Плата за желание.

Nunyu, спасибище тебе огромное, я бы без тебя никогда не справилась. Открываю глаза и понимаю, что спала всю ночь. И ни разу не проснулась. Спала, хотя сейчас горят всего пять свечей. Спала почти в темноте и не видела кошмаров. Потому что он был рядом? А был ли? Постель смята только с моей стороны, и в душу неприятным холодком закрадываются подозрения. Приснился? Может быть, это новый кошмар... Нет, не верю. Нужно проверить. Быстро одеваюсь, забываю про ботинки и босиком выбегаю за дверь. Несусь что есть сил туда, к лестнице, быстрее, он должен был вернуться, это не могло быть сном. Но если так, то почему ушёл? Так и в самом деле с ума сойти можно... Подбегаю к дверям его спальни, упираюсь ладонями в колени, переводя дыхание. И мимолётная мысль о том, что нужно больше двигаться, иначе жиром заплыву. Забавно. Стою перед дверьми, как дура. И что ты собиралась делать, ненормальная? Ворваться с воплем: "Где ты, мой король?!" Идиотка же, ну. А дворец уже не спит. Внизу слышны голоса, всюду снуют гномы, значит, я спала даже дольше, чем думала. В любом случае, он должен спуститься к завтраку. Если я его ещё не пропустила. В обеденном зале уже пусто, даже хоббита нет. Где все? Ни одного знакомого лица по пути. А я всё ещё босиком, и все смотрят на меня с неприкрытым удивлением. И плевать я на вас хотела. Хотя нет, я же будущая королева, как я могу на них плевать, так только принцессам можно. О чем только думаю... Поднимаюсь наверх, чтобы надеть ботинки, и уже оттуда слышу знакомый голос, отдающий приказы где-то внизу. И наконец-то могу успокоиться. Не приснилось. Почему-то я в этом уверена. Еще один день из десятков таких же. Только цветы почему-то стали светлее. Теперь скорее розовые, чем красные. Странно. Снова кашляю от дыма из трубки Фили, снова мы медленно бредем по снегу обратно к дворцу. Он смотрит на меня удивленно, чуть приподняв одну бровь. – Что-то не так? – интересуюсь. – Ты сегодня какая-то... не такая. Странная. Пожимаю плечами – может быть. Сегодня и правда не совсем такой же день. Я чувствую себя по-другому. Свободнее? Нет... Легче. Легче смотреть на статую моего улыбающегося принца, легче вспоминать его, легче слушать, что рассказывает ему брат. Не знаю, почему. Я не говорю, он и так всё знает, я уверена. И уже перед тем, как уйти, Фили вдруг говорит со мной: – Знаешь, он хотел бы, чтобы ты радовалась. Глупо, конечно, на самом деле он хотел бы не умирать и провести остаток жизни здесь, с нами, с тобой. Я смотрю на гнома широко распахнувшимися глазами – решил поговорить по душам? С чего вдруг? А он продолжает: – Но ведь случилось то, что случилось, ничего уже не изменить. Его нет, а мы здесь. А я смею утверждать, что знаю его лучше, чем кто бы то ни было. И знаю, что он хотел бы, чтобы мы тут все перестали ныть и срочно стали счастливыми. Он уходит, не дожидаясь, пока я придумаю, что сказать в ответ. И правильно, тут нечего добавить. *** Брожу по галерее второго этажа, мне нравится смотреть отсюда вниз, на суетящихся гномов. И не нравится, что совершенно нечем заняться. Свешиваюсь через перила и тут же выпрямляюсь, завидев Торина, машущего руками на какого-то пожилого седовласого гнома с кучей бумажек в руках. Отмахивается от старика, словно от назойливой мухи, и быстрым шагом идёт вперед. Вдруг останавливается и, будто чувствуя мой взгляд, оборачивается и смотрит наверх, ища глазами. Находит и делает то, чего я ожидаю от него меньше всего – улыбается. Едва изогнув губы, на долю секунды, но я успеваю заметить и вдруг понимаю, что мой собственный рот растянулся в широченной ответной улыбке. Да, Фили прав. Теперь я это понимаю. А нос улавливает дивный аромат готовящегося обеда, и я понимаю, чем могу себя занять. Чуть ли не бегом несусь на кухню, останавливаюсь в дверях, да, вот, где мой дом. Интересно, а после свадьбы будет нормально, если я сама буду готовить? Замечаю, как какой-то поварёнок срезает почти половину картофелины в попытке неумело её почистить, и тут же рвусь к нему, забыв обо всём на свете. Отбираю несчастный овощ, нож и показываю, как делать правильно. Мальчонка смущённо улыбается, благодарит и следующую уже чистит, как я показала, старательно высунув язык. Оборачиваюсь и вижу двух взрослых мужчин в белых колпаках и одну женщину. Смотрят на меня вызывающе, как бы спрашивая, кто я такая, что здесь забыла и почему поучаю их подмастерье. Зря они это. Во мне просыпается злобный повар, он тут же заявляет, что сегодня на ужин мы подаём рыбный пирог, и требует этих троих тащить сюда яйца, муку, красную рыбу, овощи и прочие ингредиенты. Люблю это чувство – азарт вперемешку с ледяным спокойствием. Внешне я айсберг, а внутри всё кипит. Только теперь от предвкушения и даже от какой-то радости. Неужели я настолько проста, что мне хватает кухни, чтобы забыть все беды? Нет, только не сейчас. Сейчас мне надо смешать муку и яйца, не забыть про соль, нарезать рыбу одинаковыми ломтиками и перец с помидорами одинаковыми кубиками. Уже вечером, за ужином, позволяю себе снова улыбнуться, когда Бильбо во всеуслышание заявляет, что я прирожденный кулинар. А ведь никто не знал, что это я готовила пирог. Да, мне приятно. Но вся эта радость длится только до дверей моей спальни. Здесь я снова одна, и снова мне нечем себя занять. Уже ночь, давно пора спать, но сна ни в одном глазу. И снова я хожу по комнате, зажигая свечи, снова брожу из угла в угол, не зная, как избавиться от мыслей, что одолевают отяжелевшую вдруг голову. Странно, зажгла почти все свечи, но всё равно темно. Беру одну из них, от неё поджигаю оставшиеся, и всё равно мне не хватает света. И почему-то вдруг становится холодно. Забираюсь в кресло с ногами, с опаской вслушиваюсь в каждый шорох в комнате и за дверью, чего я боюсь? Кажется, что всё происходит как тогда. Я даже не смотрю в одну точку, специально перевожу взгляд с одного предмета на другой как можно быстрее. Но становится только темнее. Откуда-то дует легкий ветер, будто сквозняк, но его здесь быть не должно. Я подскакиваю с кресла, как ужаленная, и оглядываюсь, не зная, что ищу. А за спиной все свечи затухли. Поворачиваюсь обратно – одна за другой гаснут оставшиеся, пока не остается последняя, уже догорающая. Сердце будто остановилось от страха, я даже не дышу, ни пошевелиться не могу, ни моргнуть. И снова шелест. Сухой, противный... – Глупая девчонка, зачем... Зачем ты противишься мне, ты же всё равно погибнешш-шш-шь... Верчусь на месте в поисках того, кто шипит, и вижу то, что заставляет меня замереть, а кровь в венах остановиться. Там, в углу, клубится тот самый чёрный дым. – Нет... Нет! – пищу еле слышно сквозь комок в горле. – Ты не получишь меня. Я хочу жить, слышишь?! Хочу! Тебе некуда меня сбросить теперь! Ты ничего мне не сделаешь! Из угла слышится мерзкое скрипящее хихиканье, а тьма стелется по полу, подползая всё ближе ко мне, и я уже не могу отойти к двери, не могу просто отойти, она держит, не даёт пошевелиться, опутывая ноги, хватая за руки, сдавливая грудь так, что становится невозможно дышать. Я чувствую, как она поднимает меня в воздух, но ничего не вижу, она закрыла мне глаза собой, и я могу только отчаянно закричать изо всех сил, сопротивляясь ей, пока она не забивается в рот, будто липкий кляп, забивается в нос, лишая последней возможности дышать, забивается в уши, позволяя слышать только себя, и повторяет: – Ты умрёшь. Ты не должна жить. Я заберу тебя, гадкая девчонка, не сопротивляйся мне, ты не можешь меня победить... Я не могу. Я знаю, что не могу. Она права, она снова права. И я уже не сопротивляюсь, я подчиняюсь ей, как она хочет, позволяю сдавливать всё сильнее, мне больно, но я не могу больше кричать, я просто жду, когда она закончит. Тьма повсюду: вокруг, внутри меня, я чувствую, как она, словно тысячи пиявок, впивается в каждую клеточку тела и одновременно сжимает, выдавливая из меня жизнь по капле и упиваясь ею. И меня больше нет, я знаю это, потому что ничего больше не чувствую, осталась только чуть саднящая душа, но вот отчего она болит, я уже не помню... И вдруг вижу что-то. Яркое, ослепляющее, а следом крик – пронзительный, такой, что от него снова больно. Внутри будто что-то лопается, и я проваливаюсь куда-то, со стремительной скоростью лечу вниз, как тогда, с обрыва, вниз, вниз... *** Кто-то сильно сжимает моё плечо и громко кричит, требуя открыть глаза. Я не хочу, нет, не надо, там так хорошо... Но он не останавливается, держит уже за оба плеча и отчаянно трясёт. Я неохотно открываю глаза, и из груди вырывается странный стон. Вижу Торина – глаза широко раскрыты, лицо искажено почти животным ужасом. Киваю, когда он что-то спрашивает, падаю без сил обратно на постель, когда он отпускает, наконец, плечи, и тихонько прошу воды. Почему-то жутко хочется пить. Он протягивает мне стакан, и я замечаю, что у него дрожат руки. Помогает мне сесть, поддерживает сзади, пока я жадно глотаю прохладную воду. Перевожу дыхание, и замечаю на полу его меч. Он измазан в чем-то тёмном, почти чёрном, выглядит жутко. И только теперь я замечаю, что вокруг всё ещё темно. Озираюсь в поисках огнива, а Торин будто без слов меня понимает, отпускает осторожно, но я уже могу сидеть сама. А он быстро проносится по комнате, зажигая несколько свечей. И встаёт рядом со мной. – Что... – киваю на меч, говорить сложно. – Я не знаю. Я слышал твой крик, а когда прибежал, ты висела в воздухе, будто связанная черными путами по рукам и ногам. И эта нечисть в углу что-то квакает... Ты не бросалась со скалы, так? Мотаю головой так сильно, что перед глазами всё кружится, и почему-то начинаю реветь. Сначала тихонько, надеясь позволить себе всего несколько слезинок, но остановиться не могу и уже рыдаю в голос, захлёбываясь, сотрясаясь всем телом. А он стоит и смотрит. Уходи отсюда, ни к чему пялиться на перепуганную ноющую девчонку. Но он не уходит, а зачем-то делает шаг вперёд, вставая вплотную ко мне, и садится рядом. Обнимает, несильно, и я сама зачем-то прижимаюсь к нему, утыкаясь носом в грудь. Он гладит другой рукой по волосам и негромко произносит: – Не бойся, всё позади, оно не тронет тебя больше, – успокаивает так неумело, я чувствую, как неудобно ему говорить эти слова. И изо всех сил, задерживая дыхание, честно стараюсь перестать рыдать. И когда мне это удается, он аккуратно берёт меня за подбородок и поднимает моё лицо так, чтобы заглянуть мне в глаза. И, наверное, хочет сказать что-то ещё, но просто не знает, что. Но слова и не нужны, они сейчас будут просто лишними. На этот раз он сам тянется ко мне, и я отвечаю, не так, как вчера, сейчас я смелее, может быть, потому что в крови адреналин зашкаливает, не знаю. Только пораженно задерживаю дыхание, когда он аккуратно слизывает с уголка моих губ притаившуюся там слезинку. И целует всё настойчивее, снова заставляя меня чувствовать горечь на языке, и отчего-то мне нравится этот вкус. Меня разрывает изнутри на две части: одна из них вопит, что так нельзя, что всё должно быть по-другому, но вторая сильнее, она знает, что будет дальше, она знает, что ничто уже не сможет помешать этому. И я не останавливаю его, когда он решительно пересаживает меня к себе на колени, лицом к лицу, не отрываясь от моих губ, целует всё жарче, всё напористее, осторожно гладит большими ладонями по спине. Я неловко касаюсь кончиками пальцев его лица, волос, плеч, не зная, приятны ли ему мои касания, и он понимает это, поэтому приподнимает, поднимается сам и кладет меня на спину, накрывая своим телом сверху, целует в щёки, в шею. Помогает освободиться от одежды, едва заметно улыбается, когда я путаюсь в рукавах, раздевается сам. Дыхание перехватывает, когда я украдкой гляжу на тёмные волнистые пряди, замечаю его горящий взгляд, поджившую царапину на шее, смотрю на широкую грудь, волосы на ней и на животе, и ниже... Ой, лучше смотреть в глаза! А он так разглядывает меня, что мне становится сначала стыдно, потом жарко, а потом всё равно. И я уже совсем не думаю о том, что так нельзя, что сначала должен закончиться траур, сначала должна быть свадьба, мне плевать на всё это, внутри словно бушует дикий зверь, который требует свою жертву. Я касаюсь мускулистых рук, вожу пальцами по смуглой коже, в ответ на его прикосновения трясу головой, чтобы выбросить из неё невольные сравнения, позволяя остаться только одному – сейчас мне не кажется, что кожа плавится под его пальцами, как было с Кили. И снова мотаю головой, не позволяя себе думать даже об этом. Он шепчет что-то на ухо, я не слушаю, и только вскрикиваю негромко, когда чувствую вдруг тупую боль где-то внизу, а он снова говорит со мной хриплым голосом, будто пытается отвлечь, и медленно двигается, нахмурившись, когда я слегка морщусь. Но это постепенно проходит, и я уже совсем не боюсь больше, я полностью отдаюсь в его власть, позволяя ему быть в своей стихии, позволяя править даже здесь. И лишь старательно отзываюсь на прикосновения и стараюсь двигаться вместе с ним. Понимаю, что, наверное, делаю всё правильно, когда он вдруг запрокидывает голову назад, с испугом наблюдаю, как разлетаются от этого резкого движения его длинные волосы, и только улыбаюсь, когда он, шумно выдохнув, опускается на меня всем телом. Странно, но мне не тяжело, мне хорошо, как никогда. И наконец-то я чувствую, что смогу заснуть сразу, едва положу голову на подушку, совсем как раньше, когда-то... так давно! Он уже в полудрёме шарит рукой по постели, находит меня и притягивает к себе, крепко обнимая. Да, я не стану принцессой. Судьба решила по-другому.