Плата за желание.

Просыпаюсь среди ночи оттого, что забился нос. Вот Джесс всегда плевать – хоть она с ангиной, хоть с гайморитом, храпит себе спокойненько. А я не могу, меня малейший шорох может разбудить, а уж забитый нос и вовсе хуже атомной войны. Отчаянно шмыгаю, надеясь, что это быстро пройдет, и я смогу продолжить сон, но, оказывается, еще и ноги замерзли, причем жутко, до онемения. Теперь точно придется проснуться. Сажусь, все еще не оставляя попыток расшмыгать несчастный нос, вокруг почти все спят. А какой стоит храп! Странно, что я не проснулась раньше, наверное, слишком сильно устала. Я усаживаюсь поближе к догорающему костру в надежде согреть ноги и оглядываюсь. Хоббит медленно бродит по полянке, вид у него сонный и очень недовольный, видимо, не может уснуть. Чуть поодаль Гэндальф увлеченно пускает колечки дыма, попыхивая небольшой трубкой, еще дальше сидит тот седовласый гном, уставившись невидящим взглядом куда-то вдаль. У обрыва с таким же лицом стоит, словно статуя, дядя Кили и Фили. Сами же парни, все-таки мне удобнее считать их парнями, сравнивая с седыми мужчинами, сидят рядом, заговорщически перешептываясь. Ладно, заснуть теперь нормально все равно не получится, надо хотя бы проснуться по-человечески. Какая ирония – нужно сделать что-то по-человечески, будучи единственным человеком, полагаю, на несколько километров вокруг. Ой, ну что за чушь у меня в голове. – Орки? – Бэггинс, оказывается уже подошел достаточно близко, стоит теперь с крайне перепуганным видом. А я в своем духе, пропустила начало его разговора с братьями. – Они самые. Засыпаешь и, кажется, все в порядке. А утром, если проснешься – только кровища и кишки повсюду, – с самым обыденным выражением лица, увлеченно поглощая кусок хлеба, подытоживает Кили. А Фили рядом покатывается со смеху. – Думаете, это смешно? – не поворачиваясь, рычит дуболобая статуя со своего отшиба. – Думаете, ночные набеги орков – это шутка?! Поворачивается, сверкая темно-синими глазами из-под густых бровей. Что-то в нем есть такое... Не пойму. Он смотрит на племянников негодующе с минуту, будто хочет отругать их, как нашкодивших детей, но только тяжело вздыхает и отворачивается обратно. – Вы ничего не знаете о жизни, – уже тише, как-то даже печально, но в то же время с какой-то другой эмоцией, будто он и жалеет и радуется одновременно тому, что они ничего, как он сказал, не знают. – Извини, Торин... – растерянно бормочет Фили. Торин. Вот как его зовут. Наверное, когда он был моложе, у него были толпы поклонниц. Хотя седые прядки среди черных волос придают ему некий шарм. Но меня никогда не тянуло на пожилых. Интересно, сколько ему лет? Сорок? Или больше? Хм... Ой, ну какая мне разница, сколько лет какому-то угрюмому созданию, существование которого я вообще полжизни отрицала. Мне приходится слегка тряхнуть головой, чтобы выбить из нее эти странные мысли, и я прислушиваюсь к негромкому, слегка скрипящему по-стариковски, голосу седовласого гнома. А он рассказывает о какой-то войне, кажется. Орки, Мория, что это все такое? Рассказывает о каком-то страшном Азоге, видимо, это местный злодей. И о том, как он убил деда Торина. Совершенно спокойно, даже чуть печально повествует о том, как гномьему королю отрубили голову. Какая-то помесь абсурдной сказки со средневековьем, до этого я только в книжках про короля Артура читала, как кого-то обезглавливали. И дальше, как Торин защищался только дубовой ветвью. Той самой, что лежит сейчас вон там, с другой стороны от костра, рядом с его мешком? Невозможно. Даже с моими скудными познаниями об оружии я все же могу представить, что должна была булава сделать с этим суком. Я облокачиваюсь обо что-то сзади, чувствуя, как меня снова окутывает легкая дремота, и сосредоточиться на рассказе становится все сложнее. *** Просыпаться среди ночи, а потом засыпать еще на пару часов еще хуже, как я считаю, чем просто просыпаться рано утром. Теперь я весь день буду чувствовать себя мешком с разбитым фарфором. Не представляю, как это должно выглядеть, но именно так оно и есть. И даже горячий чай, наспех сваренный кем-то из гномов в котелке, не спасает. Мне поможет только огромная чашка крепкого кофе. А до той поры я так и буду тряпочной куклой, еле волочащей ноги и спотыкающейся на каждом шагу. Еще и угораздило наступить случайно на ногу этому Торину. Интересно, он когда-нибудь улыбается? Нарычал на меня опять на своем непонятном ломаном языке, звучит это поистине угрожающе. Я стою возле своего серого пони, силясь вспомнить, что делала вчера, чтобы забраться на него. Кили занят запихиванием снеди по мешкам, да и просить его снова о помощи было бы жутко неудобно. Не вечно ж ему со мной нянчиться. А стремя хватает сильная рука с удивительно аккуратными и чистыми ногтями. – Давай, забирайся, я подержу, – Фили улыбается во все тридцать два зуба. У гномов же их столько же, сколько у людей? Или как у акул? Да что ж такое-то с головой происходит? С помощью смешливого гнома усаживаюсь верхом, в какой уже раз натягивая смущенную улыбку и тихонько выдавливая благодарность. Да, у него хобби глаза закатывать, а у меня – быть стесняшкой. И кто б знал, какой у меня богатый внутренний мир. А я, тем временем, все увереннее чувствую себя в седле, и теперь хорошему настроению мешают только сгущающиеся тучи над головой. Здесь и так слишком густая листва, через нее еле-еле пробивались солнечные лучи, я таких лесов в жизни не видела. Совсем не то, что дома – три выжженные травинки на много миль вокруг. Теперь и вовсе кажется, что утро сразу перетекло в сумерки, забыв о том, что нужен еще день. Вот и первые капельки. Я люблю дождь, а вот мой организм не очень – это как аллергия, причем совершенно отвратительная, наступив в первую же лужу, я начинаю чихать так, что все внутренности выполняют цирковые номера, рискуя поменять местами легкие с почками. Его Величество угрюмая статуя вслух размышляет о том, что было бы неплохо где-нибудь переждать дождь, вот только где? Кто-то из гномов отправляется вперед, на поиски укрытия, а остальные, в том числе и я, движемся дальше гораздо медленнее. Мне нравится, как они все делают. Минимум слов, минимум каких-то обсуждений, и так все понятно. Один большой слаженный механизм. Кили снова норовит поймать меня с пони, но я вежливо отказываюсь, объясняя это тем, что мне еще наверняка не один десяток раз придется слезать с лошади, и не вечно ж Кили меня снимать с нее. Тот соглашается, но все равно стоит рядом, весь напряженный, кажется, будто готов в любой момент меня поймать. К счастью, его готовность не понадобилась, я вполне удачно спрыгнула на землю, а о подвернутой ноге ему знать не обязательно. Жду, пока он отойдет, и, как могу, быстро хромаю к ближайшему месту, куда можно усесться. Завтра уже пройдет, а сегодня переживу. Мне не впервой ноги подворачивать, ничего страшного в этом нет – перелом гораздо хуже. Хотя откуда мне знать, я никогда ни одну кость не ломала. В любом случае, у меня есть стойкое ощущение того, что перелом еще менее приятен, чем растянутая мышца. А еще я понимаю, что вчера ничего не ела, и теперь под ложечкой гаденько посасывает. Костер гномы не разводят – вокруг слишком мокро. Я замечаю, как разрезает на равные куски хлеб, сыр и ветчину гном в шапке-ушанке. Мм, сэндвичи, как же это замечательно. К этому бы еще несколько листиков салата и помидорку – было бы просто волшебно. – Давай, я помогу? – он не бурчит, как толстяк, а с радостью протягивает мне еще один огромный нож, даже больше, чем тот, которым орудует сам. Вообще бесстрашный, что ли? А если я маньячка и только и жду того, чтобы достать что-нибудь колюще-режущее? Ну да ладно, от ветчины исходит такой аромат, что я скорее утоплю всех слюнями, чем зарежу. Пытаюсь представить, что может быть вкуснее бутерброда и чая, и не могу. А я еще считала себя придирчивым гурманом. Ну, хоть чем-то можно гордиться – я быстро подстраиваюсь под обстоятельства. Гномы с громким чавканьем поглощают свои порции, и только Дори ходит по полянке под дождем, то и дело нагибаясь и собирая какие-то веточки и травки. В голове уже прокручиваются варианты вежливого отказа от дегустации целебных корешков, а перед глазами возникает рука с пряником. Я аж подпрыгиваю от неожиданности, а из-за моей спины во всей красе появляется кареглазый гном. – Это... К чаю. Сует мне несчастный пряник в руку и тут же улепетывает подальше, на другой конец полянки, горбясь под насмешливым взглядом брата. Девчонкам нравятся пряники. Мда уж. Но пряник действительно вкусный, с повидлом внутри, кажется, брусничным. И отчего-то мне очень приятно, даже приятнее, чем было у него в руках. *** Дождь заканчивается, и уже потихоньку темнеет. Но мы не остаемся на той полянке, нужно выбраться туда, где сухо. По крайней мере, я надеюсь, что именно поэтому мы движемся дальше. Я еду рядом с толстяком Бомбуром и гномом в ушанке, они обсуждают способы приготовления рыбы. Бомбур утверждает, что ее лучше запечь, а второй, что сварить. Не могу не влезть – жареная рыба всегда вызывала у меня приступы нездорового восторга. – Еще вкуснее, если обвалять в муке и зажарить. А потом лимоном сбрызнуть, вкуснятина! Смотрят на меня так, будто я обругала матом что-то святое. Так, поняла, лучше помолчу. Чувствую, как щеки начинают отчаянно краснеть. – Извините, я не хотела мешать, – бормочу тихонько и чуть притормаживаю пони, чтобы оказаться сзади, причем как можно дальше. Но слышу, как теперь они включили в спор и жареную рыбу. Какие странные. Уже стемнело, но мы все еще едем. А я уже чувствую себя еще более разбитой, чем с утра. Засыпаю прямо на лошади. А ведь как жили средневековые рыцари? Так и спали, в пути – верхом. Но я не рыцарь, мне, пожалуйста, хотя бы на земле. О да, всего два дня пути, а я уже готова спать на земле. А ведь еще вчера хотела что-то там люкс. Говорю же – я сама как тот волшебник, не удивлюсь, если смогу спать посреди океана. Перед нами появляются какие-то развалинки, похоже, совсем недавно бывшие чем-то вроде фермы. Полуразрушенные загоны, домик. Забыв о покалеченной ноге, смело спрыгиваю с лошади, не дождавшись, пока кто-нибудь предложит помощь, и тут же жалею об этом, заваливаясь на бок и жалобно скуля. Ко мне подскакивают сразу три гнома, ругая и жалея одновременно, поднимают и тащат куда-то, а я ловлю недовольный взгляд темно-синих глаз. Смотрит так, как будто я это специально. Ну да, наверное, так это и выглядит. Да и плевать мне, вообще, как он там смотрит, у меня нога болит! Кто-то разводит костер, я тянусь помогать, но меня усаживает обратно Дори, требуя закатать штанину. – Зачем? – Девочка моя, растяжение – это очень неприятная штука! Тем более в дороге. Тебе это будет мешать, нужно посмотреть и сделать компресс, – заявляет с наиумнейшим видом профессора. – Но это правда ни к чему! На мне все заживает, как на собаке! Но он смотрит так строго, что мне все же приходится подвернуть брюки и вытянуть несчастную ногу в его удивительно маленькие, по сравнению с другими гномами, ладони. Осторожно щупает ступню, спрашивая каждые пять секунд "больно-небольно", я неопределенно киваю, после чего он хмыкает и, наказывая сидеть, не рыпаясь, отходит к своему мешку. Роется в нем, позвякивая какими-то стекляшками, и возвращается ко мне с баночкой, наполненной чем-то ядовито зеленого цвета и чистой тряпочкой. Вонь из баночки идет такая, что у меня слезятся глаза, но я мужественно терплю, пока Дори мажет мне этой гадостью ногу и перевязывает. – Старайся не вставать без лишней надобности. – Угу. Спасибо, Дори. Улыбается и снова уходит к своему мешку, роется в нем и бормочет что-то, похожее на подорожникус и прочие странности. А передо мной появляется хоббит, протягивая миску с каким-то жутким на вид варевом, от которого валит пар. Благодарю, забираю миску и ложку из его рук и минуты три разглядываю этот... ужин. Оно густое, коричневого цвета и выглядит, если честно, совершенно отвратно. Но я же герой. После мятного щавеля меня не должно пугать то, что едят все. Мда, за ту самую рыбку можно было бы и душу сейчас продать. Наверное, надо подождать немного, пока остынет. Хотя, черт его знает, вдруг остывшее это есть нельзя будет. Если сейчас можно. Погружаю ложку в похлебку, пусть это так называется, и разглядываю свою забинтованную ногу. Поправляю штанину, скрывая это пахучее безобразие и перевожу взгляд на гномов. Улыбаюсь, чуть поджимая губы, когда встречаюсь взглядом с кем-то из них, и тут же принимаюсь изучать муравья, крадущегося к моей миске. Позволяю насекомому добраться до нее, постоять несколько секунд в размышлениях, как бы забраться внутрь, и безжалостно опускаю на него подошву своей наполовину расклеившейся уже тапочки. Нужно было слушать Джесс и покупать фирменные туфли, они бы не развалились, наверное. Но когда я захожу в бутики, меня начинает преследовать гигантская желтая жаба, и при взгляде на ценники в этих самых бутиках, на шее смыкаются липкие лапки. Наверное, уже остыло. Я поднимаю миску с земли и еле сдерживаю истеричный смех. Остыло. Даже застыло. Ложку теперь не вытащить. Тяну ее изо всех сил, но она не поддается. Краем уха слышу, как у котелка хоббит получает инструкции – отнести что-то там парням. Зажимаю миску коленями и тяну несчастную ложку уже обеими руками. Ни в какую. Ну же, я же Геракл. О, пошла потихоньку. Миска летит на землю, а я слежу за красивейшим полетом ложки. Как в замедленной съемке она летит через всю полянку, через костер, ой нет, остановись! И да, лучше и придумать нельзя. Прямо по несчастной голове, только теперь с другой стороны, перепачкав черную с проседью шевелюру. Торин медленно поворачивается и наклоняется, поднимая ложку с земли. А потом прямо на меня падает его испепеляющий взгляд, и я понимаю, что все мои страхи до этого были цветочками, когда смотрю на его скривившееся от гнева лицо. Ой-ей-ей, что сейчас будет...