Плата за желание.

Не люблю просыпаться рано утром. Еще больше не люблю, когда меня кто-то будит рано утром. Здесь нет окон, но я нутром чую, что солнце еще и не думало вставать. Стоп. Как нет окон? Я часто-часто моргаю, пытаясь как-то избавиться от наваждения, но нет же. Это был не сон, какая радость, черт возьми! В дверь стучат, а у меня из груди вырывается какой-то несчастный стон. Снаружи его принимают, видимо, за разрешение войти, и я натягиваю одеяло до подбородка, видя темноволосого гнома. Улыбаюсь ему вместо пожелания доброго утра, но весь мой внутренний мир морщится оттого, что это все же реальность, а не результат утренней бутылки шампанского, выпитой с сестрой. – Ты еще спишь! Давай поднимайся, скоро выходим, – и стоит, ждет. Хитрюга или просто дурачок? – Кили, я с удовольствием поднимусь, как только ты выйдешь за дверь. Все равно стоит и чего-то ждет, будто не понял, почему я его выставляю. Киваю в сторону стула, где висят вещи. Догадался, какой молодец. Интересно, может быть, если я спрячусь под кровать, они про меня забудут и мне не придется никуда идти? Хотя тогда я не вернусь домой. Да, кажется, мне нужно смириться с абсурдом, который происходит, и просто молча делать то, что скажут. Ну, в пределах разумного, конечно же. Откуда я знаю, что там в этих волосатых головах. А на улице прохладно. Как я и предполагала, едва рассвело. Холодное дуновение заставляет поежиться. Ну, а разве кто-то говорил, что будет легко? Зато теперь на чужие свадьбы я всенепременно буду брать с собой пуховик. К примеру. А лучше полный комплект зимней одежды. – Ты что делаешь?! – поворачиваюсь на возмущенный вопль, Кили с решительным видом снимает с плеч недовольного брата плащ. – Ты толстокожий, не замерзнешь, – ухмыляется темноволосый гном и подходит со своей добычей ко мне. Я стою и гляжу через его плечо на Фили, стараясь придать лицу извиняющееся выражение, пока Кили укутывает меня в тяжелую ткань. – Так-то лучше, – смотрит мне в лицо и широко улыбается. – Не переживай, он не сахарный, не растает. – Спасибо, – стараюсь улыбнуться, но на самом деле мне хочется провалиться сквозь землю. У него красивые глаза. Банально, в каждой второй книженции такое можно увидеть, но что я поделаю, если это правда. – Ну вы закончили? Или мы подождем, пока проснется хоббит? – у Фили хобби такое – картинно закатывать глаза? Это как марш-бросок. Даже самый тучный из них топает быстрее меня, спортсменки, между прочим. Да, моя спортивная карьера застопорилась на непройденном собеседовании в школьную чирлидерскую команду шесть лет назад. Но это меня не смущает, я все равно неплохо бегаю и прыгаю. И теперь только это меня и спасает. – Дори, да не хочу я жевать эту траву, что я, на козла похож, что ли? – возмущается гном со звездой из волос, идущий передо мной. – Нори, это же лечебный подорожникус максимус, он растет только в этих краях! Ты не представляешь, какими он обладает свойствами... – уговаривает его, видимо, тот самый Дори. – И слышать ничего не хочу! Траву жевать, додумался же! Нори ускоряет шаг, пытаясь сбежать от надоедливого сородича, и тот расстроенно качает головой, разглядывая широкие темно-зеленые листья. Иду немного быстрее, чтобы поравняться с ним, и заглядываю в добродушное лицо: – Давайте, я попробую. Ну конечно же, я снова сначала делаю, а потом думаю. Но мне стало так жалко этого Дори. А трава – дрянь. Похоже на гибрид щавеля с мятой. Мятный щавель. Улыбаюсь, силясь понять, как бы так отключить вкусовые рецепторы, а у самой глаза слезятся от вязкой гадости. Но гном просиял, и я заставляю себя дожевать этот подорожник и даже проглотить. – Ну как вам? Бодрит, не правда ли? – Мм... Да, действительно. Бодрит – не то слово. Я готова нестись со скоростью гепарда - покажите, где воды взять. А лучше кофе. И жвачку. Фу. Дори радостно рванул вперед, наверное, мой подвиг вдохновил его докопаться со своей травой до кого-нибудь еще. И я только теперь позволяю себе поплеваться, пока никто не видит. К сожалению, горьковатое послевкусие, напоминающее похмельную засуху, решило, видимо, поселиться в моем рту на месяц, не меньше. Спереди поворачивается Кили, протягивая мне флягу. А там что за дрянь? – Возьми, герой. – Герой? – недоумеваю. – Я лично боюсь пробовать все эти корешки, что подсовывает Дори. В детстве пару раз повелся, потом неделю мясо казалось укропом. Опасливо кошусь на флягу, но желание чем-нибудь перебить вкус мятного щавеля сильнее недоверия. Вода. Я и не думала, что вода может быть такой вкусной. *** Горячее питье обжигает язык и горло, на глазах выступают слезы, но я опустошаю деревянную кружку неприлично огромными глотками - во рту все еще стоит вкус мерзкой травки. Таверна выглядит совсем не так, как я себе представляла. Хотя, можно подумать, я когда-нибудь старалась представить себе таверну. В любом случае, здесь светло и чисто, никаких грязных кружек на столах, из кухни не тянет горелым, а вокруг сидят приличные... незнамо кто, я не смею уже предполагать, что это люди. Интересно, а здесь вообще есть люди? Волшебник же, наверное, человек. Хотя, какая мне, собственно, разница. Рядом со мной сидит Фили, дальше толстяк, не помню, как его зовут, а напротив - Кили и тот, которому вчера досталось дверью. Они чем-то похожи, у обоих волосы темные, и какое-то сходство в чертах лица проскальзывает. Должно быть, это и есть дядя братьев. – Пони готовы, можем ехать! - не заходя внутрь, низким басом объявляет бритоголовый, Двалин, если я не ошибаюсь. Так, я не поняла, пони? Нет, нет, никаких лошадей! Но гномы дружно отрывают свои мягкие места от скамеек и направляются к выходу, а мне не остается ничего другого, кроме как засеменить за ними, не прекращая жалких попыток подавить нарастающую панику. Стою перед серой лошадкой и стараюсь не трястись. Я с детства боюсь лошадей. Но ведь скажу об этом вслух – засмеют. Если я сделала правильные выводы - здесь езде верхом учатся раньше, чем чтению. Поэтому я неуверенно тяну руку к... что там у лошадей? Морда? Лицо? В общем, к тому, что у нее между глаз. И тут же отдергиваю, так и не дотронувшись. А гномы уже почти все забрались на своих пони. Я внимательно слежу за действиями Фили и понимаю, что никогда в жизни не сяду в седло. Эти движения выше моего понимания, к тому же, что я буду делать, если лошадь решит тронуться с места раньше, чем я усядусь сверху? Я слышала, что падения с них добром не заканчиваются. За спиной раздается тихое покашливание. Поворачиваюсь и снова хочу провалиться под землю - сейчас придется признаться, что я понятия не имею, что делать. – Позволишь помочь? – Кили улыбается, но не насмешливо, а как-то по-доброму, и я киваю, выдавливая смущенную улыбку: – Я просто ни разу... – Я понял, не волнуйся, в этом нет ничего сложного. Я придержу пони, а ты просовывай ногу в стремя и поднимайся. Только не задень круп, когда будешь перекидывать другую ногу, а то она может взбрыкнуть. У меня, наверное, глаза сейчас размером с блюдца. – Круп? Взбрыкнуть? – Не бойся, говорю. Давай, левую ногу вот сюда, в стремя, – хватает рукой эту штуку, похожую на велосипедную педаль на веревочке, и я вставляю ногу, как он говорит. – Теперь берись правой рукой за седло сзади, вон там. А левой спереди. И поднимайся, – я стараюсь делать все так, как говорит гном, одновременно унимая внутреннего ребенка, требующего рухнуть пятой точкой на землю и устроить капризную истерику с требованием кареты класса люкс. Надо же, а это, оказывается, не так уж и сложно. Еще миг – и я уже сижу верхом на скакуне, боязливо ерзая в попытках устроиться поудобнее. Кили кладет мне в руки поводья, которые я сжимаю до такой степени, что ногти больно впиваются в ладони, и поясняет: – Смотри, она умница девочка, будет спокойно себя вести, пойдет за ведущими. А чтобы остановиться - тяни легонько за поводья и все. Ничего сложного. Казалось бы, действительно, все предельно просто, но все же меня уже почти трясет от страха. – А если я упаду? – А если ты упадешь, – вмешивается Фили, – дальше поедешь с моим умником-братом. А, Кили? И растягивает губы в широченной улыбке, от чего косички на усах забавно болтаются, будто маленькие маятники. А Кили смотрит на него испепеляющим взглядом. Что происходит? *** Пони действительно ведет себя более чем спокойно, никаких глупых киношных ситуаций, вроде того, что он (или она, как там правильно?) с диким ржанием ни с того, ни с сего ломится в кусты или к какому-нибудь обрыву. Даже останавливается сам, когда тормозит тот, что перед нами, и это очень кстати, ибо то, что объяснял мне Кили про поводья, вылетело из моей дырявой головы еще в первые полчаса, когда я скрючилась на бедной животине в три погибели. А теперь, кажется, даже и почти уверенно сижу в седле. Правда руки сильно ноют, да и все тело, на самом деле, жутко ноет. С непривычки, наверное. Передо мной едут Фили с Кили и тихонько о чем-то перешептываются. Я не люблю подслушивать, но пейзажи слишком однообразны, и уши сами превращаются в локаторы, ловящие чужой разговор: – Что ты несешь?! – шипит темноволосый. – То, что вижу, – ухмыляется его брат, – у тебя сапоги в жизни так не блестели! Мама была бы довольна, в кои-то веки вычистил, как следует. – Ну почистил сапоги, и что тут такого? – А то, что ты в жизни их не чистил! – смеется почти в голос. – А теперь решил почистить. Грязные были, раздражали, – кажется, его раздражает и этот диалог. – Так ладно бы просто грязь протер этой узорной вышивкой. Так ведь еще и весь гуталин хоббита израсходовал! – Фили получает сильный толчок от брата, но хихикать не перестает. – Хочешь, я тебе секрет открою, братишка? Девчонки не ведутся на блестящие сапоги. Им цветочки и пряники подавай. – Фили!!! А Фили уже ржет, как тот конь. Я, забывая о своей фобии, чуть наклоняюсь влево, но все же крепко держусь за лошадиную гриву, упасть сейчас было бы слишком неловко. И действительно, вчера сапоги Кили были покрыты толстым слоем пыли и грязи, а сейчас, как новенькие. А у меня на лице отчего-то появляется совершенно идиотская улыбочка, и я выпрямляюсь, изучая ставшую вдруг чертовски интересной гриву своего пони. – Подождите! Подождите меня! – оборачиваюсь, за нашим караваном бежит раскрасневшийся лохматый Бэггинс. Подбегает к седовласому гному с весьма странной укладкой и протягивает смятую бумагу: – Я подписал! А вид довольный настолько, будто он только что не бежал от самого своего дома, а завтракал на вилле в Ницце круассаном и арабским кофе. Как же я хочу кофе. Пожилой гном цепляет на нос пенсне и пару минут внимательно изучает бумагу. – Вроде бы, все в порядке. – Тогда, может быть, мы поедем дальше, а не будем стоять здесь весь день? - недовольно вопрошает этот, которого я считаю дядей Кили. Привал прямо в лесу. Даже без палаток. Небольшая опушка и ниша в скале вместо крыши, а я-то еще собиралась требовать себе карету. Но я не в силах возмущаться, да и не стала бы в любом случае, а теперь особенно – я устала, как собака, все тело страшно ноет – еще бы, весь день провести, сидя верхом. И как отсюда слезть, я понятия не имею. Разве что только рухнуть мешком на землю. Поэтому я остаюсь на лошади, с самым несчастным видом глядя на гномов, преспокойненько слезающих со своих скакунов. И снова меня спасает Кили. Должна ему буду по гроб жизни. – Перекидывай ногу, только осторожно, и спрыгивай, я тебя поймаю, – протягивает сильные руки. Я ему верю, правда же, поймает. Поэтому делаю, как он сказал, и оказываюсь в дико приятных, почему-то, объятиях. Из которых тут же вырываюсь и, подавив желание бегать по полянке с глупым хихиканьем, опускаю взгляд в землю. – Спасибо, Кили. Я рвусь помочь толстяку приготовить ужин, но он вежливо отсылает меня куда подальше, ворча что-то о том, что повара из женщин никудышные. Как скажешь, я с удовольствием посижу вот здесь, на каком-то мешке. Ой, плащ! Вроде бы не холодно, нужно его вернуть. Выпутываюсь из шерсти, аккуратно сворачиваю и иду в сторону светловолосого гнома. – Фили... – А? Эмма? Что случилось? Протягиваю плащ и улыбаюсь: – Спасибо большое. Вот, держи. – Нет, оставь у себя. Кили все равно его завтра снова с меня снимет. А то и с дяди, – ухмыляется, довольный своими подколками, и пихает брата под бок. Тот, кажется, готов задушить Фили этим несчастным плащом. – Нет, правда, оставь у себя. Ночью будет холодно, замерзнешь еще. – А ты? – Не беспокойся, у меня есть запасной. Запасной плащ. А я, как полная дура, ношусь тут, желая быть героем и не оставить беднягу гнома без верхней одежды. Вот засранец! Хочется дать ему хороший подзатыльник, но моя дурацкая застенчивость блокирует все эмоции, натягивая на лицо неуверенную улыбку и я ухожу обратно к тому мешку, желая стать муравьем и спрятаться под него. Усаживаюсь поудобнее и слежу за мерными движениями толстяка, помешивающего кашу в большом котелке. Это действует на мой уставший с перепугу организм как гипноз - веки тяжелеют, и наваливается жуткая сонливость, а я не сопротивляюсь, в конце концов, хотели бы – уже б обидели...