Дождь и солнце

      Тени запрыгали по стенам, вытянутые и костлявые, как духи голода. Свеча упала так удачно, что не погасла. Осветила ноги ночного преследователя — короткие, в низких сапогах.       В сапогах, расшитых золотом.       «Я — пятно на стене замка. Такое старое, что уже и забыли, от чего оно осталось».        — Подними свечу.       Голос его изменился — пропала сладость. Появилась власть. Мелоди присела, подняла свечу, но сама так и не встала: преследователь склонился над ней. Свеча выхватила из тьмы его лицо: бороду, жесткие усы, длинные ресницы, светлые от пламени. Почему-то Мелоди засмотрелась на его ресницы.       У Сайена были такие же. Но преследователь казался много старше и Сайена, и — судя по голосу — Алефа.        — Я король, — просто сказал он. Выпрямился, теперь лицо его скрылось, но четко был виден живот. Король оказался невысоким и толстым. Встав, Мелоди могла бы почти сравняться с ним, но Мелоди сжалась, плечами заслонила пламя свечи и пробормотала:        — Простите, ваше величество, я вас не узнала…        — Не встанешь?       Мелоди молчала. Король кашлянул — тонко, как старуха, — и забарабанил пальцами по животу. «Неловко как-то. Я — спящая кошка. Ко мне подбираются, чтобы ударить и послушать мой визг».       Мелоди собиралась уже подняться, но вдруг поняла, что король не успел увидеть ее лицо. Вспомнила стайку «птичек» — девушек в открытых легких платьях, которые постоянно смеялись, когда рейнгрейские заложники смотрели на них. Вспомнила отчаянный шепот Лиры в ответ на вопрос: «Ты меня любишь?»       «Может, кошка лишь притворяется спящей, чтобы еще немного пожить?»       Король мягко взял Мелоди за локоть и все-таки поднял. Забрал у нее свечу. Мелоди зажмурилась, когда свет ударил ей в лицо, а король усмехнулся — так же тонко, как старуха.        — Откуда же ты взялась, цветочек?       Стало холодно, и холод был каким-то мерзким, словно Мелоди облепили пиявки. Она отворачивалась, но свет шел за ней, а король смеялся:        — Ну же! Такой бутончик скрывать нельзя!       Мелоди думала, что король вот-вот настигнет, возьмет ее за подбородок, повернет к себе… Но всего через пару мгновений королю это надоело. Он отступил и хмыкнул:        — Уже и шипы отрастила.       Мелоди не шевелилась. Король еще раз оглядел ее, снова хмыкнул, махнул рукой — и пошел вниз по лестнице. Островок света, удаляясь, уменьшался, пока не исчез совсем. Потом угасли и шаги.       Король ушел.       Мелоди выдохнула.       Снова было темно, снова казалось, что она в каменном гробу.       Оула говорила, что здесь не зажигают факелы из-за старых сырых камней: дым, чад, пожар. Но Мелоди понимала — есть и другое. Королеве душно, а король любит ночь. Поэтому их замок темен, как мышиная нора, поэтому они ужинают при свете луны, а спят до того часа, когда солнце начинает терять силу.       Мелоди была утренней пташкой. Ночь, страшная северная ночь, в которой рыскали воры и волки, не нравилась ей. Ведь и при свете луны все теряет цвет.       Мелоди уже поняла, что не сможет пойти на ужин. Король забрал ее свечку, а пройти через все оставшиеся коридоры, зная, что и там может кто-то прятаться…       «И в покои пойти не смогу. Останусь тут до утра. Пусть придет свет».       Она стояла у самой стены, держась за камни. Темнота была всюду; от нее нельзя сбежать, темнота и смерть в этом похожи. Стоит закрыть глаза — и страха нет, но темнота настигает и сквозь веки. Все-таки Мелоди жмурилась, потом на мгновение открывала глаза и, ничего не успев увидеть, закрывала вновь. Ушел король, ушли Алеф и Лира, и все шепоты, шорохи и скрипы проснулись, набросились на Мелоди изо всех углов. Там скребло, тут скрипело, под самым ухом дышали камни, пол, казалось, шевелился…       Ничего нет — Мелоди это понимала, но становилось все холоднее, все невыносимее, и вдруг шорохи, тени, духи камней сжались ледяным комком в животе… и брызнули криком.       Мелоди боялась темноты. О Случай, как она боялась темноты! Даже не того, что может в ней прятаться, а ее самой — жидкой, топкой.       Крик ее никто не услышал. С криком все ушло, все разжалось, и Мелоди стало легче. Настолько, что она открыла глаза.       Была только темнота. Потом начали проглядываться стены, квадратные камни пола, первые ступени лестницы. Мелоди могла даже пощупать свой страх — настолько тяжелым он вдруг стал, когда отделился от нее. Когда она также отделилась от стены и пошла в свои покои, страх поскакал за ней, дыша Мелоди в спину.       Казалось, за ней кто-то идет. Казалось, этот кто-то настолько быстрый, что может перепрыгнуть через нее, пока Мелоди оборачивается, — и снова оказаться сзади. И нельзя было бежать: он тут же догонит. Мелоди знала замок Рейн на ощупь, там не было таких ночных преследователей, там не было страха. Темнота Рейнгрея была другой — она пугала содержимым.       Глазами волков. Скрежетом чужих мечей. Огнями новых войн.       В Рейнгрее умели запираться от темноты и прогонять ее, как старую собаку, в пыльные углы. Сангарден, светлейший из королевств, в первую же ночь вылил на Мелоди столько темноты, что она чуть не захлебнулась.       Она еле шла. Не дрожала. Тело будто шло само по себе, а Мелоди была в нем заперта. Она надеялась: вот-вот покажется желтый огонек, и появятся Лира с Алефом, которые не захотели расставаться так нелепо.       Никто так и не появился. Мелоди дошла до покоев совсем одна. Как только показалась знакомая дверь, Мелоди бросилась на нее, навалилась, отперла…       Она оставляла в покоях свечу, но та, оказывается, погасла от сквозняка. Увидев в комнате ту же темноту, что и снаружи, Мелоди замерла, но оттаяла сразу же — и, прыгнув на кровать, забралась под одеяла.       Подоткнула их все под себя. Выдохнула долго и с блаженством. Теперь это была ее темнота, своя, теплая, полная ее дыхания и мыслей. Все закончилось.       Нет, не закончилось. Кто-то вошел в покои. Мягко прошагал от двери до кровати. Сел на кровать.       Мелоди не шевелилась, она не успела вновь испугаться… а может, страх уже ушел навсегда, остался в коридорах, сожженный луной. Сильно хотелось спать. Вошедший точно не был духом камней — даже сквозь одеяло чувствовалось его тепло.        — На ужине тебя не было, Пшеничка. Абрикосов переела?       «Тебе-то что?!»        — А знаешь, — голос его изменился, словно потух, — я тоже рано ушел. Королева красивая, но яйца у них тухлые.       Мелоди хихикнула — совсем тихо, но брат услышал.        — Чего смеяться-то? Я голодный, как цапля в пустыне. Послал Оулу за пирожками. Резвая старушка, а? Нашим бы гусыням у нее поучиться.       Он вздохнул.        — Молчишь?       Вздохнул снова. Встал. Сел.        — Мелоди.       В одно-единственное слово он вложил столько всего — колебания, страх, дрожь… Мелоди прислушалась. Спать уже совсем не хотелось.       Это был какой-то другой Мэнли; что же его изменило? Речи королевы на ужине? Ночь? Плен?        — Мелоди, поговори со мной. Боюсь я.       Он замолчал, словно устыдившись своих слов, но вскоре не выдержал:        — Что за замок такой, факелы они не зажигают! Ходят в потемках, как кошки на случку! Платьями шуршат… А стражники… Их надвое разруби — и то выше меня будут! Пшеничка, что же с нами будет, а?       «Мы — два медвежонка, что днем рычали друг на друга, а ночью сцепились лапами».       Мелоди высунула руку из-под одеяла и нащупала пальцы брата. Ничего не сказала.       Замолчал и Мэнли. Они сидели в темноте — она под одеялом, он снаружи — и теперь это была их темнота, полная теплого дыхания, мыслей, соединенных рук. И что-то закончилось для них обоих, а что-то началось.

***

      Малиса Рейнгард шла по светлому коридору и думала о Мэнли.       Волосы ее метались по плечам и спине, как тонкие змеи, а Малиса думала о Мэнли.       Шерсть теплого платья и шелк ночной рубашки под ним — все раздражало, обжигало кожу, Малисе хотелось раздеться, лечь на камни, остудиться… Мэнли, Мэнли не покидал ее мыслей.       Она надеялась, что письмо от него. Два месяца назад Мэнли и Мелоди уехали в Сангарден; теперь-то сын должен был написать. Голубь долетит за пару дней, гонец, меняя лошадей, домчит за три недели, повозка будет тащиться больше месяца. Малиса впервые отправляла сына так далеко. Нет, письмо не могло дойти…       Но Малиса надеялась глупой надеждой косуль, что перед смертью смотрят хищнику в глаза.       Она спешила. Запыхалась. Вспотела в теплом платье. Но когда вошла в обеденный зал, когда увидела северянина-гонца и Аррена, хмурого, с письмом в руках, — поняла, что все зря.       Гонец поклонился Малисе. Она вгляделась: худой, в легкой кожаной одежде, с испуганными глазами. На тунике — вышитый дубовый лист.        — Сайен в Ауклэнде, — бросил Аррен. Он дочитывал письмо. Малиса встала у стола, сложила руки и сжала губы. Разжала. Повторила несколько раз. Губы распухли и задрожали, а слезы были уже наготове.       Сайен пропал в тот день, когда уехали младшие Рейнгарды. Морт, верный слуга Малисы, доложил всем, что видел Сайена в конюшне: тот седлал коня. Городские мальчишки видели Сайена выезжающим в сторону Северных Гор. Еще сын лорда обедал в деревенском трактире близ реки, разделяющей земли Рейнгардов и Сэмперов… а дальше след терялся, упирался в дубовые рощи, уходил к подножию гор.       Малисе пришлось много плакать, Аррену — много хмуриться; Сайена искали два месяца, ныряли во все болота, обшаривали все леса. Месяц назад Малиса поняла, что Сайена не найдут, и отправила Морта в Сангарден с поручением.       Развязала мешок со змеями, начала тихую войну с хмурым еще мужем. Аррен сник, осел, как обглоданная ветром гора и, наверное, уже сам поверил, что Сайена не найти…       Но вот гонец, вот письмо. Малиса твердым ногтем указательного пальца яростно скребла по столу. Только эта капля злости ей позволялась.       Притворяться не пришлось. Аррен отложил письмо и вдруг замахнулся на гонца коротким кинжалом, который слишком быстро вытащил из ножен. Гонец отшатнулся, Малиса бросилась к мужу, повисла на нем, зашептала:        — Спокойно, Аррен, спокойно! Что, что случилось? Что?        — Вон! — зарычал Аррен на гонца, которому приказ не требовался — он уже бежал к двери. — И скажи своему лорду! Что я! Приду! Приду за сыном!        — Что? — не унималась Малиса. — Что с Сайеном?       Аррен, словно только сейчас ее заметив, посмотрел Малисе в глаза — так дико и с таким жаром, что она отшатнулась. Замерла. Из темных глубин ее души поднялась надежда — нелепая, слабая, трепещущая. Надежда, живущая в ней уже восемнадцать лет, с того мгновения, когда повитуха дала ей мокрое дрожащее существо — Сайена.        — Он жив?!        — Сядь.       Аррен уже был спокоен. Наверное, весь огонь его зачерствевшей души выгорел с этим криком, с этим взглядом. Жаль. Всего мгновение дышали жаром его объятия, а сейчас Аррен был хмур и уныл, как обычно. Малиса села. Губы ее дрожали, глаза слезились, а пальцы под столом комкали подол платья.        — Уж не знаю, что он потерял в Ауклэнде. Никому не сказал. Мне не сказал. Уехал.       Малиса смотрела на руки мужа: бледные, ногти толстые, ладони широкие от мечей. Руки, что слишком редко ее касались.        — Кстати, письмо от твоей сестры. Но я-то знаю, кто диктовал! Гордон потерял совесть…        — Аррен, я не понимаю.       Малиса думала — сорвется, закричит, ударит, но Аррен только свел брови. Покачал головой. Выдохнул:        — К нему пришел Шептун.       Малиса приподнялась и резко села. Слезы притворства выкатились и упали на ворот платья, а затем потекли слезы настоящие — только Малиса не совсем понимала, зачем плачет. Аррен замолчал. Некоторое время они просто дышали, Малиса плакала, а холодный обеденный зал, медленно качаясь, будто куда-то плыл.        — Ну, тихо, — раздраженно успокоил ее Аррен. Малиса не стала вытирать лицо — так убедительнее. Сквозь слезы бросила на мужа взгляд настолько злобный, что и духи болот попрятались бы под торф.        — Что… — она намеренно заикалась, — что теперь? От этого же… не лечат…        — Нет у него Шептуна, — отрезал Аррен. — Мой сын здоров.       «Твой сын! А Мэнли я, значит, от придорожного куста родила».        — А что… они пишут?       Он отвел глаза.        — Чушь! Припадок у него был, дергался… Повторял что-то. А потом, мол, ослаб. Чушь, жена! Дочка твоей сестры, мол, лечит его. И чтобы их не разлучать…       Письмо лежало рядом, раскрытое, Малиса даже видела печать и размытые слова, но взять и прочитать не решалась.       Рейнгарды и Сэмперы, соседи с начала веков, всегда жили в мире. Сайена там любили. Особенно Бера, которую Малиса запомнила большеносой плоской девчонкой. Поженить двух ворон, подарить им каменный замок у гор, забыть о них, — так Малиса мечтала теплыми вечерами, когда Мэнли, ее Мэнли, еще был рядом.       «Помешанный! Конечно… Слишком уж он любил темные уголки в лесу. Помешанного не посадишь на трон, Аррен Рейнгард».        — Я соберу войско и поеду в Ауклэнд.        — Не наберется и трехсот воинов…        — Оставайся в замке. Скажу всем, чтобы слушались тебя.        — Но я хочу увидеть сына…        — Маркус приедет с восточных границ с воинами. Если Гордон вздумает напасть в ответ, тебя защитят.        — Восточные границы?.. Нельзя, Аррен, мы их едва укрепили!        — Жена!       Малиса вонзила ногти в ладонь и пожалела, что они — не тонкие кинжалы. Аррен смотрел прямо на нее тем своим взглядом, который она ненавидела уже двадцать лет. Не свирепо, нет. Без жара и ненависти, которые она могла бы полюбить.       Равнодушно. Холодно.       «О чем ты думал, похищая меня из жарких Гурид и бросая в ледяные залы этого замка? Север погасил твой огонь, Аррен, но мой никто не в силах погасить».        — Оставайся в замке.       Как только Аррен ушел, Малиса подобралась — и плюнула на пол, туда, где он недавно стоял. Встала. Хотела бросить письмо в камин, не читая, но взгляд ее скользнул по словам — и Малиса поняла, что Аррен в лихорадке тоски по сыну забыл о письме. Иначе ни за что бы его здесь не оставил.       Клариса, ее старшая сестра, писала гневными длинными предложениями. Пока Малиса читала, ногти ее все быстрее царапали стол, а высохшие, казалось бы, слезы текли вновь, а в груди росло что-то горячее, радостное…       Малиса выронила письмо и рассмеялась.       Все в ней взорвалось этим смехом.       Да, Сайен сошел с ума в день прибытия в Ауклэнд, на ужине. Да, Бера ухаживала за ним вопреки угрозам отца.       Но не из-за любви их женят, и не из-за любви Сайена держат в замке.       Через два дня после припадка уже окрепший Сайен вдруг заметил красоту Беры и взял ее силой.       Через две недели целительница осмотрела Беру и сказала, что она беременна. Тогда Бера и призналась матери.       Тогда и могли бы поженить двух ворон, но Сайен бредит, не переставая, со дня осквернения. Бредит уже два месяца. Гордон Сэмпер не согласен вышвырнуть его и найти Бере другого мужа. Бера не согласна выйти за другого. А Сайен не может произнести свадебную клятву, поэтому Сэмперы ждут, держа меч у его горла.       Сэмперы любят обряды.       Сайен нужен лишь для записи в книге рода. Через семь месяцев, когда Бера родит, Сайен отнесет дитя к статуям духов леса и даст ему имя. И там же Сайена казнят, и только тогда Рейнгарды смогут его увидеть.       Малиса успокоилась. Ногти болели, от долгого смеха и плача хотелось спать. Она сложила письмо, спрятала его под платье и, раздавив следы Аррена Рейнгарда, ушла.       Ее муж и не знал, какой пожар разжег одной бумажкой.

***

      Мелоди стояла у куста сирени, который давно отцвел и дал семена. Мэнли сидел у ее ног, деревянным мечом пугал кузнечиков, зевал, жевал ягоды. А на полянке, уютно окруженной деревьями, с которых недавно стекли последние абрикосы, бились двое: принц Вектор, светловолосый, юркий… и Алеф Блейд.       Это был поединок зеркал. Вектор махал мечом совершенно так же, как Алеф, но слишком медленно, слишком резко, слишком мимо. Ученик и учитель, они танцевали неравный танец. Алеф валил Вектора уже много раз, но он не сдавался — вставал, смахивал со лба волосы, сжимал меч. Готовился. Промахивался. Падал.       А Алеф еще и говорил.        — Это падение мы посвящаем королю Марсону…        — За бабушку по шее, за маму в глаз!        — Да, принц… Что вы в Солте делали? И разжирели, и меч держать разучились!       Вектор краснел, смеялся, промахивался, падал. Он приехал из Солта сегодня утром и еще не успел, как все Марсоны, подмигнуть Мелоди и погладить ее по щеке.       Вектор был рожден в этих садах. Глаза — листья, сквозь которые светит солнце. Волосы — светлая кора деревьев. Руки — молодые ветви, свежие, еще слабые. Все это могло бы дать мягкую красоту весны, но Вектор был слишком прям — и, как все прямые деревья, скучен.       Мелоди смотрела на Алефа. Он двигался так, что волосы его — достаточно длинные — не падали на лицо, а одежда не съезжала, как у Вектора. Высокий. Безбородый. Шрам на левой щеке. Волосы и брови — мокрая кора яблонь: темные, холодные. Все в нем разное, будто от разных отцов: глаза светлые, почти сливаются с солнцем, лицо суровое, а волосы мягкие, а руки — грубые. Кривое дерево.       Не будь змеиных светлых глаз, Алеф был бы похож на северянина. До сегодняшнего дня Мелоди знала только его голос и силуэт. Она теперь каждую ночь пробиралась от своих покоев до коридора, соединяющего два замка, а Алеф каждую ночь оставлял для нее свечу.       С той ужасной ночи прошел уже месяц, и Мелоди стало легче: страх не ушел, но спрятался глубоко под сердцем и просыпался лишь в самых густых отрезках темноты. В коридоре меж замками, где вместо окон были дыры в ночь. У лестницы, что вела в этот коридор. У высокой тяжелой двери, от которой пахло многолетней пылью.       За ней был старый тронный зал, как сказала Оула. Иногда Мелоди слышала тихие голоса, словно мертвые короли правили там, среди лохмотьев пыли, обряженные в паутину. И ей становилось душно и холодно одновременно, и в это мгновение в боковом коридоре мелькал желтый свет — встречались Алеф и Лира.       Мелоди не знала, зачем идет в темноту. Ей было жарко в пустых покоях, в пахучих садах, на обедах с королевой, на ужинах с королем… и только в дыхании ночных камней были одиночество и прохлада. И там был Алеф со свечой, невидимый гость ее прогулок.       Только вчера он не оставил свечу. Вчера Лира не пришла.       Может, поэтому он сегодня был так отчаянно весел.       Вектор уже выдыхался, но решил сразиться в последний раз. Мэнли зевал шире прежнего, словно предрекая конец этой битвы, но вдруг… Алеф изменился. Будто устал. Взмахи его стали слабее, движения — медленнее, неожиданно он чуть не выронил меч и еле устоял… Мелоди насторожилась.        — Пшеничка, что ты там высматриваешь? Мала еще на мужчин глазеть!        — Погоди!       Алеф выронил меч. Вектор сам не поверил этой победе и замер на мгновение. Но скоро опомнился, пошел на Алефа с мечом, собираясь «проткнуть» его. Алеф пятился к сиреневому кусту. Теперь Мелоди не могла увидеть, усмехается он или нет.       Она не поняла, что произошло. Ее схватили, потащили куда-то вбок, и вдруг она оказалась перед Вектором, прямо перед его мечом. А к горлу ее Алеф прижимал другой меч — тот, которым Мэнли пугал кузнечиков.       Вектор не двигался. Алеф держал Мелоди за локоть, совсем слабо, как придерживают послушного коня. Головой Мелоди упиралась ему в подбородок. И думала, пахнет ли от нее пирожками, которые подавали на завтрак.       Вектор опустил меч. В то же мгновение Алеф убрал меч с горла Мелоди и, хмыкнув, бросил его на траву. Странно — погладил Мелоди по руке, от плеча до кисти, словно пытаясь что-то сказать. Отпустил ее.        — Вы безнадежны, принц.        — Но это нечестно!        — Нет ничего нечестного. Есть неожиданное.       Вектор сжал губы и отвернулся. Мелоди поняла — краснеет он еще и из-за нее. Опозорился перед девчонкой.       Алеф улыбнулся:        — Бросили бы меч этому рыжему, подали бы девочке знак… И втроем одолели бы врага. А так я перерезал ей горло, а потом распотрошил вас. И никто не рад.       Вектор, не выдержав, рассмеялся. Быстро смахнул слезы обиды. Переглянулся с Мэнли, посмотрел на Мелоди долгим виноватым взглядом.       Алеф уже подобрал все мечи и сложил их у куста — служители уберут.        — Запомните, принц — на змей надо шипеть в ответ, а еще лучше — кусать их первыми.       Вектор понуро кивнул, но вскоре оттаял, заулыбался:        — Завтра я первым нападу!       И Алеф рассмеялся искренне, как смеется отец над первыми неуклюжими шагами любимого сына:        — Нападайте.       Алеф ушел. Вместе с ним ушло и непонятное тягучее чувство, которое крепло весь этот месяц, и Мелоди выдохнула. «Но что это все значит? Он меня узнал? Он меня видел?»       Мелоди решила пойти сегодня в темноту, но уже с целью — послушать Алефа и Лиру, если она придет. А может, и увидеть.        — А ты ему понравилась, — заявил Мэнли уже в ее покоях. В последнее время брат был то насмешлив, то серьезен, то ласков. Мелоди улыбнулась, не поворачиваясь:        — Кому?        — Вектору!       И стало понятно, что тот взгляд не был виноватым. Он казался таким из-за солнца, из-за того, что Мелоди уже простила Вектору холодную ласку его родителей. Нет, Вектор Марсон смотрел иначе: с грустью всех веков, с хмелем весны, с отзвуками песен под окном.       Взглядом, который очаровал бы любую, но Мелоди испугалась.       Вектор смотрел так же, как в ту ночь — король.