интерлюдия

Диспластический сколиоз. Звучит практически страшно и практически жутко. Суть даже не в том, как это появилось у Хосока, а в том, как он, вероятнее всего, избавился от этого. Его семья никогда не была богатой. Его семья — это мама и сестра. Но отец поначалу тоже был. Какой-то хирург сказал, что мама получила травму, пока носила Хосока, и он неудачно повернулся, скривившись. Отсюда и заболевание. Кто-то говорил, что это развилось у него по мере взросления. Когда твой сколиоз — это сорок пять градусов, врачи говорят, что все не так страшно. Когда твой сколиоз — это восемьдесят семь градусов и правый реберный горб, твои дела по-настоящему плохи. Твои кости не просто деформируются, но и сдвигают органы. Иногда сдавливают их. Когда Хосок достиг пятнадцатилетия и восьмидесяти семи градусов, ему пришлось уехать в другую страну, чтобы сделать операцию. Три операции, если копать до точности. Конструкция Котреля — Дебюсси — это, проще говоря, две титановые пластины и несколькоуровневое крепление шурупов и болтов. Некоторые позвонки приходится передробить, чтобы вытянуть и выпрямить. Все передробленное помещается обратно, закрепляется. Завершается косметическим рубцом вдоль позвоночника. После этой операции Хосок стал выше на семь сантиметров. Ему было пятнадцать. Он отказался от промедола, потому что хирург болтнул о возможном привыкании: твой организм начинает симулировать, вырабатывать искусственно болевые ощущения, лишь бы получить еще немного. Промедол — приличный наркотик, дозировка которого находится под четким контролем. Единственное обезболивающее, которое могло действительно обезболивать Хосока на тот момент. Эта херня кололась каждые шесть часов. Первые три дня в реанимации были адом из боли, мочеиспускания через катетер, перепадов температуры, отсутствия воды. Он перетерпел все это, будучи ребенком. Мама взяла слишком много кредитов. Вторая операция случилась из-за того, что на Хосока прыгнул крупный увесистый пес. Хосок испугался, резко дернулся и упал на спину. Встав, не смог сделать даже шаг: самое нижнее крепление, поясничное, развалилось, и шуруп опустился ниже, набухая синеющей шишкой. После первой операции едва ли прошел год. Его со слезами и криками погрузили в машину, стараясь минимально тревожить. Боль была дикая. Не сравнится с болью при первом сексе, с болью при расставании, с болью при отчислении. Это вообще никогда и ни с чем не сравнится. Его вскрыли по старому рубцу, заменили узел и снова косметически заделали. Поэтому к пояснице его рубец выглядит куда толще. Третья операция носила исключительно эстетический характер. Шесть его ребер подрезали, закрепили металлическими нитями и снова заделали по старому рубцу. Реберный горб исчез. Спина стала прямой. Три операции, и Хосок начал наслаждаться жизнью. Три года подряд он был на грани, познал подлинную боль, чтобы потом слушать сраных детей, которые жалуются на моральные боли в сердце. И он никогда не болтал о себе. Он горд собой: он перенес большое количество дерьма. И он никогда не считал чьи-то проблемы неважными, он всегда старался оказать посильную помощь. Он вспоминает обо все этом, когда просыпается и замечает яркое и ясное утро за окном. Всего десять часов, он выспался. Он потягивается, прохрустывает косточками. Чувствует себя не так плохо. В холодильнике шаром покати, на завтрак слишком много кофе и три сигареты, чтобы подумать о том, как и какую историю можно развернуть. Завтра он должен встретиться с Намджуном, чтобы дать ему хоть что-то. Дать — задача посильная. Он может набросать несколько черновых вариантов, чтобы Намджун подумал, какой из них должен получить свое развитие. Первые две части «Корейских богов» он пишет легко и быстро. Голова ясная, мысли ясные, слова изливаются быстро. Безропотный язык. Он пишет и пишет, оставляет некоторые фрагменты для того, чтобы развернуть их позже более конкретно. Его мозг, его писательские возможности обширны. Он достигает своего максимума, но вместе с тем полагает, что максимума для него не существует. Он может создавать истории на протяжении всей своей жизни, ведь он пригоден только для этого. В «Богах» нет любовных линий, но аллюзий на всякую херню — хоть жопой трескай. Хосок любит такое, такое в его стиле. Он дописывает вторую часть, когда приходит сообщение от Тэхена: предлагает посидеть, выпить, поболтать. Хосок и не надеялся, так что… Он принимает душ, разминает затекшие мышцы. Бреется, чистит зубы, снова курит. Он приезжает к Тэхену около восьми вечера. Нет сути в том, о чем они говорят или как толком проводят время. Тэхен не целует его с порога и в целом ведет себя так, словно встретил своего давнего знакомого. Они снова говорят о пустом: об искусстве, о призвании, о деньгах. А потом Тэхен выпивает. Они выходят курить на небольшой балкончик, Тэхен услужливо подкуривает Хосоку сигарету. Любезный, но подвыпивший. Тэхен начинает поползновения сексуального характера только в момент, когда опьянение начинает горячить кровь и мутить разум. Они трахаются, Тэхен кончает первым, помогает кончить Хосоку. Тэхен засыпает. А потом Хосок вдруг понимает одну до глупости простую вещь. Он интересует красивых людей только тогда, когда они пьяны. Боже. Хосок самый конченый неудачник. Он спокойно поднимается с постели. Одевается на кухне, пока пьет воду со льдом, чтобы привести мозги в порядок. Он старается не концентрироваться на только что приобретенном понимании, старается не уделять этому столько времени. Он выходит из подъезда, запахивает пальто, смотрит на свои ботинки. Руки немного мерзнут. Красивым людям не нужны некрасивые люди. Но спьяну подойдет любой, кто отвечает взаимностью. Он сдуру считал все это одним большим комплимент, а на деле это оказалось всего лишь ненавязчивым оскорблением. Он чувствует внутри себя… Ох, это походит на опустошение. Воздух кажется слишком холодным, а реальность — душераздирающе жестокой. Факт остается фактом, а Хосок — собой, но жить от этого ни капли не легче. Он садится на лавку с ощущением раздражающего, зудящего звона в области грудной клетки. Он на самом деле никому не нужен. Нет, то есть он нужен своей семье, может, даже нужен своим друзьям. Но он не нужен никому. Никому не принадлежит, никого не любит и никем по-настоящему не любим. Открытие не поражает, он и так был в курсе всего этого дерьма. Он чувствует привкус желчи во рту. Сказать, что ему плохо — мало что сказать. Он никак не может классифицировать, определить внутреннее чувство. Оно просто есть, оно звенит, гудит внутри. Он трет лицо руками, дышит ртом. Все в порядке, он так живет. Все нормально. Быть одиноким — это нормально, он же умеет правильно пользовать это одиночество. Он неудачник, но это не смертельно. Совсем не. Он звонит Чимину — тот как раз должен возвращаться домой с работы в это время. Они заваливаются в забегаловку с «gg» в названии. Чимин рассказывает забавные ситуации, произошедшие на смене, Хосок просто слушает. Чимин никогда ни в чем не отказывает. Мягкий человек, с хорошей и светлой душой. Чимин успокоит, если Хосок вдруг начнет плакать. Хосоку не до слез. Он чувствует, как еда не может уложиться в желудке. Его тошнит до самого дома. Он заходит в ванную, садится у унитаза, сует два пальца в рот. После глоток воды со странным привкусом. Он думает, что мог бы написать историю о парне с бессонницей. Идеи появляются из ниоткуда. Он дописывает неоконченную работу, наскоро редактирует, чтобы быстрее провалиться в сон. Интерес к общению начинает понижаться, принимать решения становится сложно. Он даже элементарно не может решить, что стоит надеть. Может, лучше пойти голым, но никто из присутствующих в ресторане такое не оценит. Он не может сосредоточиться и вспомнить, где его телефон или ключи от дома. Он чувствует какую-то беспочвенную безнадежность, апатию. Он чувствует себя отвратительно и отвратительным. Не хочется есть. Хочется спать. Хочется просто лечь и уснуть. Хочется просто покончить с собой. Он вызывает такси. В машине понимает, что надел разные носки. Понимает, что неправильно застегнул рубашку. Его клонит в сон. Он проверяет сумку, чтобы убедиться, что хотя бы не забыл свои работы. В ресторане тихая, едва уловимая музыка вызывает раздражение. Он падает на стул, когда Намджун ставит свой бокал вина. — Выглядишь так себе, — Намджун хмурится, — ты не заболел? — Нет, все в порядке, — Хосок достает листки и ручку, все протягивает Намджуну, — это новая история. Прочти. Если не захочешь брать, подумай, как можно исправить, я верну ее в стол. — Я беру все твои истории. — Ты не захотел брать «Подделку», — Хосок сжимает челюсти, потому что начинает злиться. — Потому что она — это прямая пропаганда идеи саморазрушения, — Намджун поглядывает на листы, берется за ручку. — Какая к черту, — хосоков телефон на столе вибрирует, — пропаганда? Парень пытается выжить и поверить в то, что его могут полюбить. А ты, придурок, даже не удосужился дочитать ее до конца. — Не груби, — Намджун укоризненно тыкает указательным в Хосока, — я прилагаю максимум усилий, чтобы твои работы не были настолько патетичными. Я делаю свою работу, ты делай свою. Телефон снова вибрирует. — Ну да, разве я не похож на литературного раба? — Закрой рот. Поешь. Не знаю, займи себя чем-нибудь, раз сегодня не в духе. Хосок глубоко вдыхает, выдыхает, берет свой телефон. «Я же попросил твой номер телефона». «Что ты за человек такой? Если не хотел со мной говорить, не нужно было устраивать этот цирк». «В любом случае я знаю, где ты сейчас». «Я почти на месте». Хосок судорожно начинает оглядываться. — Хосок, у Геймана уже есть боги, — Намджун нервно хрустит пальцами. — Нахрен твоего Геймана, мои боги о другом. Я серьезно. Концепция блеск, просто дай им шанс. — Я не знаю. Суть в понятиях, так? К чему это в итоге приведет? — К художнику, бабочке и самураю, — Хосок азартно улыбается. — Погоди, художник… — Намджун задумывается. — Тот потрошитель? — Бинго, — Хосок с энтузиазмом двигается ближе, — представь, что они прыгают из одной своей жизни в другую. Вроде как… Пока ты не станешь богом, ты будешь умирать бесславно. Все их жизни — это просто дороги к становлению богами. Телефон вибрирует. И вибрирует. Затем звонит. Снова звонит. Бесконечная вибрация, цикл соответствия гудкам. А потом его зовут по имени. Он поднимает глаза, видит Чонгука в костюме. И закипает. Как чайник. С паром, конденсатом и свистом. Он поднимается, задвигает стул, оставляя Намджуна в непонимании ситуации. — Что ты здесь забыл? — Чимин оказался куда любезнее, да уж, — Чонгук наклоняет голову в сторону, чтобы разглядеть Намджуна, — это парень, с которым у тебя свидание? Есть множество вещей, которые могут вывести Хосока из себя. И сегодня день, когда он чувствует себя плохо. Ситуация с Тэхеном, препирательства с Намджуном, Юнги, который не справился, сука, с единственным, о чем Хосок его попросил. Чимин, который все испортил. Хосок еле удерживает себя от того, чтобы не толкнуть Чонгука посильнее. — Какая тебе к черту разница? Я не должен объяснять или… — Он трахает тебя? — перебивает Чонгук. — …оправдываться, ясно? — Я спрашиваю, он трахает тебя? Хосок выставляет руки вперед, закрывает глаза и старается сосредоточиться на том, в каком ритме бьется его сердце. Все хорошо, все хорошо, никакой паники, все под контролем, Хосок выкурит сигарету, допишет историю, Намджун примет ее, все хорошо, все так чертовски хорошо. Хосок вдруг начинает смеяться. — Я кажусь тебе смешным? — чонгуковы кончики ушей всегда краснеют, когда он злится. — Ты такой ублюдок, — смеется Хосок, — боже, ты действительно такой ублюдок. Приперся сюда, чтобы снова испортить мне жизнь. Как будто того раза было мало, — Хосок толкает его в грудь, — как будто ты не сломал меня тогда, — толкает сильнее, — как будто я не был твоим запасным вариантом, пока ты не встретил кого-то красивее и лучше, — толкает сильнее, — ты разбил меня, разрушил меня и мою чертову жизнь! Я уехал из ебаного города, потому что там был ты, напоминающий мне о том, какой я урод на самом деле! Чонгук бьет наотмашь. Не кулаком, а своей огромной плоской ладонью. Хосок чувствует, как горит его лицо. Правая щека горит так, будто он приложился к разогретой плите. Теперь останется ожог? Хосок будет еще уродливее? Слеза, покатившая по щеке совершенно бесшумно, будто бы солью разъедает раненую кожу. Так всегда происходит. Он должен волноваться о чувствах других, но почему-то никто не волнуется о его чувствах. Чонгук — пронзительный горячий взгляд, сомкнутые челюсти — убирает руки по карманам и вздергивает подбородок. Почему все стремятся каким-либо образом унизить Хосока? Почему он не должен делать людям больно, но они считают своей обязанностью причинить боль ему? Почему… просто почему он всегда должен быть несчастным? Он не смотрит Чонгуку в глаза. Возвращается к своему стулу, просит вставшего и немного шокированного Намджуна принести ему пальто. Намджун с круглыми глазами исполняет просьбу, мягко и аккуратно помогает, не задает лишних вопросов. Не говорит, что позвонит, чтобы уточнить все по выпуску. Хосок шмыгает носом, стирает торопливо слезы с подбородка. Уязвленный, грязный, брошенный этой жизнью. Хосок — ничто. И люди считают нужным всячески напоминать ему об этом. — До встречи, — Хосок едва заметно улыбается, забирая сумку. Водителя такси он просит подождать внизу. Хосок говорит, что буквально поднимется на минутку, быстро, дело не займет много времени. Дверь открывает Чимин. О, какая удача! Чимин улыбается поначалу, спрашивая с предвкушением и восторгом, как все прошло. Сзади вроде как начинает подходить Юнги. Хосок усмехается на секунду. А потом просто бьет Чимина в нос. Точнехонько в нос. Чимин хватается руками за раненное и кровоточащее, его клонит назад. Юнги что-то выкрикивает. — Друг из тебя, Пак Чимин, полнейшее говно, — Хосок разминает костяшки, — а я ведь посвятил тебе все свои чертовы слова. Юнги вылетает за ним, но Чимин просит помочь ему с носом. Хосок безнаказанно возвращается в такси и называет конечный адрес. Дома его выташнивает желчью, слезами. Он думает о том, как грамотно можно разбить себе голову. Он живет на шестом этаже. Если он будет падать головой вниз, он выживет или нет? Он чувствует себя отвратительно, вызывая такси, чтобы вернуться в клуб, напиться и быть ограбленным или убитым в какой-нибудь подворотне. Суть не в том, что происходит дальше. Суть в том, что его — пьяного, заплаканного — выцепляет какой-то высокий парнишка, который плохо говорит на корейском. Хосок соглашается поехать к нему, парнишка предлагает массаж, и Хосок звонко смеется. Он толком не может надеть пальто, руки-ноги не слушаются. Суть не в том, что происходит дальше. Суть в том, что Хосок оказывается у этого парня дома. Тот начинает подкатывать совсем не нежно и не мягко. Он начинает придушивать, драть одежду. Хосоку это не нравится. Хосоку категорически это не нравится. Он отпирается, но не достаточно сильно и явно, видимо. Потому что парень думает, что Хосок отнюдь не против жесткого секса. Но это не жесткий секс. Это походит на избиение. Хосок чувствует боль вспышками. Местами ее слишком много. Он чувствует пальцы в себе. Он уверен, эти руки не помыты. Сразу два. Третий. Слабое подобие растяжки и заботы по отношению к партнеру. Член. Это больно. Он кусает себя за предплечье. Кусает сильно. Боль — это вспышка. Это похоже на звезды. Хосок думает о звездах, пока этот парень трахает его по слюне и — немного — крови. Когда тебя бьют, в первые секунды ты не чувствуешь боль, потому что не можешь отойти от шока. Звезда отбрасывает свет. Ты можешь увидеть его прямо сейчас, но звезда будет уже мертва. Так он это понимает. Он чувствует боль мест, которые уже не болят. Так он думал, когда отец избивал его и мать. Так он думал, когда время в реанимации тянулось слишком медленно и болезненно. Боль — это вспышка, а Хосок — звезда, которая должна сиять. Он не чувствует, как в него кончают, потому что парень натянул презерватив. Он приносит Хосоку влажное полотенце. Руки дрожат. Окно нараспашку, немного холодно. Он поджимает губы, потому что на самом деле ничего не случилось. Все в порядке. Он поджимает губы. Тянет уголок в сторону и чувствует боль. Он представляет себя мертвой звездой, о которой никто и никогда не должен узнать. Все хорошо. Хосок-и, слышишь? Все хорошо, котенок, все хорошо. Сейчас оденешься, поедешь домой, ладно? Тебе просто нужно одеться. Он говорит с собой, потому что иначе он выйдет на дорогу и бросится под машину. Все хорошо. Все так чертовски охуительно! Все прекрасно! Жизнь стоит того, чтобы тащить ее до конца! Все здорово! Хосок писатель! Все прекрасно! Мамочка, все так прекрасно, ты себе не представляешь. Хосок садится в такси полубоком, потом и вовсе ложится. Выбирается из такси со вспышками. Клонит в сон, так сильно хочется спать. Дома раздевается на ходу. Медленно, потому что больно. Голым, грязным ложится в постель, чтобы больше никогда из нее не выбираться. Ты читаешь то, что я пишу. Правдива каждая история. Моя будет правдивее всех. Он думает об этом, в дреме обращаясь к пустоте. Он спит день. Спит второй. Поднимается, чтобы помочиться. Спит третий. Он чувствует головокружение и зуд в заду. Когда болячка чешется — она заживает. На нем затянется как на собаке. Телефон разряженный, а дверь незапертая. О, смерть — это королевство. Все знают, кто там король, но никто не знает, как он выглядит. Многоликий король. Многоликий бог. Хосоковы татуировки ничего не значат. Они никого не интересуют. Сам Хосок никого не интересует. Переживи насилие, пока оно тебя пережевывает. Жизнь так хороша. Четвертый день. Она хороша, ты никому не нужен. Если ты хочешь умереть, позаботься о том, чтобы мама похоронила тебя не за собственные деньги, а на то, что ты сам заработал. Сестра бы плакала. Мама, вероятно, тоже бы в итоге покончила с собой. Хосок не может умереть, потому что мама вложила в него так много денег. Он не отдал ей еще слишком... ничего. Он просыпается, когда с него стягивают одеяло. — Боже, — Чимин мягко касается ушибленных мест на хосоковом теле, — посмотри, господи, что случилось? — Какого хрена? — Юнги поворачивает Хосока к себе лицом. Синяки меняют цвет, Хосок хочет умереть, если смерти сказать «нет», можно все перетерпеть. Хосок улыбается, потому что это забавно. — Эй, Хосок-и, ты слышишь меня? — Чимин приподнимает его голову. — Принеси полотенце. Юнги смачивает его. Вода теплая. Хосок просит попить. Суть не в том, что происходит дальше. Суть в том, что они пытаются хотя бы одеть Хосока, но тот начинает брыкаться. Слабенький, хиленький, оголодавший. Пытается бороться, а не деле барахтается, как выброшенная на берег рыбка. Все еще маленький Чон Хосок, которому почему-то любят причинять боль. Они укладывают Хосока посередине, Юнги ложится справа, Чимин — слева. Хосок утыкается лицом в чиминову грудь, чувствует, как Юнги обнимает его сзади, чтобы закрыть и спрятать совсем. — Я люблю тебя, — шепчет Чимин, мягко поглаживая по грязным, сальным волосам. — Я очень тебя люблю, — шепчет Юнги, целуя Хосока в засаленный затылок. От него погано пахнет. А они говорят, что любят его. В эту ночь он плачет так долго и так надрывно, что начинает болеть голова. Семья сжимает его крепко, защищая так, как может. Юнги целует его в подрагивающее плечо, Чимин нацеловывает лицо. Они любят его так сильно. А Хосок просто хочет умереть. Как-то они пытаются его покормить. Хосок отказывается, просто утыкаясь лицом в подушку. Чимин приготовил рис, обжарив его с яйцом. Приправки пахнут соблазнительно. Чимин просто сидит на постели с тарелкой и ждет, пока Хосок повернется лицом. Он приподнимается и говорит, что у него совершенно нет сил. Юнги помогает ему подняться, сесть. Сам садится за его спиной, и Хосок рассаживается как на мягком кресле, опираясь на чужую грудь. Чимин кормит его с ложечки. Хосок лениво пережевывает, совсем не смотрит в глаза. Чимин после спрашивает, хочет ли Хосок чего-нибудь еще, и он говорит, что хочет в душ. Чимин раздевается до трусов и помогает Хосоку помыться. Не чурается даже уделить внимание и толику заботы его болящему заду. Юнги меняет постельное белье, помогает Хосоку лечь, пока Чимин переодевается. Чимин обрабатывает синяки мазью, пахнущей травами. Возникает ощущение, будто бы ушибленное охлаждается. — Приятно, — тихо говорит Хосок. Чимин улыбается: — Я знаю. Здорово, да? Хосок кивает. Совсем как ребенок. Маленький и абсолютно безвольный. Юнги гладит его по влажным волосам: — Хочешь что-нибудь вкусное? — Да, — Хосок мнет в пальцах одеяло. — Скажешь мне? — Чимин все также улыбается, обрабатывая лицо. — Я приготовлю, будет очень вкусно. Что хочешь? Это что-то сладкое? Хосок хмурится. Тепло его усыпляет, но он перебарывает дрему: — Хочу блинчики. — Со сгущенным молоком, да? — Юнги целует его в висок. — Сладкое, — мычит Хосок. В следующий раз его будят, чтобы покормить. Юнги здесь нет, и со всем ему помогает Чимин. — Минмини, — говорит Хосок, пережевывая. — Ты о чем? — Чимин подставляет тарелку под хосоков подбородок, чтобы не заляпать все сгущенным молоком. — Мин Юнги и ты, Чимин-и, — Хосок чешет за ухом, — вы оба — минмини. — Знаешь, — Чимин будто бы мечтательно смотрит в потолок, — звучит неплохо, мы оба ростом не выдались. — Минмини, — смеется Хосок. Семья. Любовь. Понимание. Нежность. Одиночество. Насилие. Несдержанность. Давление. — Хосок-и, — зовет Чимин, — котенок, все хорошо. Чимин обнимает его крепко, отставив тарелку в сторону. Хосок снова плачет в его объятиях. Он омерзителен. Поднял руку на человека, который олицетворяет всю любовь в его жизни. Абсолютно всю. Он ударил его. Навредил ему. А теперь Чимин сидит тут и выхаживает его. Так проходит еще около пяти дней. Они спят втроем, смотрят фильмы втроем, едят втроем. Хосок понемногу восстанавливается. Ему уже хочется курить и разговаривать, ему удается сдерживать слезы. Потом они дают Хосоку книгу с полки, на которую он указал. Хосоку разрешают читать до поздней ночи. А потом в четыре утра звонит его телефон. Он не глядя поднимает трубку. — Привет, — знакомый голос. — Что случилось? — Хосок чешет глаза. — Кажется, я случайно отдал какой-то девке в баре свои часы, — Чонгук посмеивается. — Ты идиот, — Хосок делает закладку в книге, потому что уснул прямо с ней на своих ногах — когда они спят здесь втроем, тяжело ворочаться. — Да, я знаю. — Ты стал часто пить, — Хосок старается говорить тише, выбираться из-за звонка из постели совсем не хочется. — Это что-то вроде отдушины. Постоянные стрессы, я перестаю справляться, — Чонгук вздыхает. — На улице холодно? — Да, если честно. — Не заболей. Ты боишься температуры. Чонгук смеется в трубку: — Да, еще боюсь промываний желудка. Чимин ворочается неловко, потом раскрывает глаза и смотрит на Хосока. — Бросай пить, будет тошнить меньше. — Что ты делаешь? — Чонгук замолкает на секунду. — Прямо сейчас. — Я читал. До того, как уснул. — Что читал, червячок? На белом форзаце «Парфюмера», которого Хосок держит в руке, есть маленькая подпись: «Ты тоже знаешь, как вкусно это может пахнуть». Это подарок Чонгука. Он прислал несколько книг на адрес хосоковой мамы. А Хосок потом забрал их себе. Он любит эту книгу, потому что он действительно знает, как вкусно все это пахнет. — Ничего интересного. — Я хочу увидеться, — говорит Чонгук. — И хочу извиниться. Я совсем себя не контролировал. Но я хочу сказать все в глаза, терпеть не могу эти чертовы телефоны. — Есть один бар. «Барокко». Я напишу, как буду готов встретиться, — Хосок замолкает, — хорошо? — Я буду ждать. Спасибо за возможность. В это утро они с Чимином поднимаются с постели раньше Юнги. Пока Чимин готовит есть, Хосок наводит какое-то подобие порядка. Ему весело думать о том, как будет выглядеть лицо Чонгука, когда он расскажет, как его изнасиловали.