Плата за желание.

Вот это вообще некстати. Да и обо что я умудрилась споткнуться?! Там же дерево, гладкое дерево, из которого здесь все улицы сделаны! И все же моя нога посчитала, что споткнуться есть обо что, и теперь я распростерлась на этом самом гладком дереве. Торин несется вперед, он даже не слышал моего взвизга. Или делает вид, что не слышал. Да и пошел он, гордый какой, как будто если он повернется и поможет мне подняться, у него зад треснет. Поднимаюсь на ноги, но безуспешно, одна из них страшно болит и сопротивляется весу моего тела, поэтому я падаю обратно. И не вскрикну, пусть себе бежит. Сажусь поудобнее, так, чтобы можно было посмотреть, что там случилось с ногой, и, собственно, смотрю. Вроде бы все нормально, нет? Кости не торчат, крови нет. Наверное, просто потянула. В детстве я очень любила, упав, орать, что я что-то сломала. А отец, смеясь, убеждал меня, что если бы я действительно сломала кость, я бы орала нечленораздельным матом, а не пищала что-то там о сломанном пальце. А ногу чуть выше щиколотки осторожно обхватывает большая ладонь и медленно вытягивает вперед, к гномьему королю. Больно очень, но вместо этого я пытаюсь понять, почему у гнома такие ухоженные руки. – Больно? – спрашивает, не отрывая взгляда от моей ступни. – Немного, – выдавливаю сквозь зубы. – Не ври. Ты даже встать не можешь, – брови хмурит. Беспокоится? Ни к чему. Что я и пытаюсь доказать, оставив его реплику без ответа. Вместо него я снова предпринимаю отчаянную попытку встать на одну ногу так, чтобы казалось, что я встаю на обе. Это сложно, но я герой, я все могу. Да, все, кроме этого. Он хватает меня за талию, не позволяя снова рухнуть, и несколько секунд пристально смотрит в глаза, приоткрыв рот, будто хочет что-то сказать. Я вопросительно приподнимаю бровь, готовая уже сама поинтересоваться, в чем дело, но он вдруг легко мотает головой, отчего прядка черных волос падает мне на плечо, и поднимает меня на руки. – Я надеюсь, ты не против? Это только потому, что сама ты не дойдешь. – Пойдем уже, – делаю вид, что против, но внутри все почему-то прямо-таки пищит от восторга. Особенно этому "внутри" нравится та самая прядка жестких волос, легонько царапающая плечо. *** Бильбо притащил Балина, Балин притащил Дори, а тот принялся всячески шевелить мою ногу и каждые две секунды спрашивать больно или нет. Торин молча притащил меня сюда и унесся в неизвестном направлении, бросив сонному Бильбо, что "у нее нога, посмотри". Какой заботливый, с ума можно сойти. – Дори, да не больно мне, все уже прошло, я просто упала и потянула мышцу, жить буду, обещаю! – недовольно заявляю, выдергивая многострадальную конечность из цепких ручонок гнома. – И вот это вот лучше убери, а то я задохнусь, – киваю на баночку, которую он поставил рядом. Воняет от нее правда жутко. Да, что-то я грубовата. Ладно, потом извинюсь, мне вообще надо сейчас в другое место. Раз уж Торин пренебрег просьбой Кили последить за мной (как за младенцем, честное слово), то я тем более могу сбежать отсюда. Поэтому я жду, пока Дори отвернется и, быстро натянув свой ботинок, выскакиваю за дверь. Почти на ходу завязываю шнурок, это, кстати, довольно сложно, но у меня времени нет, чтобы останавливаться. Куда они пошли? Где могут быть-то... Ума не приложу. И брожу по улицам в надежде, что на меня упадет знак свыше. И не надоело же. А знак падает довольно быстро, за одной из дверей слышится знакомый рык. Я, пригнувшись, подхожу к этой самой двери и совершенно беззастенчиво принимаюсь подслушивать. В конце концов - говорят обо мне, имею право знать. –...девчонка!!! Я уже молчу о том, что она молода, что она совершенно ничего не умеет, кроме как быть милой и обходительной, ах, да! Совсем забыл, она отличная стряпуха! Кили, ты не понимаешь, что несешь! Если уж тебе плевать на то, что скажут о тебе другие, плевать на то, что скажет твоя мать, подумай о том, что там она попросту погибнет!!! И её даже не дракон убьет, она просто споткнется, упадет и расшибет себе голову! – Дядя, ты не понимаешь, не слышишь меня!!! Я же говорю тебе, я видел... – Видел морок, который навеяла тебе какая-то старуха-колдунья! И отчего-то безоговорочно в это веришь! Что она могла тебе показать?! Что девчонка... – У неё есть имя!!! Эмма!!! Её зовут ЭММА! Откуда в тебе столько ненависти, я не могу понять! А я не могу понять, когда Кили научился рычать страшнее своего дяди. – Ненависти? – неожиданно тихим голосом переспрашивает Торин, таким тихим, что мне хочется прислонить к двери оба уха, чтобы ничего не пропустить. – Ты думаешь, я ненавижу её, мальчик мой? – Я так не думаю, – Кили тоже не кричит больше, шипит, – я это вижу. Я знаю это. Но она пойдет с нами. Потому что иначе погибнет здесь. Там я смогу спасти её. От чего угодно. А здесь она будет одна. И умрёт. Я видел это, Торин. Она идёт с нами. И после станет моей женой. И ты ничего с этим не поделаешь. Если тебе не повезло с твоей женой, это не значит, что нужно оберегать меня от этого. Я не ребёнок, давно уже. И тем более, не твой ребёнок. Оох, сдается мне, зря он это. Пытаясь переварить новости, я умудряюсь не услышать приближающиеся за дверью шаги, и отпрыгиваю от неё в самый последний момент. Спрятаться времени не остается, и лучше всего, наверное, сделать вид, будто я только что подошла. Но Кили выходит из дома, и по его глазам я понимаю, что моё лицо выдает, как давно я здесь стою. Он молча проходит мимо меня, останавливается на секунду: – Эмма. Пойдём. И я иду. Не знаю зачем, потому что глядя в лицо Торина, появившегося в дверном проёме, мне хочется остаться. Надо с этим завязывать. Никаких больше Торинов. Вот Кили, жених, муж, кто он там, на нём и нужно сосредоточиться. Поэтому я догоняю его, осторожно беру за руку и успокаиваюсь, увидев, как морщинки на его лбу разглаживаются, а губы чуть изгибаются. И в последний раз позволяю себе оглянуться, как будто последний раз... не знаю, как это назвать. Последняя слабость. *** Кто б еще заставил не думать. Мы втроем сидим у камина: Фили развалился на кушетке в сидяче-лежачем положении, Кили занял большое мягкое кресло, а я устроилась поближе к огню, оперевшись спиной о его ноги. Гномы обсуждают что-то, перечисляют, все ли собрали, оказывается, мы выдвигаемся уже завтра. А я смотрю в огонь и думаю о том, о чем сама себе думать запретила. Как же просто было в детстве. Дал тебе мальчик пряник, ты его в щечку чмокнешь, и всё, все довольны. А тут... Замуж выйди, да еще и думай, что со вторым пряником делать. Его ведь еще даже не выдали. Что делать, что делать? Забыть, как страшный сон, как всю эту лабуду с желаниями и прочей мистикой, и сидеть себе, довольничать, на попе ровно. Бездействие – мой лучший друг, так? Именно. Замечаю, что Фили в комнате уже нет, только когда губы Кили касаются моей шеи. – Пора спать, нас ждет ранний подъем. Отвечаю недовольным стоном. – Давай, давай. Я всё сказал. Поднимается, поднимает меня и осторожно целует в щёку. Нежно так еще, чуть ли не слюняво. – Я люблю тебя. И надо бы выдавить, что я его тоже, но я не умею. И пытаться не буду, вместо этого осторожно и быстро целую его в губы, и уже на ходу бросаю: – Спокойной ночи. Снова сны. Это довольно странное ощущение – видеть сон и понимать при этом, что это именно сон. Только сегодня это не картинки, а отрывки, будто странное видео. Как Торин поднимает меня на руки, потом, вдруг, как Кили смущенно тянет мне пряник. И снова Торин, опять Кили, и так еще раз сто, наверное. Всё, что было, прокручивается в моём уставшем мозгу, но я не понимаю зачем. Снова проделки тех темных сил, или как их там? Но я же выбрала. Я с Кили, я так решила, разве нет? Зачем это все... Не понимаю. Открываю глаза от жуткого грохота и еще с полминуты пытаюсь сообразить, что же так шумит, прежде чем понимаю – это стучат в дверь. Заворачиваюсь в простыню поплотнее: – Чего? – о да, за окном еще почти темно, имею полное право быть сонной, злой, и даже откусить кому-нибудь голову. Например, вот эту рыжую, просунувшуюся в спальню. – Подъем. Через полчаса жду тебя на улице. – И тебе доброго утра, Фили, – это я говорю уже в воздух, потому что голова испарилась, не желая, видимо, быть откушенной. Умыться водой, натянуть одежду, причесать волосы, ничего не перепутать, и вроде бы я готова. Полчаса прошло, нет? Пожимаю плечами сама себе и спускаюсь по лестнице вниз. Фили ждет не на улице, как обещал, а меряет шагами коридор. – О, ты быстро. Пойдем, там все уже готовы. Снова холодное утро, снова молчаливый Торин и весело подкалывающие друг друга братья. Как в первый день этого странного похода. Будто ничего и не изменилось – Глоин все так же не умолкает, рассказывая о сыне, Дори все так же старательно пытается напичкать кого-нибудь своей травой. Гэндальфу бы предложил, только вот Гэндальфа нет. Ну да, я и Гэндальф – вот отличия от того дня. Старика нет, а я... Как будто не я. Чувствую себя кем-то совсем другим, кто должен быть не здесь. Может быть, так выглядит шизофрения? Или раздвоение личности какое-нибудь, что там ещё, не знаю. Ах да, еще одно отличие в том, что мы не на лошадях и даже не пешком. Интересно, мне дадут вёсла, если я попрошу? Всегда хотела научиться грести. Ой, да ну нет, лучше я просто вот аккуратненько пристрою щёку на плече Кили и ещё немного подремлю. Не знаю, как долго мне удалось подремать, тем более, что я бессовестно заснула, но спала я, видимо, долго, потому что Эсгарота нигде не видно, зато гномы уже припарковали лодки, или что там делают с лодками, и Кили легонько меня толкает, шёпотом уговаривая проснуться. Я ловлю недовольный взгляд Торина и неохотно вылезаю из судёнышка. Здесь нас ждут несколько человек и пони, а еще куча мешков с едой и прочей необходимостью. Ну, это я так надеюсь. А то вдруг там одни камни. Ха-ха, я – остряк-самоучка. Голова болит от недосыпа, глаза закрываются, и настроение паршивое. А гномы всё веселятся. Нет, они нормальные? Мы идем чёрт знает куда, там огромный ящер, только нас и ждущий, чтобы сожрать, а они радуются. Замечательные люди. Тьфу ты, гномы. *** Везти нас в гору пони категорически отказались, поэтому приходится идти пешком, а этих нервных зверюшек тащить за собой. Солнце уже почти село, и с каждым шагом тает моя надежда на привал. По всей видимости, мы будем идти, пока не дойдем до логова дракона, чтобы там подохнуть от усталости. Но, о, счастье! Кажется, где-то впереди прозвучало заветное слово "привал". Мы располагаемся на небольшом плато, кто-то начинает возиться с костром, с едой, еще с чем-то, но сегодня я плохая и не буду ничего делать. Так что просто плюхаюсь на землю, прислоняясь к скале, и закрываю глаза. Я заслужила поспать – весь день не ныла, и никто из-за меня не ругался. Во втором, конечно, нет моей заслуги, но всё же. Когда я открываю глаза, вокруг уже темно. Фили с Кили настороженно шепчутся, уставившись в темные кусты чуть поодаль, Торин и Двалин смотрят туда же. – Пойдемте, мальчики, поймаем эту белку, – Двалин поднимается с места, хватает свой топор и удаляется в темноту, мальчики за ним. Герои, белку втроем ловить. – Что случилось? – сонно интересуюсь у Торина. Он единственный остался, кто не спит. Черт, зачем заговорила. – Банальная предосторожность. Подозрительный шорох, вот и всё. Обычное дело, – как-то странно он говорит. – Будешь? – протягивает мне внушительных размеров флягу. Ну, теперь всё понятно с его речью. И кто меня остановит? Никто не остановит. Опять меня спаивают. Пожимаю плечами: – Давай. Что там? – Спиртное. Попробуй, тебе понравится. Ишь, какой загадочный. Отрава, не иначе. Пробую осторожно, делаю крохотный глоточек – во рту остается приятный горьковатый привкус, а в груди тут же разливается тепло. Похоже на коньяк, причем хороший, только не совсем. Может быть, какая-то настойка на коньяке... – Ты же слышала, да? – Что слышала? – Ну, вот это всё... Вчера. Когда Кили сказал, что я тебя ненавижу. Почему он избегает моего взгляда? Я передвигаюсь поближе к нему, делая вид, что на самом деле двигаюсь к костру. Протягиваю ему флягу. – Ну слышала, и что? Он молчит и флягу не берёт. Я снова пожимаю плечами и делаю еще один глоток, уже уверенней. Шоколадку бы... – Торин, ты хочешь поговорить о твоей ненависти ко мне, что ли? – Нет никакой ненависти! Нет, понимаешь? Лучше бы ненависть... Вот тут меня дёргает сделать этот опасный жест – положить ладонь ему на плечо. Но – надо же! Он не убивает меня. Пока что. – Торин, я прекрасно знаю, что ты не ненавидишь меня. И давай не будем об этом, хорошо? – а настойка неплоха. Сколько глотков я сделала – пять? Шесть? А голова уже плывёт... – Как скажете, юная принцесса. Ого, да он же улыбается! Вот пьянь! – Да ну, какая из меня принцесса. Хотя, признаться честно, это здорово. Все девочки, ну, в моём мире, мечтают о принце, мечтают быть принцессой, и все такое. Вроде как, это здорово. – Это так. Балы, приёмы, мне и самому нравилось быть принцем, когда мой отец был королём. Радости те же, а обязанностей... Выйти, поклониться, произнести красивую фразу – вот и все обязанности, – забирает у меня флягу, делает большой глоток, возвращает и смахивает с лица пушинку. – Королём быть сложнее. Слишком много этих самых обязанностей. Тут уже не попляшешь в своё удовольствие, надо рассчитывать, что о тебе скажут, что подумают, если сделаешь так или вот так. А если сделаешь не так... – Тебе не по душе быть королём? – еще один глоток. Какая хорошая штука, так язык развязывает! – Это не может нравиться или не нравиться. Это просто есть, и ничего с этим не поделать, понимаешь? – Понимаю, – и вот здесь надо важно так кивнуть. Почувствовать, что язык совсем развязался и ляпнуть: – Королевой, наверное, тоже сложно быть... Он дёргается, будто я не глупость сморозила, а током его ударила. – Торин, извини. – За что ты извиняешься? – теперь гномий король смотрит мне прямо в глаза, но лучше бы он продолжал изучать редкие травинки у себя под ногами. – Я... я... Я молчу. Я ничего не знаю, я ничего не говорила. – Кто тебе рассказал? – а теперь смотрит вдаль. – Балин? – Ты только... Не ругай его. Пожалуйста. Жуткое молчание длится минут десять, наверное. Хочется что-то сказать, чтобы разрядить обстановку, но я боюсь сморозить еще одну глупость, поэтому лучше буду сидеть тихо. Но он, кажется, даже не сердится. – Я любил её. Больше всего на свете, больше всего золота мира. А она... Я никогда не говорил, что она предательница. Так считают все, но не я. Ведь это я довёл её до такого... состояния. Я заставил её сделать то, что она сделала. Она была добра, мила, весела. Умна и красива. Истинная леди, лучшей королевы мой народ не мог желать. Но рядом со мной она начала гаснуть. Уж такой я есть. Угрюмый, вечно всем недовольный, я же и сам это понимаю, я не дурак, – он говорит будто не со мной, он говорит просто потому что ему надо сказать. И я молчу, отдавая и забирая флягу, когда он хочет сделать глоток, и старательно делаю вид, что я глухая. Пусть говорит, вдруг ему легче станет. – Она стала моим отражением. Сначала. Я кричал на неё, иногда бил. Но всегда извинялся, всегда умолял простить меня, пока не видел, что она действительно меня прощает. И она прощала. Потом начала кричать в ответ. Что ей надоело терпеть такое отношение, надоело быть... как же она говорила? А, что ей надоело быть куклой, или чем там... Я уже даже и не помню, что она говорила. Раньше помнил, каждое слово. Потом и драться со мной пыталась. Своими маленькими кулачками в грудь лупила, вот сюда, – показывает, куда именно, и грустно улыбается. – А потом она понесла. Первенца, мы ждали сына. Она изменилась, стала такой, как раньше. Но мальчик родился мёртвым. И она сломалась. Она стала еще хуже, чем была до того. Она начала кричать на меня сама. Начала кричать на слуг, на стражу, на всех, кого видела. Народ боялся её, прятался. Потом она перестала выходить из замка, только по ночам изредка выбиралась, как орк, – он морщится при этом сравнении. – Она страшно исхудала, побледнела. Она уже не была моей королевой. То была лишь тень от неё. И снова молчание, недолгое, Торин делает сразу несколько больших глотков, оставляя немного пойла на дне, которое я допиваю меленькими глоточками, и продолжает: – Мы возвращались домой, навещали её родичей. Караван был небольшой, никаких сюрпризов или опасностей не ожидалось. Но сюрпризы на то и есть сюрпризы, чтобы их не ждали. Это были орки. Больше, чем нас, раза в три. Они бы положили нас, тем более, что там был сын Азога – Больг. Половина наших полегла. И все бы умерли, если бы она не вышла из шатра, где я велел ей прятаться. Вышла и заорала не своим голосом, отвлекая всё внимание на себя, что ей все это осточертело, что она хочет уйти с ними, что ненавидит гномов, и даже умоляла забрать её с собой. Набег и был совершён с целью похитить её – Азог много раз пытался это сделать. И понятно, о её красоте ходили чуть ли не легенды. Я потерял её. Как только она вызвалась уйти с ними, сражение прекратилось, оркам незачем было нас добивать, им нужно было увести её, пока не передумала, а я был... растерян. Слишком растерян, чтобы хоть что-то сделать. Может быть, оно и к лучшему, я не знаю. Она не любила меня уже, а с ними захотела пойти сама... Он и сейчас растерян. Он винит себя во всем. И мне, может быть, и хочется сказать что-то ободряющее, или просто доброе, но если я открою рот, то получится "албраопортывр", потому что слишком хороша была настойка. Мда. И единственное, что мне остается, это придвинуться еще ближе к Торину, уронить голову на его плечо и надеяться, что я не буду храпеть. Ой, Кили это не понравится... Надо бы подняться и уйти на своё спальное место, да только тело уже не слушается. А теперь еще и сильная рука обняла и крепко держит это самое тело. Я попала... Наверное. Ладно, утром придумаю, как оправдаться... Если голова не лопнет.