной на нее цензурой, впервые. Внешне по ученику можно было сделать вывод, что он не забитый, а уверенный в себе парень, ответственный и серьезный, однако никогда не идущий на риск. По звонку таймера Кёнсу попросил Чанёля отложить книгу и, наконец, поговорить с ним. Из разговора стало ясно, что с самого детства ему внушали отовсюду - будь то радио, школа или родительский дом, - рисковать не нужно. Риск не оправдает себя, а режим в стране все равно со временем изменится. Однако годы шли, режим становился только строже, выходили все новые и новые директивы, и момент, когда рисковать еще можно было, уже точно был полностью упущен. - Чанёль, как бы вы охарактеризовали поступок человека, который, находясь в вашем положении старосты, пошел и донес полковнику Лим на учителя или другого старосту? - Это безрассудство. Все знают, что делать не анонимные доносы очень опасно. Особенно полковнику Лим, - тихо добавил он. - Почему же? Он стоит на страже вашей школы, он бы вас защитил. - Он... горяч на руку, - нервно проговорил Чанёль, - все ученики его опасаются, мы лучше скроем что-то от него, чем пойдем стучать. Он ведь всех загребет, я даже слышал, что... - Что? - Кёнсу резко покрылся мурашками, вспоминая тот грязный случай, произошедший в декабре прошлого года. - Учитель физкультуры, Чхве-сонсэнним. Всем ученикам сказали, что его уволили с позором, но я знаю, что это не так. Он пришел к Лиму с жалобой на то, что военные изнасиловали молодую Ким-сонсэнним, учителя по музыке. Лим обвинил его в чуть ли не государственной измене, а чтобы полностью замести следы, схватил и Ким-сонсэнним тоже, увел обоих в подвал и лишь в присутствии военных застрелил, надев им обоим мешки на головы. Доносить на военных было ошибкой. Бедный Чхве-сонсэнним. - Откуда вы знаете, студент Пак? - Кёнсу схватил его за плечо, испуганно смотря на него. - С тех самых пор я считаю, что лучше я буду крысой для государства, чем для друзей и учителей. И сам я себя защищу лучше, чем полковник Лим. Кёнсу убрал руку с плеча Чанёля, все еще находясь в ужасе от того, что кто-то из учеников знает правду об этом событии. Он достал из нагрудного кармана носовой платок и протер лоб, после чего вытащил успокоительное на травах из ящика стола. - Извините, что напомнил вам об этом, - Чанёль опустил глаза. - Мне отец рассказал. Один его знакомый тоже военный, но он не был причастен к изнасилованию. - Все в порядке. Вам не стоит об этом много думать. У меня в кабинете вы наоборот должны избавиться от проблем. В ответ на это Чанёль лишь кивнул. Дальнейший сеанс прошел без негатива. Психолог много рассказывал об инициации человека, о взаимоотношениях между людьми, о причинах измен и последствиях. Все это Чанёлю было очень интересно, потому что Кёнсу разговаривал с ним как мужчина с мужчиной, чего от отца он, к сожалению, еще никогда не получал. Когда он сообщил психологу об этом, тот лишь грустно улыбнулся, сказав, что в нынешней ситуации в стране взрослеть приходится очень-очень рано. Уже будучи дома, Чанёль не переставал размышлять о темах, поднятых в разговоре с психологом, отчего матери показалось, что он витает в облаках. - Ты в порядке, сын? - мягко спросила она, ставя перед ним чашку супа. - Спасибо. Все хорошо, я просто задумался. - Влюбился? Чанёль нахмурился, чувствуя, как что-то странное скребет на сердце. - В твоем возрасте влюбляться очень приятно, - продолжала мать, улыбаясь, - особенно в нынешней обстановке. Хоть что-то хорошее. - Да... Наверное, - уклонился Чанёль, приступая к еде. Следующие три дня прошли в обычном школьном режиме. Чанёль договорился с психологом, что будет приходить после уроков к нему какое-то время, пока полностью не избавится от проблем в своей голове. Разговоры с ним были ему приятны, он каждый день узнавал что-то новое и был рад тому, что в кабинете До Кёнсу его не пичкали патриотизмом, не заставляли зачитывать наизусть директивы, не угрожали отсутствием будущего и публичным наказанием. Кабинет 207 стал для него своеобразным островком надежды, где он чувствовал себя расслабленно, мог спокойно улыбаться и шутить, хотя некоторые шутки сами собой выходили все еще шепотом, несмотря на то, что Кёнсу утверждал, что бояться нечего. Чанёль не знал, в чем конкретно было дело: в ауре психолога, который вел себя абсолютно спокойно и, казалось бы, ничто не могло привести его в состояние замешательства, или в самом кабинете, в котором было много книг и растений в горшках, создающих атмосферу некоего оазиса посреди холодной и мертвой земли. Чанёль был очень благодарен До Кёнсу. Почву его сознания не просто вспахивали, убирая мусор и сорняки, но и сажали в нее что-то новое и яркое. - Вы когда-нибудь делали оригами, Чанёль-щщи? - поинтересовался Кёнсу на пятый “сеанс”, достав из ящика стола стопку тонких, белых листов. - Да, но я умею немногое. - Сделайте то, что вам нравится больше всего, - сказал Кёнсу, положив перед учеником листы и, чтобы не смущать его, отошел к одному из своих растений в горшке. Прошла всего лишь какая-то пара минут, и он услышал шаги сзади себя. Чанёль протягивал ему ровный, аккуратный бумажный самолетик. - У вас совсем неплохо получилось! Почему именно самолетик? - Я бы хотел улететь куда-нибудь. Подальше, где меня никто не будет знать и диктовать, что делать. Где нет такого... режима. Кёнсу улыбнулся, забирая самолетик у него из рук: - Я могу оставить его себе? - Да, пожалуйста. - По правде говоря, меня действительно очень беспокоило ваше состояние, потому как у вас были проблемы дома. Но сейчас, я думаю, что дело не только в этом. По своей природе, вы - борец, справедливый, честный и очень открытый. Немногие ваши сверстники могут похвастаться тем же. Я понимаю, каково это - отличаться от других. - Я почти ничего о вас не знаю, До Кёнсу-щщи, - пожал плечами Чанёль, - и от этого не всегда понимаю, о чем вы. - Что ж, - Кёнсу вздохнул, снимая очки с переносицы и переводя взгляд, давая глазам отдохнуть, - полагаю, нам стоит прогуляться по городу на этих выходных. Он был безумно рад, что Чанёль не может чувствовать, как он пытается совладать с волной жара, прокатившейся по всему телу от выданной решимости.