Плата за желание.

– Эмма! Эмма?! Какого... Сверху высовывается голова с растрепанными рыжими волосами. Исчезает на пару секунд и тут же появляется снова. Фили лёг на землю и свесился почти наполовину над обрывом, протягивая мне руки. Я, вопреки всем своим принципам и правилам, зачем-то смотрю вниз и пытаюсь вжать онемевшие уже пальцы в камень. Гном тянет руки еще сильнее вниз, ко мне. Я боюсь отпустить свой спасительный выступ, потому что могу упасть, боюсь схватиться за протянутые ладони, потому что могу утянуть его за собой и тогда мы упадём вместе. – Хватайся! Подтянись немного и отпусти одной рукой, а потом быстро цепляйся ею за меня! – Нет, тогда мы вместе упадём! – Делай, что сказал, быстро!!! Никогда не слышала, чтобы он так рычал. Совсем, как... Нет, не надо мне думать. И я не думаю, просто делаю то, что он сказал. Подтягиваюсь, отпускаю, цепляюсь, он крепко держит, позволяя мне ухватиться за него второй рукой, и тянет наверх, и там отползает, таща меня за одну руку, заставляя ползти вместе с ним дальше от края. И сейчас, когда я вижу обрыв в свете дня, отсюда, мне уже не просто страшно, внутри всё буквально леденеет. Пытаюсь перевести дыхание, а Фили вдруг резко вскакивает, хватает меня за плечи, поднимая на ноги, и начинает трясти, крича изо всех сил прямо в ухо: – Ты что делаешь, ненормальная, а?! Ты зачем туда кинулась?!! Скучно тебе стало, а?! У меня из глаз брызжут слёзы, я не в состоянии даже думать, не то, что рассказывать ему о том, что здесь сейчас было. А он продолжает: – Мозгов палата, да?!! Дура!!! А ну, пошли! И тащит за локоть к дворцу, будто я нашкодивший ребёнок. Мне плевать, куда он меня тащит, я просто рада тому, что не нужно больше висеть над пропастью. И даже когда я начинаю понимать, куда, мне всё равно. Ну что он мне сделает, гномий король? У него своих забот хватает, ему начхать на глупую девчонку, которая якобы пыталась свести счёты с жизнью. Видимо, так это и выглядело. *** Он внимательно слушает Фили, сидя за большим дубовым столом, а я чувствую себя школьницей, которую привели на ковёр к директору. Потом просит племянника оставить нас. Фили кивает, на его лице мелькает странное подобие удовлетворённости, и он выходит за дверь. Теперь мне снова становится страшно. Я стою посреди большой комнаты, похожей на кабинет, и пытаюсь как можно незаметнее отойти в тот тёмный угол, а Торин буравит меня взглядом своих синих глаз. Просто сидит и смотрит. И взгляд такой тяжёлый, что под ним хочется согнуться, даже улечься на пол в позе зародыша и, тихонько раскачиваясь, напевать колыбельную самой себе – в детстве я так делала, когда отец не верил, что под кроватью у меня город монстров. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем он поднимается со своего стула, все ещё не отводя от меня взгляда. Подходит ко мне медленно, словно оттягивая казнь, заставляя меня бояться, но я уже ничего не чувствую, у меня нет сил на эмоции. Он близко, между нами всего один шаг. – Он просил меня... – ему сложно говорить. Прокашливается, сглатывает и продолжает хриплым голосом, а я стараюсь сделать так, чтобы моё лицо выглядело как можно безразличнее. – Он просил меня. Перед... Перед смертью. Я вздрагиваю от этого слова, я всё ещё отказываюсь верить. И слишком тяжело это слышать. А перед глазами встаёт воспоминание – Кили, лежащий на влажной от крови земле и склонившийся над ним Торин. Бледные, едва шевелящиеся губы, рука, схватившая короля за ворот, и его короткий кивок. А он продолжает: – Я должен выполнить его обещание. Не знаю, говорил ли тебе кто-либо, но у гномов... Хотя ты знаешь, это не имеет значения. Мой племянник обещал взять тебя в жёны, – тон становится каким-то странным, сдержанно-официальным, что ли, – по известным причинам теперь он этого сделать не может. И своё обещание он переложил на меня. Как только закончится траур, ты станешь моей женой. А до тех пор, будь добра, не делай глупостей. Я даже не удивлена. Так и буду переходить от одного к другому, как эстафета? Хотя вот честно, мне плевать. Вообще ничего не чувствую. А так хочется... Хочется чувствовать обиду, страх, еще что-нибудь, спорить, кричать, но нет. Ничего нет. Я киваю, и он отворачивается, направляясь обратно к столу, давая понять, что разговор окончен. И уже у двери, когда я кладу на неё руку, чтобы толкнуть, он вдруг разворачивает меня к себе, как подошёл, что я не услышала? Разворачивает и снова просто смотрит, держа за плечо. И ведь не сильно держит, так, просто ладонь сверху положил. Но я даже шевельнуться не могу. И жду, жду хоть чего-нибудь, вижу, что он хочет что-то сказать, что-то сделать, но вновь слышу только этот дурацкий официальный тон: – Ты поняла меня? – заглядывает в глаза, будто проверяя, слышу ли я его, не идиотка ли я. – Поняла, – отзываюсь бесцветным голосом. А в синих глазах вдруг мелькает какая-то странная, жуткая даже молния, и в следующий миг я понимаю только то, что он прижимает меня к себе, дышит в макушку обжигающе горячим дыханием и шепчет так же жарко: – Зачем, зачем ты это сделала, дурочка... Никому от этого легче не станет, понимаешь ты или нет?! – отстраняет от себя, держит за плечи, снова глядя в глаза. И снова мне хочется реветь. Но нет, при нём не стану, не дождётся. – Эмма... Я прошу тебя. Не делай глупостей. Киваю, неловко высвобождаясь из его сильных рук, он отпускает, и я, не заботясь уже о том, что он подумает, бегу, просто несусь куда глаза глядят. Останавливаюсь в каком-то коридоре, замечаю, что здесь погас факел, прижимаюсь к стене, сдавливаю виски ладонями, сильно, до боли. И опускаюсь, чувствуя спиной холодный камень, опускаюсь на пол в неестественной позе, от которой тут же начинают затекать ноги и болит спина. Ты обещал, что никому меня не отдашь. Обещал, что я буду твоей, обещал, что мы будем самыми счастливыми. А сам бросил, отдал ему, этому злому, черствому мужлану. Он довёл уже одну до сумасшествия, довёл до смерти. Я не хочу так же. Зачем, за что?! Я не хочу... Бьюсь в истерике, не знаю, зачем, всё равно это не поможет, всё равно ничего не изменит. Да и какая мне разница, что теперь со мной будет. Это ничуть не хуже, наверное, чем сорваться со скалы. *** Эта спальня больше. Она чуть дальше по коридору от тех, где живут Фили и Торин. И больше той, где спала раньше я. Хотя назвать это сном сложно, я всё ещё не могу заснуть тогда, когда это нужно. Поэтому чаще всего просто хожу из угла в угол, пока глаза не начинают закрываться, а мозг отключается. И только тогда позволяю себе опуститься в кресло, где могу недолго поспать. До первого сна. В котором снова и снова вижу его. Я не хочу этого, но вижу. Он улыбается мне, тянет руку, молча зовёт пойти вместе с ним. И что-то подталкивает меня сзади, чьи-то липкие руки хватают за ноги, двигая меня вперёд помимо моей воли. Тогда я просыпаюсь со всхлипом и зажигаю весь свет, который есть в комнате. Благодаря Фили его здесь очень много. Он застал меня один раз в таком состоянии. В первую ночь, когда я только переехала в эти покои, неделю назад. Тогда здесь была всего одна свеча, а за дверью факелы освещают всё так хорошо, будто это и не факелы вовсе, а солнце. Я тогда выбралась за дверь еле живая от страха, села прямо на пол и сидела так, стараясь не реветь, чтобы никто не услышал. Но Фили услышал, как щелкнула дверь. Он тоже всё ещё не может нормально спать. Сел рядом и молча приобнял. И я сама призналась, что боюсь темноты. Так и не рассказала про тот ужас там, у обрыва. А он потащил меня на этаж ниже, в какую-то из кладовых, где мы набрали свечей столько, что они сыпались из рук. Как те сучки и веточки... Теперь каждый вечер у меня свой собственный ритуал – зажигать немыслимое количество свечей. Лучше я сгорю, чем эта дрянь одолеет меня в кошмарах. А с каждым днём становится всё легче. Нет, я всё ещё не могу отпустить, не могу спать, не могу сделать что-то, не вспомнив, как делал это он. Просто становится легче понять, что только так теперь и будет. Легче смириться. Я не помню, когда смеялась или хотя бы улыбалась в последний раз. Даже из вежливости к чьей-то шутке не могу себя заставить. Я понимаю, что превращаюсь в какой-то гадкий овощ, но ничего не могу с собой поделать. А может, не хочу. Мне нравится вот так вот себя жалеть. Я избегаю Торина. Не могу смотреть ему в глаза. И спокойно говорить могу только с Бильбо, он всё ещё здесь, кажется, Торин попросил его остаться до свадьбы. А дворец снова наполнился жизнью и шумом. После битвы люди с эльфами ушли отстраивать Дейл, а во дворец с самых разных концов Средиземья начали понемногу стекаться гномы: женщины, мужчины и даже маленькие бородатые детишки, такие забавные. И так хочется радоваться вместе со всеми, хоть чему-нибудь, но никак. Вспоминаю, как рассказывал Балин о королеве ещё там, в Эсгароте. И понимаю, что чем-то напоминаю её самой себе. Избегаю общества других, брожу по дворцу, будто привидение какое-то. Ещё не стала его женой, а уже схожу с ума. Только на солнце пока что выхожу. Мне нравится снаружи. Всё уже покрыто снегом, а эти цветы, будто маленькие бойцы, всё ещё не сдаются, гнутся под тяжестью снежинок, но не вянут. Вот и сегодня я снова накидываю свой полушубок и иду туда. К самой кромке леса, довольно далеко от ворот, но это ничего, сейчас они почти всегда открыты. Медленно бреду по снегу, оглядываюсь, сворачивая шею, чтобы рассмотреть следы, которые оставляют мои ботинки. Иду зигзагами, чтобы не наступить на цветы. Здесь, у границы леса, их растёт очень много, это как моя личная святыня. Именно здесь он лежал, здесь улыбнулся мне в последний раз. Как ревновал он к Торину! И всё ради того, чтобы в конце просто отдать меня ему. Но, может быть, это и к лучшему? Я не боюсь холода, не боюсь промокнуть, и сажусь прямо в сугроб, водя руками по снегу, будто по пушистому ковру, и осторожно стряхиваю свежие снежинки со своих цветов. – Я думал, что один прихожу сюда. Оборачиваюсь, Фили стоит в двух шагах от меня. Неопределённо качаю головой – я тебя слышу, но говорить не хочу. Он понимает и просто стоит рядом. Достаёт трубку и набивает её табаком. Раскуривает, в меня летит облачко дыма, гонимое легким ветром. Зима здесь тоже необычная. Мягкая, нежная, морозная, но холод не щиплет за щёки, он лишь заставляет проснуться. – Фили, это пройдёт? – спрашиваю, сама не знаю зачем. Не хотела же говорить. Но вопрос вырывается помимо воли. Он молчит, только кивает, глядя куда-то вдаль. Да, он прав. Должно пройти, не может же эта боль вечно длиться. Срывает несколько цветков и разворачивается, двигаясь обратно к дворцу, останавливается через несколько метров и оглядывается на меня, как бы спрашивая. Я быстро поднимаюсь и догоняю его. Конечно, я с тобой. С тобой не страшно. Мастера постарались на славу. Теперь я не могу увидеть посиневших губ, закрытых глаз. Рассматриваю статую, обхожу со всех сторон. Да, теперь он всегда будет здесь, рядом с нами. Не таким, как я его запомнила, сейчас он улыбается, и даже волосы вытесали, как надо – растрёпанными. А рядом она. И я молча забираю у Фили несколько цветков, он понимает, зачем, не спрашивает. А я просто кладу их к её ногам. Спасибо. *** Теперь мы ходим туда вместе. Уже восемь дней. Приходим, он курит трубку, я срываю цветы. Их не становится меньше, они как будто вырастают заново ночью для Кили и королевы. Я так и не узнала, как её зовут. Не хочу, наверное, знать. Но сегодня я иду одна. Фили отправился вместе с дядей в Дейл. Они и еще десять гномов вместе с ними, там Бофур и Нори, кто еще, не знаю. Знаю, что они повезли людям какую-то помощь. Уехали вчера днём. Сегодня должны вернуться. Меня уже почти не мучают кошмары, иногда я даже могу заснуть вечером, ложась в постель. И просыпаюсь только один раз среди ночи. Зажигаю ещё несколько свечей и ложусь обратно. И иногда начинает казаться, что всё уже хорошо. Срываю самые крупные цветы, несу их Кили. Улыбаюсь ему в ответ, повторяю несколько раз, что скучаю, но держусь. Ты же помнишь, я герой. Герои не должны плакать. И улыбаюсь ещё шире, через силу. Потом в обеденный зал, я забыла поесть с утра. Здесь Бильбо, приветливо машет рукой, как только я вхожу. Сжимает плечо, когда я сажусь рядом, спрашивает, как спала. Искренне улыбаюсь: – Спасибо, неплохо, – слово «хорошо» вряд ли теперь когда-то прозвучит из моих уст. И дальше по написанному мной же сценарию. Впихиваю в себя безвкусную булку, запиваю молоком, иду бродить по дворцу. Вечером ещё одна вылазка на воздух, смотрю, не приближаются ли, должны уже вернуться – темнеет. Но нет. И почему-то начинаю волноваться. Брожу по тронному залу, как Торин когда-то, словно слепая, медленно касаясь руками каждого предмета здесь. Жду. Глаза уже закрываются, хочется спать. Кто-то несколько раз интересуется, всё ли в порядке, предлагает проводить наверх, я вежливо отказываюсь и снова жду. И словно молнией прошибает, когда ворота громко скрипят, открываясь. Быстро пересчитываю, нет времени вглядываться в лица в темноте. Одиннадцать. Кидаюсь к ним – перепачканные, в глазах гнев вперемешку со страхом. И лишь одно слово, брошенное Фили, когда мы идём в обеденный зал, заставляет внутри всё сжаться: – Больг. Ношусь по кухне, подгоняя слуг, гномы сидят за столом молча, они голодны и злы. И только когда они поели, узнаю из коротких реплик, что сын Азога жив, он сбежал тогда, во время битвы, сильно раненый, они думали, что он погиб. Но он выжил. И напал на них на пути от Дейла. Выжидал всё это время, сидел в засаде с двадцатью своими уродливыми воинами. И никто не отвечает на мой немой вопрос. Снова этот холод. Фили заходит следом за мной в спальню, следит, как я зажигаю свечи, беру ночную рубашку. Смотрю на него вопросительно – мне нужно переодеться. А сама делаю всё на автомате – мысли заняты совсем другим. Это должно было закончиться, никто больше не должен умереть из-за меня, тем более Торин. Я слышала голос, он сказал, что долг уплачен, не может случиться ничего плохого, просто не может! – Доброй ночи, – голос бесцветный, настолько, что я мурашками покрываюсь. И кричу, когда он уже открывает дверь, чтобы выйти. – Фили! Фили, где он?! Фили, пожалуйста... Не оборачивается, только голову чуть склоняет: – Он вернётся. Ложись спать, – и выходит. Вернётся. Да ты же и сам в это не веришь! Что случилось, почему он не с ними? Чёрт, чёрт, чёрт!!! Сердце колотится, гоняя кровь всё быстрее, мешая успокоиться, заставляя меня снова ходить из угла в угол, думать, переживать, жить. Я вспоминаю, как это – когда трудно дышать, мне становится слишком темно здесь, и я ношусь, зажигая свечи одну за другой. В голове сотня вопросов: как, где, что, почему, за что?!! Нет, нет, пожалуйста, только не снова... Уже ничего не соображая, падаю в кресло на уставших ногах, пытаюсь не закрывать глаза, но они слипаются против моей воли, и вновь темнота уносит меня в своё жуткое царство, на этот раз без снов. Дверь тихонько скрипит, и чьи-то осторожные шаги заставляют меня резко открыть глаза. Я шумно выдыхаю, бросаясь к нему, отшатываюсь, когда замечаю разодранную одежду и раны под ней. Лицо в грязи и мелких царапинах, я кидаюсь к столику, там стоит небольшая коробочка с бинтами, примочками и прочей ерундой вроде первой помощи. Дрожащими руками отрываю кусок чистой тряпицы, выливаю на него почти весь флакон с коричневой жидкостью, проливая большую часть на пол, и снова кидаюсь к гномьему королю, забыв обо всём на свете, не думая, что делаю и зачем. Пытаюсь усадить его на свою постель и прикладываю дурацкую тряпку к его лицу, пока он не ловит мою руку в воздухе, останавливая меня. Смотрю на него перепугано и начинаю понимать. Его спальня возле лестницы, а он, даже не переодевшись, раненый и грязный, пришел ко мне среди ночи. Зачем? Разжимает мои пальцы, забирая тряпочку из руки, и бросает её в сторону, а у меня мощнейшее дежавю. Но он сразу притягивает меня к себе, заставляя упасть к нему на колени, и смотрит несколько секунд внимательно. Молчит, но я уже всё поняла. Поняла, почему он пришёл. И мне плевать, что будет потом, я делаю то, чего хочу сейчас. Закрываю глаза и робко целую его, боясь, что он осудит, боясь, что я сама себе буду противна, но ничего этого нет. Он отпускает руку, которую всё ещё держал, и обнимает, сильно, будто боится, что я передумаю, что я вырвусь и убегу, что я снова притворяюсь. Но я не передумаю. Я не притворяюсь. Только не сейчас.