интерлюдия

Вопрос прощения, стоит уточнить, — очень сложный вопрос. Относительный вопрос. Ты можешь простить соседа, который устроил ремонт в старом доме и теперь не дает тебе спать. Ты можешь простить церковь за то, что ее колокола, которые ты слышишь, пока куришь в открытые окна, вызывают у тебя смешанные порывы самоосуждения. Ты можешь простить за раннепоздний звонок или за испорченные джинсы, когда тебя окатывают из лужи. Ты можешь простить многие вещи, потому что твое сердце, к сожалению, не сделано из камня. Оно мягкое и оно живое. Оно олицетворенное и оно наполненное милосердием. Ты можешь простить многое, и твоего сердца может хватить на весь этот мир. Примерно так прощение трактует Пак Чимин. Он действительно не злится на Хосока, да и Юнги не злится. Они понимают все, когда Хосок рассказывает историю целиком и полностью. Он рассказывает о том, что Чонгук был его первым мужчиной. Рассказывает, как почему-то постоянно заглядывал ему в рот. Рассказывает, как его всегда тянуло к Чонгуку. Как они на самом деле несколько раз связывались, но разговор не складывался, потому что у Хосока создавалось ощущение, будто Чонгук хвалится тем, что у него есть отношения и они прекрасны, а Хосок подобного не имеет. В большинстве случаев все, кто связывался с Хосоком в интимном плане, впоследствии имели хорошие и крепкие отношения с другими. Как будто бы Хосок раздавал всю свою удачу направо и налево. И у него самого ничего не осталось. Совсем ничего. Хосок говорит, что хочет встретиться с Чонгуком, потому что на самом деле ему интересно узнать, как тот теперь живет. Чимин выглядит таким же обеспокоенным, как и Юнги. Они не говорили о том, что случилось с Хосоком, не спрашивали о том, почему его пришлось столько дней поднимать на ноги. Они просто прошли мимо, чтобы не теребить те раны, которые так старательно все вместе залечивали. Хосока тянет к Чонгуку. Он пытается объяснить это притяжение сексуальным влечением. Чонгук всегда следил за своим телом, своей одеждой, своими волосами и лицом. Он не следил только за словами, к которым Хосок, как оказалось, относится с глубоким почтением и восприимчивостью. Хосок всегда привозил в чонгуков дом конфеты для его матери. Никогда не приезжал в чужой дом с пустыми руками. Он нравился чонгуковой матери за ум и воспитание. Хосоку нравились чонгуковы младшие сестры, они были милыми, но слишком шумными. Хосоку интересно о них узнать. Прощение — относительный вопрос. Чувство благодарности — это что-то более конкретное. И ему есть, за что быть благодарным. Через несколько дней они с Чонгуком все-таки договариваются встретиться. Хосок заказывает мясо и пиво, ждет с предвкушением. Самым лучшим всегда была часть с появлением Чонгука. Тот знал, как выглядеть хорошо. Знал, как грамотно привлечь к своей персоне внимание. Чонгук приходит в кожаной куртке, черных джинсах и белой футболке. С черным рюкзаком, который он вешает на стул. Красивый. Он не заказывает алкоголь, только что-то из еды. Он делает Хосоку комплимент, говорит, что сегодня Хосок выглядит замечательно. Хосок улыбается: ну да, конечно, после такой терапии кто бы не выглядел замечательно? — Я действительно хотел извиниться, — Чонгук опирает на стол локти, — я не думал, что все прошлое так повлияет на тебя. Я не думал, что… так сильно мог навредить тебе. Хосок дружественно отмахивается: — На самом деле я благодарен тебе отчасти. Я, наверное, стал более закаленным в некоторых ситуациях. Стал смотреть на них проще. Мир упростился. До твоих слов или моих слов, но он упростился. Я был восприимчивым подростком, но теперь я здесь. Ем за свой счет, живу за свой счет, одеваюсь за свой счет. Ты сделал меня сильнее. И за это тебе спасибо. — Сомнительное какое-то усиление, — усмехается Чонгук. — Сомнительное или нет, но что имею, — Хосок старательно нарезает мясо. Их первый секс был прекрасным. Чонгук приготовил ужин, устроил целое свидание, чтобы сделать все правильно. Чонгук вкусно готовит, очень и очень вкусно. Хосок никому не разрешал и не разрешает дотрагиваться до своей спины, но Чонгуку он никогда не мог отказать. Чонгук раздевал его медленно, терпеливо. Целовал плечи, целовал шею. Чонгуку нравилось прикусывать сережки в хосоковых ушах. Чонгук был медленным, внимательным. Был нежным. Чонгук старше Хосока и знал, как следует обращаться с чужим телом. Было прекрасно и мало. Хосок был слишком голодным до постели. Хотелось еще, хотелось больше, хотелось в других позах и быстрее да жестче. Чонгук приноровился вовремя отвешивать ему пощечины и придушивать в нужный момент. Хосок вспоминает об этом, пока Чонгук рассказывает, как много сил он прикладывает к новому проекту. Всегда так изящно старательный. — Ты не слушаешь меня, — улыбается Чонгук. — С чего ты взял? — Хосок водит кончиками пальцев по бокалу. — Ты смотришь в одну точку, — Чонгук прислоняется к спинке стула, — всегда так делаешь, когда что-то интересное в голове разворачивается. — Ты никогда не думал, что между нами… странные взаимоотношения? — В каком смысле? — Мы отдаляемся, а потом нас притягивает. Постоянно. Чонгук нервно мнет салфетку в руках. — Знаешь, — он прокашливается для приличия, — мама мне в свое время правильные вещи говорила. Что я тянусь по существу своему к тем людям, которые развивают меня в каком-либо плане. С такими мне интересно и таким удается удержать меня надолго. Прочие же навевают скуку. Кроме секса ничего не остается. — Мы, как правило, не слушаем своих родителей, — смеется Хосок. — Вот именно. Большая часть моих ошибок — это неумение прислушиваться к людям более опытным, но, — Чонгук выпрямляется и улыбается, — я изменился. Стал умнее. И понял, сколько глупостей тогда натворил. — Так что там с твоей любовью? — А что с твоей? — вдруг спрашивает Чонгук. — У меня ее нет, — хосоковы плечи немного опускаются, — и не было никогда, наверное. Я ни с кем и не встречался после тебя. — Ты серьезно? — Абсолютно. — А тот парень в ресторане? — Чонгук дергает головой. — Выглядел солидно. — Намджун, — кивает Хосок, — он занимается редактированием моих работ. Мой хороший и честный друг. — Хорошо, — Чонгук поджимает губы, но выглядит так, будто пытается сдержать улыбку. Они коротко вспоминают всякие мелочи. Действительно коротко, чтобы при случае не усугублять ситуацию. В итоге надумывают прогуляться. Каждый платит за себя сам. Хосок на выходе из бара думает о том, что было бы неплохо написать о каком-нибудь молодом парнишке-писателе, встретившим в «Барокко» парня, танцующего прямо на столе что-нибудь очень бунтарское. Они просто идут вперед и идут вперед. Бесцельно существовать в пространстве достаточно просто, но дорого. Цели, за некоторым исключением, способны прокормить. Чонгук говорит о том, что недавно посмотрел «Догвилль». И фильм ему понравился, несмотря на продолжительность. Хосок улыбается, говорит, что концовка стоит потраченного времени. Сам он рассказывает Чонгуку о количестве выпусков, в которых он печатался. И Чонгук спрашивает, как называется журнал, потому что ему хочется прочесть. В восемь зазвонили колокола. Хосок замедлился, украдкой посмотрел на Чонгука. Они идут молча. Иногда их руки ненароком соприкасаются. На пешеходных переходах — прямо перед тем, как ступить на «зебру» — Чонгук касался хосоковой спины. Чонгук поднимает голову, когда слышит проезжающую неподалеку скорую. — Я могу показать тебе самый лучший выпуск, — говорит Хосок, пряча нескромное волнение в карманах пальто — вместе с руками. Чонгук задумывается на секунду, но: — Да. Конечно. Я не против. Самой интересной в большей степени частью всегда считается тот момент, когда герой определяет свои чувства. Так полагает Хосок. Он чувствует тепло в желудке и в груди. Чувствует, как понемногу потеют его ладони. Его голос слегка подрагивал и подрагивает. Он неловок и заторможен. Он смотрит на Чонгука пристально. Слишком внимательно. Особенно в лифте. Чонгук поднимает голову, потому что чувствует взгляд, но не поворачивается в хосокову сторону, чтобы как-то на него ответить. Хосок чувствует жар в лице. Чувствует, как в пальто становится жарко. Это ощущение такое привычное, когда он с Чонгуком рядом. Раньше было так же. Он волнуется. Он предвкушает. Он хочет, чтобы Чонгук его похвалил, чтобы погладил его лицо, чтобы не удержался и поцеловал во второй раз. Все поцелуи начинал Хосок. А потом Чонгук всегда целовал его во второй раз. Если Хосок прикусывал его нижнюю губу, Чонгук хватал его за горло и начинал плавно сдавливать пальцы. Сейчас Хосок чувствует себя так, словно находится в зимней одежде под палящим солнцем. Очень жарко, семь потов сошло. Как только Хосок открывает дверь в квартиру, Чонгук с порога говорит, что здесь пахнет сигаретным пеплом. Хосок отвечает, что курит во всем своем доме просто потому, что это его дом. Чонгук обаятельно морщит нос. Хосока переклинивает, потому что он обхватывает чонгуково лицо и целует в кончик носа. Невозможно удержаться. Он вдруг понимает, что любил целовать Чонгука. — Когда ты уже бросишь курить? — спрашивает Чонгук, снимая куртку. Он всегда сначала снимает куртку, а потом разувается. Всегда так было. Чонгук говорил о некоторых странных привычках. Типа обеда на завтрак и завтрака на ужин. Типа рисования только в блокнотах в клетку. — Когда брошу писать, Чонгук, — Хосок достает сигареты и тянется за зажигалкой. Чонгук роется в рюкзаке и достает зажигалку: вся черная с белой надписью «total black». — Она показалась мне симпатичной, — Чонгук нелепо пожимает плечами. Они, как идиоты, стоят посреди коридора. Неловкие и жаркие. — Ты всегда выбираешь красивое, да? — Хосок говорит это без скрытого смысла, но Чонгук его — бог знает вообще зачем — улавливает, потому и хмурится. — Зачем ты так? — Чонгук вздыхает: взгляд простой, прямой, раскрытый. — Я ничего не сделал, — Хосок разводит руки в стороны, — я просто хочу показать тебе свою лучшую работу. На самом деле лучшая работа Хосока — это он сам. Чонгук сидит на полу и листает страницы журнальных выпусков, в которых Хосок был напечатан. Некоторые его работы он пролистывает, если начало кажется ему непонятным; на некоторых наоборот задерживается подольше. Некоторые слова или детали он просит объяснить, чтобы было яснее. И Хосок делает это с особым удовольствием. Местами их обоих подхватывает волна интереса, и из хосоковово монолога вытекает насыщенный диалог. Они обсуждают параллели, говорят об образности. Чонгук вспоминает какие-то фильмы или истории на английском, и Хосок поддакивает, когда аналогии выходят особо удачными. Они заказывают пиццу, потому что Чонгук не торопится. Хосок спрашивает, нужно ли еще куда-то Чонгуку, и тот говорит, что никуда не торопится. Они включают «Малхолланд Драйв», и Хосок удивляется, когда видит на экране совсем молодую Лауру Хэрринг. — Этот фильм просто взорвет тебе мозг, — говорит Чонгук восторженно. — Ты же у нас любишь всякие скрытые смыслы, а тут на этом весь фильм построен. — Я смотрю, ты в особом восторге, — улыбается Хосок, а потом замечает продолжительность фильма, и его глаза округляются: — Сколько? Почти два с половиной долбанных часа! Ты издеваешься? — Почему ты всегда такой громкий? — Чонгук хихикает. — Чтобы люди знали, что я всегда в потенциальной опасности! — Я безвреден, — улыбается Чонгук, — если только не попросишь. Хосок просил погрубее и побыстрее. Хосок просил Чонгука кончить, когда тот имел его почти два часа к ряду. Ему так неинтересен этот чертов фильм. Чонгук прокашливается, потому что Хосок спрашивает, мол, не была ли это сейчас попытка спошлить. Они съедают половину пиццы. Потом Хосок тянется, чтобы поставить фильм на паузу. И поцеловать Чонгука. Чонгук мягко сжимает его предплечье, когда целует в ответ. Хосок чувствует, как по внутренностям разливается тепло. Как будто на улице дикие холода, но вот здесь он сидит у самого огня. Чонгук ведет ладонью до плеча, поднимает руку выше, чтобы прикоснуться к затылку. Хосок отстраняется на минуту. На короткую минуту. Чонгук оглядывает его лицо, робко улыбается. Глаза все такие же острые и поблескивающие. Красивый. Хосок забирается на его колени, мягко сталкивается лбом с чонгуковым. — Что такое? — тихо спрашивает Чонгук. — Между нами не было ничего кроме секса, — Хосок закрывает глаза, — но ты был моим первым мужчиной, и я всегда буду благодарен тебе за мой первый раз. Ты же и был мужчиной, который меня надломил и выбросил. Но я вижу тебя, и мне так тяжело не тянуться к тебе, Чонгук. Чонгук аккуратно гладит хосокову поясницу: помнит, в чем соль хосокова содержания. — Что это за чувство, Чонгук? Это же не любовь. Это простое влечение. Ты облил меня дерьмом, но я не могу перестать ценить тебя. Из-за тебя я замкнулся, потерялся. Выбрался еще более худшим человеком, чем был. — Я разбил тебе сердце, — шепчет Чонгук, — и я так сожалею, Хосок. Ты никогда не простишь, и я понимаю это, но я не могу даже попытаться уйти. Я постоянно возвращаюсь к тебе. Хосоку так жарко, что начинает словно лихорадить: проявляется едва заметная дрожь. — Я так хочу любить, — шепчет Хосок, — я так сильно этого хочу, знаешь. Я так устал быть один. Ты был единственным, кто проявлял ко мне интерес. И сейчас ты трезв. Люди хотят встречаться со мной только под градусом, Чонгук. Я не нравлюсь им настолько, что привлекаю только под градусом. Чонгук вдруг отстраняется, и хосокова темная комнатка — на той стороне век — вдруг снова озаряется светом. Ему так хотелось бы исповедаться, но Чонгук снова все изломал. — Ты хотя бы представляешь, каким красивым стал? — Чонгук спрашивает в полный голос. — Я помню тебя мальчишкой. Слишком активным мальчишкой. А теперь ты мужчина, Хосок. Взрослый харизматичный мужчина. Симпатичный, умный, очаровательный. — Чонгук двигает Хосока на собственных коленях еще ближе. — Ты вообще представляешь, насколько привлекательным ты можешь быть? — Нет, Чонгук. Насколько я непривлекателен, если единственное, на что я годен даже для тебя, — это секс. — Да что ты привязался к постели? — Потому что… — Хосок подвисает и хмурится. — Потому что? Хосок вспоминает их первую прогулку. Они шли по аллейке подле реки. Поблизости было полным полно всяких разномастных кафе с громкой музыкой. Всех высыпало на улицу, пили под скромной крышей свое дешевое пойло. И Хосок, услышав знакомую песню, начал пританцовывать. Он дурачился, не вспоминая о том, что когда-то был отличным танцором, хорошим волейболистом и неплохим баскетболистом. Чонгук тоже начал дурачиться. Тогда он сказал, что с такими людьми, как Хосок, легко и просто. В первую же прогулку Хосок сказал, что любит честность и честных людей. Сказал, что считает правильным заканчивать отношения честно и по факту, без лишней грязи. Хосок сказал, что если бы расставался с кем-то, то принял бы сам факт и ни в коем случае не стал закатывать бурных истерик. Нервные клетки тратить ни к чему, если отношения, как и пациент, мертвы. Чонгук уезжает от него вместе с теми выпусками, в которых напечатан «Мойст». Когда семья приезжает, Хосок разгружает пакеты, в которых практически одно пиво. Чимин не просит подробный рассказ, но как бы невзначай спрашивает, как все прошло. Хосок говорит, что было неплохо, они поговорили, посмеялись и на том разошлись. Юнги ходит по дому смурной, курит быстро и нервно. Чимин оправдывается: его котенок проснулся не в том настроении. Чимин всех любимых называет котятами. Семейная фишка. Они выпивают по бутылочке, заказывают всякую вреднятину. Когда в дверь звонят, Юнги просит поставить их беседу на паузу, сам идет открывать. Хосок поднимается, вспоминая о том, что наличка в его пальто, когда слышит: — И что тогда за хрен с горы, а? Он выходит в коридор, видит Юнги, придерживающего дверь так, чтобы Чонгук с охапкой журналов в руках не мог войти. — Боже, Чонгук, — стонет Хосок. — А, — Юнги коротко смотрит на Хосока и возвращает внимание к Чонгуку: поза Юнги меняется, появляется ухмылка на губах, — то-то гнильцой потянуло. — Только что ты думал, что я доставщик, — Чонгук усмехается, потом смотрит на Хосока, — я прочел, думал, что обсудим сегодня. — Заткни-ка мельничку, — Юнги выставляет руку вперед, чтобы Чонгук замолчал. — Вы давно этой дворняге прививку делали? — спрашивает Чонгук. Чимин выглядывает из-за угла, по-глупому машет Чонгуку. — О, — Чонгук замечает Чимина, — у него сережка в носу. — Да, — пыхтит Хосок, пытаясь сдвинуть Юнги с места, — проходи. Он забирает журналы у Чонгука, отходит в сторону, и Юнги следом захлопывает дверь прямо у Чонгука перед носом. — Мин Юнги! — Чимин почти топает ногами. — Какого хрена ему здесь надо? Хосок сжимает челюсти и демонстративно бросает журналы на пол. — Быстро вали на кухню, — шипит он. — Я же… — Пошел вон! — кричит Хосок. Когда Хосок снова открывает дверь, Чонгук смеется. Хосок извиняется и разрешает зайти снова. Чонгук кивает, проходит и целует его в щеку. С кухни слышно, как Чимин громким шепотом отчитывает Юнги за хреновое поведение. — Я не знал, что нагряну не вовремя, — Чонгук снимает куртку. — Все в порядке, обычные посиделки, — Хосок собирает журналы, — будешь пиво? — Откажусь. Хосок улыбается, выпрямляясь. Чимин потихоньку, но забалтывает прошлую неловкость. Он расспрашивает Чонгука о всяких мелочах, о которых спрашивают при первом знакомстве. Юнги сидит надутый и агрессивный. Чимин замечает это, вздыхает и просит Юнги помять ему стопы. — Ноги после смены так ужасно ноют, — канючит он. И Юнги не спорит. Начинает мять. Надутый и агрессивный, но мнет лапки своему мужчине, пока тот налаживает бытовые контакты. Они недолго обсуждают «Мойст». Чонгуку почти удалось уловить суть, но Чимин объясняет, что его героя каждый персонаж называет именно тем, что любит. Потому что герой Чимина и есть любовь. Как и Саран. Все о любви и про нее. Чонгук спрашивает, как такое можно было написать, не будучи влюбленным. И Хосок говорит, что ему достаточно смотреть на чью-то любовь, чтобы быть способным создать что-то прекрасное. — И ты правда танцуешь? — спрашивает Чонгук. — Нет, танцевал, — Чимин исправляет с улыбкой, — Юнги положил на меня глаз, когда увидел, как я танцую. И Хосок думает о том, что было бы неплохо показать Чонгуку, как это было. Все любят смотреть на красоту, а Пак Чимин неимоверно красив. Особенно, когда начинает танцевать. Либо Чонгук восхитится и попадет в его плен, либо Чонгук действительно изменился. — Станцуй, Чимин, — просит Хосок.