Плата за желание.

Четыре дня пролетают слишком быстро. Я как на поводке всюду ношусь за Кили, он удивленно глядит на моё обеспокоенное лицо, когда спотыкается на лестнице, и я ловлю тяжеленную бочку, которую он уронил, чтобы она его не покалечила. Глупо, конечно, и теперь у меня очень сильно болит спина, но зато он цел и невредим. Пока что. Это даже хуже любой паранойи. Во дворце шумно, даже местами весело: всюду пение женщин, детские крики, громкие голоса мужчин, здесь всё кипит. Совсем как у меня внутри. Я начинаю сходить с ума – во сне я то и дело вижу то, чего так боюсь – каждого из гномов, по очереди, только не такими, как сейчас, без этого азарта в глазах, без угрюмых улыбок, безжизненными. Это страшно, очень. Нужно на воздух, но я боюсь отходить от Кили, сегодня я даже не спала, сегодня последний день. Гэндальф говорит, что армия орков уже совсем близко. Понятия не имею, откуда он знает, но у меня нет оснований не верить ему, ведь так? – Эмма, да что с тобой такое? Ты как заколдованная ходишь всё это время, – улыбается мой кареглазый. – Всё в порядке, я просто... просто не выспалась. Пожимает плечами и идёт дальше. Да, нужно оторваться ненадолго и выбраться на воздух. Выхожу за ворота, они уже восстановлены и еще открыты. Снаружи уже только мужчины: эльфы, люди, гномы, сильные, в доспехах, они не могут не победить. Хотя мне-то откуда знать, я о таком только в книжках по истории читала, и то невнимательно. А выходит, зря, надо было усерднее заниматься этим предметом в школе, глядишь, и понимала бы, зачем вот эти выстраиваются так, а эти – вот так. Далеко от врат не отхожу, чтобы не мешаться и не путаться под ногами, но вдруг среди людей чуть поодаль мелькает до боли знакомый цветастый платок. Нет, нет, её не может здесь быть. Её вообще не существует, она всего лишь какая-то мистическая дрянь. Тем не менее, я вопреки здравому смыслу на всех парах несусь туда, к людям. Они смотрят на меня удивленно, когда я ношусь вокруг них в поисках своей галлюцинации, кто-то спрашивает, всё ли в порядке, а я поднимаю на него глаза и перепугано выдавливаю: – Здесь была женщина? Немолодая, с ярким платком на голове? Она была здесь? Я видела её! – Девочка, – отвечает пожилой мужчина, – все женщины во дворце гномов. Здесь их нет, только ты. Шла бы ты туда, – машет рукой в сторону горы. Я оборачиваюсь и расстроенно киваю: – Да, да... Я пойду, извините. Показалось, наверное... И уже уходя слышу: – Кого это она ищет? – Понятия не имею. Может быть, мать? Или сестру? – Наверное. Бедняжка, надеюсь, она её найдет. Идиоты. *** Почему они все на меня так смотрят? Да, я стою ближе всех к закрывающимся воротам, да, меня поцеловал гномий принц, прежде чем выйти за них, но пожалуйста, не надо смотреть на меня так, будто от меня зависит исход битвы. Рога снаружи трубят всё чаще и громче, беспокойней – они приближаются, сообщают дозорные. Там, снаружи, несколько сотен людей, гномов и эльфов выстраиваются ровными рядами, достают оружие, готовятся к бою. Я даже не знаю, что нужно делать. Успокаивать вон ту плачущую старушку? Или самой разреветься... И я просто стою на месте, у самых ворот, не знаю, как долго, стою и не двигаюсь и, кажется, даже не дышу. Я боюсь. Кто-то взывает к незнакомым мне богам, моля, чтобы сын, муж, брат, друг, чтобы все они вернулись. Я не умею молиться. И поэтому могу только вздрагивать, когда прислушиваюсь к тому, что происходит там, за воротами. Звон стали, крики, рычание, стоны – жуткие звуки. Зачем-то я начинаю представлять себе всё это. Кровь, раны, мешанина мертвых тел. Меня мутит, голова начинает кружиться. И вдруг пропадают все звуки, только откуда-то сзади слышится неприятный шелест. Я оборачиваюсь и в ужасе прижимаю ладони ко рту. Она здесь. Мне не показалось, она правда здесь. Идет прямо ко мне. Я хочу кричать, может быть, ударить мерзкую старуху. Сейчас она, правда, не старуха, а та самая женщина, которой я привела потерявшегося сына. Но силы вдруг покинули тело, ноги подгибаются, в глазах темнеет, и остается только та самая жуткая картинка из моего сна – черные блестящие глаза и страшная улыбка. И я могу лишь едва слышным умоляющим шёпотом попросить: – Не надо... Не трогай меня. Оставь меня, прошу... – Твой долг уплачен, девушка. Что?! Что это значит?! Нет, пожалуйста, только не это... И я цепляюсь за реальность скользкими пальцами, вырываюсь из утягивающей темноты, чтобы сказать ей: – Нет! Ты лжёшь! Я не верю тебе... – я смотрю на неё умоляюще, я ненавижу её, но она сейчас единственная, кто может помочь мне, сказать, что я права, и ничего не случилось, всё хорошо. Но она уже даже не улыбается. Она лишь качает головой и тихо произносит: – Смотри сама. И я не могу больше сопротивляться темноте, которая вдруг становится слишком сильной, утягивает меня и несёт: вверх, вниз, мотает из стороны в сторону, и вдруг бьет коленями о твердую землю и ярким светом по глазам. Моргаю несколько раз, смотрю на свою руку, она прозрачная. Я – призрак? Снова эта чертовщина, что происходит?! Оглядываюсь и в панике прижимаюсь к земле, укрывая голову руками – прямо на меня мчится здоровенный орк на таком же огромном варге, но проносится мимо, словно не замечает. Мир становится цветным, и тут же появляются звуки. Сначала тихо, потом всё громче и громче, те же самые крики, стоны, звон стали. Оборачиваюсь – за спиной закрытые врата Эребора. Старуха отправила меня прямо на поле битвы, но как призрака. Меня здесь никто не видит. Зачем? Смотри сама, так она сказала... Что я должна увидеть? И что, если я не хочу это видеть? Но меня не спрашивают, меня будто ветер подхватывает, словно я – птичье пёрышко, и несёт вперед, в самую гущу уродливых монстров. И я хочу кричать, потому что вижу, что противостоят им только три невысоких воина. И в того, что повыше, целится сейчас из кривого лука гоблин неподалёку. И я не одна это вижу. Кили тоже заметил его. Он накладывает стрелу на тетиву и встает спиной к дяде, защищая его. А я вдруг всё поняла. Зачем Кили тогда увёл Торина в лес, и почему Фили не рассказал мне, что там произошло. Почему Торин бросается из крайности в крайность. Почему Кили оберегал меня от общества своего дяди. Я всё поняла только сейчас, какая же дура. Воспоминания душат, в голове звучит крик Кили, подслушанный в Эсгароте: "Я не ребёнок, давно уже. И тем более, не твой ребёнок". А сейчас он всеми силами доказывает обратное. Торин вырастил его, воспитал, как собственного сына. И что бы они оба ни говорили друг другу, сейчас они будут стоять друг за друга до последнего. Они устали, лица перепачканы потом и кровью, но они будут бороться, уже не столько с монстрами, сколько чтобы защитить друг друга. И снова Кили встает за спину дяди и натягивает тетиву. Но она не успевает тренькнуть. Я забываю, что надо дышать, забываю, как дышать, забываю, что я вообще существую, когда вижу, как Кили отшатывается назад, налетает на спину дяди и падает на колени, хватаясь рукой за древко стрелы, торчащее из его груди. Чувствую себя статуей – по окаменевшим щекам текут слёзы, в гранитной груди мечется изорванная душа, но я не могу ни вздохнуть, ни пошевелиться, я ничего не могу, только смотреть, как мой принц поднимается на ноги и продолжает сражаться, не оставляет попыток натянуть тетиву, целится, а на лице больше нет той улыбки, которую я так полюбила, которой мне так сейчас не хватает... Вторая стрела попадает в живот, и меня саму как будто кто-то бьет под дых. Он снова падает и снова поднимается, но теперь уже только чтобы поймать третью стрелу, тоже в грудь. И будто в замедленной съемке я вижу, как он падает на колени в последний раз, я знаю, что больше он не поднимется. Так же медленно поворачивается к нему Фили, смотрю, как искажается ужасом его лицо, как открывается в крике рот, как сильная рука роняет меч, как бросается рыжеволосый гном к брату и ловит его у самой земли, как трясутся его плечи в беззвучных рыданиях. Краем глаза замечаю, как совсем рядом с ними огромный медведь лапами легко раскидывает гоблинов, защищая гномов, даёт им немного времени, замечаю, как поворачивается к племянникам Торин, и вижу, как переводит взгляд с одного на другого. Фили смотрит на дядю растерянно, будто ждет, что он сейчас возьмет и всё исправит, починит, как всегда, как раньше, в детстве, может быть. Но понимает, что никто уже не сможет ничего исправить, осторожно укладывает брата на землю, поднимается на ноги, всё так же медленно, и кричит, кричит так громко, как только может, вкладывая в свой вопль всю боль, всю ненависть, всё отчаяние. Поднимает меч и уже без разбору просто убивает всех, кто попадается у него на пути. Гоблин, орк, еще два гоблина разом, странное невысокое создание, чей облик полностью скрыт доспехами... А я вновь поворачиваюсь туда, где теперь Торин осторожно держит голову Кили, тот шепчет ему что-то, тянет руку к его плечу, он будто просит его о чем-то. Гномий король смотрит на племянника серьезно, слушает внимательно, сосредоточенно, и кивает, и тоже что-то говорит, а после целует Кили в бледный лоб и осторожно отпускает голову, отпускает. И я чувствую, что меня уже ничто не держит, я снова могу двигаться. Изо всех сил, как могу быстро, мчусь, лечу туда, к нему, к моему Кили, и понимаю, что сейчас я не призрак, я здесь вместе со своим телом, которое сотрясают негромкие рыдания. Его глаза еще открыты, сердце еще бьется, он видит меня. И улыбается, снова. Я и хочу улыбнуться в ответ, но не могу, никак. Опускаюсь на колени и прикасаюсь ладонью к тёплой колючей щеке. И чувствую, как снова окутывает темнота. У меня осталось несколько секунд... Склоняюсь ниже, чтобы поцеловать его, и негромко говорю то, что должна была сказать давно: – Я люблю тебя, Кили. Прости меня. И будто этого она и ждала. Накрывает меня ватным одеялом, резко, так, что тишина режет слух, и уносит обратно, туда, где я меньше всего хочу сейчас оказаться. *** И ничего не осталось. Я открываю глаза, старухи нигде нет, надо мной хлопочет женщина в косынке, но это не та... Это обычная женщина, чья-то жена, чья-то сестра. Я видела, сколько погибших там, снаружи, и, быть может, среди тех тел лежит и её муж. Как мой Кили. Слёзы катятся из глаз, я не могу их сдержать, а она садится рядом со мной, обнимает за плечи, крепко, но не сильно, и легонько качает, будто младенца, повторяя тихонько: – Тише, тише, всё будет хорошо... Ну-ну, что ты. Всё хорошо, скоро всё закончится, моя хорошая, не плачь. Но я не могу не плакать. Это я его убила, из-за меня он погиб. Меня предупреждали, предостерегали, а я не слушала. Как всегда, делала то, что хотелось. И убила его. В груди будто пустыня, она выжигает изнутри, хочется кричать, рыдать в голос, биться головой о стену, делать хоть что-то... Меня отвлекает громкий скрип. Длинная полоса утреннего света пробирается во дворец из-за ворот, становясь всё шире и шире, впуская вместе с собой запах крови и смерти. И расступаются женщины, уводя за собой детей, чтобы дать дорогу живым, что несут и тащат раненых. И только один мёртвый попадёт сегодня во дворец. Вернётся домой. Они идут первыми, Фили несёт его лук и меч, Торин несёт самого Кили. Мне трудно дышать, я не верю, я просто не могу поверить. Я смотрю, как проносит его гномий король мимо меня, как уносит вперед, и понимаю, что мне придется поверить, потому что это и есть правда. Но я ошиблась. Не одного погибшего принесли с поля боя. Следом за Торином и Фили идёт Двалин, и тоже несёт кого-то на руках. Сердце бешено стучит в груди, кажется, еще чуть-чуть – и сломает рёбра. Вглядываюсь, солнце ослепило, и в полумраке дворца теперь почти ничего не видно, но всё я же я различаю сначала знакомый силуэт, потом длинные растрёпанные волосы, и наконец вижу лицо. Женское лицо с легким пушком, тянущимся от висков к подбородку. Это же то самое создание, что попалось под горячую руку Фили! Женщина... Что там делала женщина? Смотрю внимательно, разглядываю каждую чёрточку, она не молода, но очень красива. И вдруг я понимаю, кто это. Гномка, воевавшая вместе с орками и гоблинами. Поверженный враг, которого забрали с поля боя, как героя, и принесли во дворец. Королева вернулась домой.