Плата за желание.

Вот вам: http://www.youtube.com/watch?v=-S2JB2R5hVw http://www.youtube.com/watch?v=nyUvGElbkDU

Белое на красном,

Красное на белом.

Ты был слишком страстным,

Ты был слишком смелым.

Мы справляем с небом по тебе поминки…

Белое на красном. Падают снежинки.

Откуда-то играет музыка. Красивая, но печальная настолько, что под неё хочется выть. Мне страшно смотреть Фили в глаза, там слишком пусто. Больно смотреть на Торина, он стоит, согнувшись, будто на плечах у него вся Гора. Потом здесь всё богато украсят, наверное. Будут стоять изваяния героев, павших в бою, может быть, я не знаю. Все мои мысли сейчас там, рядом с ним. Он не выглядит мёртвым, совсем, и я всё ещё не верю. Кажется, что он сейчас проснется, протрёт заспанные глаза, улыбнётся своей улыбкой... самой прекрасной улыбкой на свете. Глаза застилает пелена слёз, я стараюсь незаметно их смахнуть, чтобы никто не увидел. У меня никто еще не умирал. А тут сразу жених, какая ирония. Боль становится почти физической, и снова тяжело дышать. Тяжело бороться с диким желанием броситься к нему и закричать что есть мочи, просить его проснуться, просить вернуться ко мне. Кто-то говорит негромким голосом какие-то слова, говорит о том, что погибшие навсегда останутся в нашей памяти, что они пали героями, что они вечно будут жить в наших сердцах. Все давно уже разошлись. Где-то слышится плач, кто-то просто бродит по дворцу, а кто-то радуется, потому что у него все остались живы. А я стою здесь и до сих пор чего-то жду. Подхожу ближе, смотрю на него, понимаю, что ничего уже больше не будет, но всё ещё надеюсь, что он проснётся, что это просто злая шутка. Трясу головой и перевожу взгляд на королеву. Я даже не знаю, как её зовут. Она в самом деле прекрасна, особенно сейчас, когда её переодели из мужских доспехов в богатое платье и причесали длинные рыжие волосы. Даже мёртвой она выглядит как истинная королева, я всегда их себе такими и представляла. Аристократическая бледность, изящные черты лица. Жаль её. *** Не могу уснуть. Не могла прошлой ночью и не могу сегодня. Но вчера я просто сидела в кресле и едва успевала вытирать слёзы, а сегодня голову заполнили тысячи разных мыслей. Если это случилось, значит я могу вернуться домой. Но отчего-то я не хочу этого. Я вообще ничего не хочу, если честно. Разве только закрыть глаза и не видеть его. Это выше моих сил. И остается только подняться с кровати, раз уж заснуть вновь не получится, и пересесть в это кресло. Там удобнее свернуться калачиком и вспоминать. Вспоминать, как я по-дурацки ходила, прикладывая ухо к огромному камню, а он напугал меня. Такой серьезный и забавный. Всегда растрепанный. Вспоминать, как брат подшучивал над начищенными сапогами. И его слова: «Никому не отдам». Выходит, соврал. Оставил меня одну. Бросил здесь, среди тех, кому я не нужна. Во рту стоит вкус пряника вперемешку с клубничным вареньем, а по щекам текут горькие слёзы. И кажется, что они никогда не закончатся. Он научил меня собирать хворост. И хочется вернуться в то место, чтобы найти веточку, что я вытащила тогда из его волос. Схожу с ума? Может быть. Снова и снова встает перед глазами его лицо, когда он разбил Торину нос. Он и правда думал, что никому меня не отдаст. И вечно довольная мордашка Фили. Я сижу здесь и жалею себя, дура. Сколько я знала Кили? А ведь Фили – его брат. Его настоящая половинка, не то, что я. И ему сейчас должно быть в тысячу раз хуже, чем мне. Дожидаюсь рассвета и выбираюсь из своей тёмной спальни. Не помню как, но очень быстро нахожу спальню Фили, впрочем, это несложно, комнаты три, на самом верху, в конце широкой лестницы. Одна дверь в центре, побольше, расписанная золотом, и две справа и слева от неё, в серебре. Стучу наугад – в левую, из-за неё недовольное ворчание. Открываю с опаской, боюсь разбудить. Но он тоже не спит. Даже не ложился, точно так же сидит в кресле, полностью одетый. Не смотрит на меня, ему плевать, кто пришёл. И сейчас я почему-то не боюсь, я обхожу его и смотрю прямо в глаза. Там пусто, оттуда душу вынули. Мы молчим, слова не нужны, всё и так понятно. Просто смотрим друг на друга, он безразлично, я – снова со слезами. Плакса. Но сейчас мне почему-то не стыдно за слёзы, сейчас они зачем-то нужны. Мы, не сговариваясь, выходим из покоев Фили и спускаемся вниз, идём к воротам. Я знаю, что он тоже это чувствует – там, снаружи, что-то, что будто зовёт нас, и нам нужно туда выйти. А за воротами настоящее волшебство. Я знала, что этот мир не совсем обычный, но настолько простую магию, как в сказках, здесь увидеть никак не ожидала. Снег в середине осени – это еще нормально. Но это не мокрый снег вперемешку с дождём, а большие пушистые хлопья, мягко опускающиеся на землю, покрывающие её белоснежным ковром. А на земле, в тех местах, где еще вчера была чья-то кровь, сгибаются под тяжестью снежинок крошечные красные цветочки. И я не могу уже сдержать рыданий, я позволяю себе наконец-то то, чего так давно требовал мой мозг – опускаюсь на колени и рыдаю в голос, поднимая голову к небу. Выглядит, наверное, очень глупо, но сейчас меня меньше всего волнует, как я выгляжу. А Фили зачем-то подходит ко мне спереди и тянет руку. Я беру её, он поднимает меня на ноги и крепко обнимает, так сильно, что где-то в груди что-то хрустит, обнимает не так, как обнимали меня Кили или Торин, а как брат, как друг. Я не вижу его лица, но слышу, как громко он шмыгает носом, и понимаю, что пустота заполнилась. Хоть чем-то. И еще одна ночь. Сколько их еще будет? Тысяча? Миллион? Я никогда не была сильна в математике. Слишком много бессонных ночей. Слишком много слёз. Слишком сложно. Он обещал, что никому меня не отдаст. Обещал, что я буду его принцессой. Я понимаю, что он не виноват, знаю это. Но ничего не могу с собой поделать. И снова меня носит по пережитому, вот Торин бьёт племянника в челюсть, а теперь мы с Кили снова в том домике в Эсгароте. Никогда он больше так не посмотрит, никогда больше не прикоснется, не поцелует, не скажет тех слов. Раньше я всегда считала, что если полюблю кого-то, а его не станет – не важно, расстанемся мы, пропадёт он или... погибнет, чувство исчезнет вместе с ним. Как же я ошибалась. Мне только сильнее теперь хочется быть рядом с ним. И не знаю зачем, но я спускаюсь туда, вниз, где он все ещё лежит. Такой бледный, такой красивый. Королеву причесали, а он всё такой же растрепанный. Я хожу вокруг и смотрю на него с разных сторон, как будто собираюсь наглядеться на всю оставшуюся жизнь. Это похоже на сумасшествие, но я позволяю себе его, потому что надеюсь, что это поможет. Поможет избавиться от этого неприятного, будто саднящего чувства в груди. И всё равно кажется, что еще пять минут, и он проснётся. И только больнее становится с каждой секундой. Но я продолжаю ходить вокруг. Желудок уже болит из-за того, что я давно не ела, в глаза будто песка насыпали, но я не останавливаюсь, пока чья-то ладонь не удерживает меня, опустившись на плечо. Я не оборачиваюсь, я знаю, кто это, сюда больше никто и не придёт, пока что. – Тебе нужно поспать. И поесть, – смотрю в синие глаза, а они превращаются в карие. Сейчас он еще больше похож на племянника. – Я не хочу, – трясу головой, чтобы сбросить наваждение. А Торин кладёт вторую руку на другое плечо, разворачивая меня к себе полностью: – Эмма, я прошу тебя, – и такой голос... совсем другой. Не его голос. Тихий, спокойный, он правда просит. – Пожалуйста, хотя бы поешь. Молчу, глядя ему в глаза. Так бывает, если в полумраке смотреть в одну точку – вокруг неё начинает сгущаться тьма. Вот и сейчас так – смотрю в синие глаза, а вокруг темнота. Отвожу наконец взгляд и понимаю, что темнота – не просто игра света и зрения. Она в самом деле сгущается вокруг меня, вокруг гномьего короля, оставляя лишь узкую петляющую тропинку света. Она вьётся вокруг Торина, вокруг умерших Кили и королевы и ведёт дальше, заманивая, приковывая к себе всё моё внимание, а темнота заглушает все звуки, из-за неё не слышно слов Торина, не слышно ничего, только пугающий шелест, я уже слышала его... И я иду по этой светлой дорожке, прохожу мимо королевы, подхожу к Кили, и даже не в ушах, в голове раздается шёпот, тихий настолько, что я скорее угадываю слова по первым слогам, чем слышу их. И эти слова стучат теперь в висках, стучат в груди, причиняя боль, заставляя задыхаться. Это я виновата. Это из-за меня он лежит здесь мёртвый. Из-за меня Фили так плохо, из-за меня он лишился брата. Идти сложно, но я не могу остановиться и бреду, шатаясь, боясь оступиться и упасть во тьму. А дорожка петляет по дворцу, ведёт по самым тёмным коридорам, где становится почему-то только ярче, и выводит к вратам, и дальше, за них, там сейчас должно светать. И действительно, небо уже светлое, но вокруг меня та же тьма. Она уже клубится, становится всё выше, будто стены бесконечного лабиринта, и ведёт меня вперёд, не позволяя остановиться, заполняет собой, не оставляет шанса на спасение. Я знаю, чего она хочет от меня, я слышу это, когда она подводит меня к краю пропасти. – Ты сможешь быть с ним... Только сделай шаг... – шипит вокруг, отовсюду, везде. И как же сложно ей сопротивляться! – Ты хочешь этого, я знаю... Всего лишь шаг, и ты свободна, ты будешь с ним. И я вся сжимаюсь, пытаясь сбросить с себя эти оковы, не даю ей подтолкнуть меня, сначала пальцами шевелю, потом руками и отхожу назад, дальше и дальше от обрыва. – Зачем тебе это?! Кто ты?! Зачем я тебе?! – кажется, что кричу, хотя на самом деле едва хриплю, она вокруг, она внутри, она дышать мешает, и я закашливаюсь, и снова не остается сил бороться с ней, и она опять ведет, и поднимает мою ногу, заставляя сделать этот шаг вниз. И ведь она права. Всего шаг, и никакой больше боли не будет. Я буду с ним и никому больше не причиню вреда. Всем только лучше от этого будет. Я уверена. И она уже не держит ногу, я сама заношу её в пустоту, но медленно, чувствуя, как всё ещё держит что-то, и никак не могу вспомнить, что это. Мне холодно, а там, внизу – тепло... И он. Там так хорошо, мне нужно туда, ну же! – Не делай этого, – голос властный и громкий, но в нём чувствуется какая-то странная теплота, беспокойство. И вместе с ним из тьмы появляется луч света. Он будто ледяной водой окатывает, заставляет встрепенуться, и я понимаю, что делаю глупость, пугаюсь, когда вижу, что правая нога висит над пропастью, одно движение – и я сорвусь. И я убираю ногу, отступаю назад, ещё и ещё, и этот странный свет будто помогает мне, отталкивает темноту, всё ещё клубящуюся вокруг, всё ещё пытающуюся подчинить меня снова. И я чувствую, как борется тьма со светом, борется за меня, мне страшно, я не понимаю, зачем, не понимаю, что происходит. А это уже не просто лучи света и густой дым. Это женщина, та самая, которую убил Фили, та самая, что должна лежать во дворце, только сейчас она жива, она светится ярким белым светом, улыбается мне. И какая-то страшная нечисть, горбатая, глядящая на меня крошечными красными глазами. Теперь я просто уверена, что сошла с ума. – Сопротивляйся ей, девочка, ты сильнее! – ласковым, нежным голосом просит женщина. А страшная тварь, хромая, подбирается ко мне, хватает за руки, за лодыжки, за подол рубашки, тянет обратно к обрыву. Я понимаю, что, наверное, нужно что-то делать, что просто стоять и не двигаться тоже не вариант, но не могу сбросить оцепенение, не могу смириться с происходящим вокруг абсурдом. Почему жуткий монстр хочет меня убить? Почему мёртвая королева пытается меня спасти?! Она словно летает вокруг меня, пока гадина тащит моё тело к обрыву, и не помогает, только шепчет: – Ты должна остаться. Не слушай её. Ты нужна здесь. Нужна им. Ты же и сама это знаешь. Ты ему нужна. Неужели зря я пожертвовала своим разумом и телом, неужели зря я спасла его тогда? Если он и тебя потеряет, он не переживет этого, девочка моя. Ты должна сопротивляться, должна жить. И будешь вознаграждена. Я не понимаю, о чём она говорит, но под ногами вдруг расступается тьма, и я вижу несколько тех красных цветов. Я смотрю на них, и теперь почему-то накатывают совсем другие воспоминания. От них не больно, зато по телу разливается приятное тепло. Согревающее заледеневшие ладони, заставляющее дышать. Дверь, ударившая его по лбу и бормотание на непонятном мне языке. Крепко сжатые кулаки и слишком сильно поджатые губы, выдающие его чувства. И пронзительный взгляд синих глаз, которым он всегда пытается сказать больше, чем может позволить себе произнести вслух. И я готова уже вырваться из цепких лап той, что тащит меня к обрыву, но слишком поздно. Я вижу мерзкую ухмылку слюнявых губ и чувствую сильный толчок чуть выше бедра. И не могу сдержать визга, когда мир с бешеной скоростью несётся мимо меня, пытаюсь хоть за что-нибудь ухватиться руками, но ловлю только воздух. Странное ощущение – падать, зная, что разобьешься. Визжать, не зная, зачем. И всё равно надеяться, что выживешь. Что-то дёргает за шиворот, заставляя ворот рубахи больно врезаться в шею. И я вижу, что мир вокруг замедлился. Она тянет меня наверх, не улыбается больше, светящееся лицо серьезно, даже пугает. До конца не вытаскивает, всего лишь даёт шанс на спасение. Держит, пока я хватаюсь за выступающие камни, и отпускает, оставляя висеть. – Я не выберусь! – кричу испуганно. – Тебе помогут. Большего я не могу для тебя сделать, прости, – и подлетает совсем близко, так, что я чувствую тепло, исходящее от неё. – Береги его. Береги, Эмма, и ты получишь больше, чем можешь себе представить. – Что беречь? – но она уже испарилась, её просто нет. Ни света, ни тьмы, ничего не осталось, будто и не было ничего, и я сама сорвалась, чтобы повиснуть теперь в таком дурацком положении, цепляясь скользкими ладонями за камни, не имея ни сил, ни возможности подтянуться, чтобы выбраться на твёрдую землю.