Дождь и солнце

      В комнатке было два окна. Одно выходило — как и все окна в Рейне — на Северные горы, на темную зелень елей у их подножия. Второе — на задний двор замка, где располагались конюшни. Простая, грубая комната, больше той, в которой Сайен очнулся после пира, но непростительно крохотная для сына лорда.       Сын лорда.       По-разному его называли теперь: одержимый, помешанный, Шептунов сын, ворона дохлая, насильник, зверь, зверь… Но никогда — «сын лорда». Даже имя, простое и резкое, забывалось, а титулы ушли быстро, Сайен по ним уже не скучал.       Может, в комнатке не было окон. Может, он вообще лежал в каменном гробу, на скелетах своих предков, чьи волосы — всех цветов, кроме черного, — еще не истлели.       Волосы их могли быть темнее медвежьей шерсти, темнее жижи болот, но не было еще Рейнгардов-воронов. Красавец, говорили девушки из деревень. Нет, просто помеченный Шептуном.       Ему снились плохие сны. Удушающе пахло торфом, ряской, удручающе чавкала топь, и вдруг из темных уголков леса появлялись Шептуны — сотни бледно-зеленых людей с мутными глазами. Они говорили, что Сайен другой. Они вешали ему на шею странные ожерелья и звали с собой — на дно, лечь, укрыться кувшинками, уснуть под пение жаб. Мокрые сны. Сайен просыпался на мокрой от слез подушке, на мокрых от вечной сырости простынях.       Словно дерево, он во снах обрастал мхом и пластинами грибов. Он был утопленником, убийцей, он относил свое бледно-зеленое дитя в лес и оставлял его там, он сотни раз перерезал Гордону Сэмперу горло и сотни раз бился после этого в припадке.       Сайен боялся спать. Засыпал сидя, стоя у окна, сваливался от слабости. Просыпался с плачем, с дрожью, умолял, просил, стучал по стенам. Потом отпускало, приходила усталость. Приходили слуги: еда, вода, странный вкус, дурманящий запах, но Сайен ел и пил, не смотря им в глаза, не отвечая на их вопросы.       После этой воды становилось странно хорошо и спокойно. Но в то же время Сайен чувствовал в себе горячую, неправильную силу и не мог понять, как же дать ей выход. Как после вина, но тяжелее.       Гордон Сэмпер что-то подмешивал в воду, в еду, в спертый воздух проклятой душной комнаты. А может, и не он, а Бера. Сайен не видел ее уже много дней и — странно — хотел увидеть. Хотел приложить голову к ее животу и послушать, как там обрастает плотью его неожиданное дитя, которое он уже — странно! — любил.       Это случилось через два дня после припадка. Слуги, принесшие завтрак, сказали, что Сайен провалялся в горячем сне целых два дня. И дали ему той самой воды, и Сайен выпил, но в тот раз комната не поплыла у него перед глазами. Нет, стало легко и свежо. А ночью, когда в северное окно заглянула луна, пришла Бера.       Сейчас Сайен понимал, что девушка не стала бы приходить к юноше поздно ночью в одной легкой рубашке. Но тогда Сайену ни о чем не хотелось думать. Только о том, что Бера, стоящая у окна и говорящая о болезнях и лекарствах, удивительно красива и нежна, как девушки-феи из старых легенд.       У нее было что-то в руках. Неторопливо рассказывая о погубленных Шептуном детях, Бера теребила эту вещь — белую, мягкую… Платок. Подойдя к Бере, Сайен разглядел коряво вышитые ели, черные в неживом свете. И тотчас все ушло — легкость, жар в груди, красота Беры; осталась только сестренка, последние слезы которой он не успел утереть.       Сайен попросил. Потребовал. Схватил Беру за руки, вырвал платок, Бера выхватила его, и разговор стал погоней, а погоня — борьбой в полутемном углу.       Бера извивалась, проскальзывала меж его сцепленными руками, и нельзя было ее удержать. Убегала, перепрыгнув через кровать, пряталась в тенях, смеялась, и в какое-то мгновение Сайен тоже рассмеялся.        — Это подарок моей сестры, — наивно выложил он. — Что тебе с него? Отдай.        — Поймай, — улыбнулась Бера. Она стояла в лунном луче. Растрепанная, ночная рубашка соскользнула с одного плеча, помахивает платочком. Сайен шагнул в этот луч, взялся за платок, и Бера с легкостью его отдала.       И поцеловала Сайена. Она была такой горячей, живой, а Сайен разлюбил одиночество; он ответил, и вдруг неправильная сила в нем проснулась. Схватил Беру за талию, толкнул ее на кровать, навалился… Уже не видел ее лицо. Уже не слышал, что она говорит, что кричит, чего хочет.       Платок упал под кровать и остался там. Сайен нашел платок только через две недели, когда Гордон Сэмпер поставил его на колени и собрался убивать за украденную невинность дочери. Дочь и жена валялись у него в ногах и плаксиво просили отсрочки.       Это был спектакль. В Рейнгрей приезжали размалеванные южные актеры, и Сайен всегда смеялся над ними, но теперь играл и сам.       Сайен тогда уже научился закатывать глаза и бормотать что-то бессвязное. После обвинения в насилии он понял, что живым, неженатым и здоровым его отсюда не выпустят. Гордон Сэмпер сошел с ума от сырости. Замуровал Сайена в этой комнатке. Не выпускает уже два месяца — разве что на короткое время днем, на задний двор, к лошадям.       К Фарину, вороному коню Сайена, который каждый день начинал беситься без хозяина. Конюхи не могли с ним управиться; Фарину нужно было только одно — рука Сайена, мягко поглаживающая его по шее. В короткие эти мгновения Сайен переставал бредить       Зачем Сэмпер держит его — их — здесь?       Весь день Сайен бредил напоказ, а ночами отгонял сны. Думать было некогда. Думать не хотелось. Только выбраться, уехать домой, долго обнимать отца, долго смотреть на родные леса. Дышать.       Частые легкие шаги — это слуги. Безликие, как статуи духов, бесшумные, как танцующие у реки девы воды. Но к ним примешалась и другая поступь. Тяжелая. Каблуки обиты железом.       Сайен быстро надел рубашку, спрыгнул с кровати и привалился к стене под окном. Вытянул ноги, разорвал штаны до колен. Сдвинул платок сестры с запястья к локтю, прикрыл рукавом. Еще ни разу его не находили спящим, еще ни разу — в кровати; в первую же неделю Сайен научился спать и слушать одновременно.       «Ты другой, — шептали ему кошмары. — Слышишь. Видишь. Думаешь о другом. В темных уголках леса закопана твоя душа».       Когда открылась дверь, Сайен прикрылся руками, отвернулся. Слуги поставили подносы и кувшин на столик и бросили что-то мягкое на кровать. Отошли.        — Вставай, собака.       Голос Сэмпера. Сайен скосил глаза и сквозь пряди отросших волос увидел дядюшку Гордона — тот стоял в дверях и чесал подбородок.        — Поднимите его.       Слуги взяли Сайена за локти, поставили на ноги; он не сопротивлялся.        — Обстригите, — Сэмпер начал теперь ковыряться в зубах. — И вымойте.        — Он чист, лорд, — заговорил вдруг слуга, стоявший справа от Сайена. — После конюшни мы водим его к реке. Сам просится.        — Заболеть хочет, проныра.        — Одержимые не болеют, лорд.       Сайен взглянул на этого слугу — высокий и худой, как молодая сосна, с темными провалами глаз. Слуга посмотрел на Сайена в ответ, и когда глаза их встретились, Сайен вдруг понял, что игра закончилась.       Ему больше не поверят.       Слуга знал.       И лишь глупость толстяка Сэмпера спасала Сайена эти два месяца.       «Жаль, та река была слишком мелкой, чтобы утопиться».       «Меня искали. Не могли не искать… А если Сэмпер написал о Шептуне? Отец откажется от больного сына… Помешанного не посадишь на трон…»       На кровати лежала одежда — белая, праздничная. Тонкая свежая рубашка, теплые — наконец! — штаны, кафтан с вышитыми листьями дубов. Вышиты прямо, ни одна нить не торчит. Сайен сжал кулаки и, дернувшись, откинул волосы с лица. Посмотрел прямо на Сэмпера.        — Петрушка.       Какой-то слуга задохнулся смехом, кашлянул, захрипел. Сэмпер вынул палец изо рта:        — Что?        — Зелень, — уточнил Сайен. — Свежая зелень. Не растет у нас. Гниет все. Только грибы.        — Полоумный, — усмехнулся Сэмпер. — Оденьте его. И чтобы к полудню выучил клятву.       Сайен наступил высокому слуге на ногу, толкнул второго, вырвался. Не бросился к Сэмперу, не вцепился ему в горло — не было смысла.        — Твоя жена ест плесень, — теперь он говорил громко, звонко, как в первый свой вечер в этом замке. — И оттого стала жабой, большой жирной жабой. А у дочери твоей не мое дитя… Не мое! Шептун любил ее в ту ночь, и зелеными будут глаза его сына, и черными будут его волосы…       Слуги не хватали его. Усмешка Сэмпера стянулась, он поджал губы, погладил рукоять ножа. Сайен смотрел ему в глаза. Там не было глупости.       Там были понимание, отвращение и гнев.       И Сайен понимал, что Сэмпер умеет думать, и ярость — двухмесячная, зрелая, — нарастала, и речь разлетелась на острые куски:        — Затворник! Муравей! Не видишь, не видишь мир… Никто не видит! Придет медведь, медведь с юга… Раздавит твой замок! Твоя жена брызнет… зеленой жижей… Лунный свет. Я любил только лунный свет. Не твою дочь. Не трогал ее.       Появился смысл. Исчез бред. Слезы застряли в горле горячими комьями. Сэмпер слушал молча, не двигаясь, с вытянутым — от удивления ли? — лицом.        — Чего ты хочешь, дядя? Чего? Если Бере нужен муж — я буду ей мужем. Семь месяцев я буду ей мужем на этой кровати, у стен, на полу. Семь месяцев буду выжимать из нее крики. А в последнее утро ты найдешь здесь трех мертвых ворон. Этого хочешь?       Сэмпер молчал. Сайен выдохся, опустил голову. И вдруг понял — ни к чему красивые слова, ни к чему вопросы, никто не ответит. Никто тут его не поймет. И стремление понять, осознать, подумать превратилось в животную ярость, в неправильную силу от той воды… и вылилось простым:        — Ублюдок!       И кончилось тем, что Сайен вцепился Сэмперу в горло. Никто не успел его удержать, даже тот высокий слуга. Сэмпер был ниже, но много крупнее, и Сайен вложил всю двухмесячную силу в первый бросок; сжал так крепко, что Сэмпер не успел оттолкнуть.       Через мгновение Сайена уже оттащили и прижали к кровати.       Сэмпер кашлял, сопел, свистел. Высокий слуга размешивал что-то в кувшине. Остальные слуги — бледные от страха перед Шептуном — держали Сайена так, словно он уже разлагался.        — Оденьте! — бросил Сэмпер, собираясь уходить. Слуги торопливо закивали. Высокий поднес кружку к губам Сайена, но тот удачно дернулся — и расплескал воду.       Сайен чувствовал себя единственной выжившей овцой в стаде, на которую навалились трупы ее подруг. Толпа суетливых слуг принялась его переодевать. Стало душно, жарко, тесно. Ворот кафтана жал. Одежда пахла прелыми листьями — остро и безнадежно.       Через много мгновений Сайен сидел на кровати, смотрел на свои ногти и повторял клятву за высоким слугой.

***

      Мелоди дали простое задание — пришить к платью рукав. Она сидела в самом углу огромной комнаты, поделенной на квадраты. В каждом квадрате лежали подушки и стоял небольшой сундук с платьями из тонкой летящей ткани.       Птички должны парить, даже если их кожа становится низменно гусиной от сырого холода старого замка.       Птичек здесь было много: двадцать, двадцать пять… Они сидели также по углам, прячась от солнца, и негромко разговаривали. Трогали струны местного инструмента, похожего на пузатую сковороду с длинной ручкой. Тихо, грустно, непонятно пели.       В этих песнях не было слов, только голоса, только «а», «о», «и», которые то поднимались, то опускались до низких стонов. Мелоди хотелось спать. Ночью она снова бродила.       Нет, не бродила бесцельно, а шла к уже знакомой ветке коридора, к камню, торчащему из стены, к голосам Алефа и Лиры. Было в ночных разговорах этих влюбленных что-то донельзя теплое, как чай после прогулки по морозу; в Сангардене было много солнца, но оно совсем не грело, и Мелоди каждую ночь ходила в темноту за этим теплом.       Алеф и Лира напоминали ей, что в мире еще осталась любовь. Что где-то на севере еще есть Сайен, что Мелоди еще сможет его обнять.       Но вчера Мелоди стало еще холоднее.       Нитка запуталась, Мелоди с досады рванула ее — и тонкая ткань расползлась. Сидящая рядом Оула заметила это и тихо рассмеялась:        — Ну что же вы, леди!       Только Оула называла ее «леди», причем без насмешки. Единственный титул, который был у бесправной дочери северного лорда — да и тот потерян.       «Мир всегда делится на север и юг, на холод и тепло, на мрак и свет, — писала Мелоди вчера. — Но король всегда на юге, а на севере только лорд; холод никогда не побеждает в этой вечной войне».       Совсем не хотелось шить. Мелоди сделала вид, будто распутывает нитку, и незаметно воткнула иглу себе в палец. Вскрикнула. Вместе с ней ахнула и Оула:        — Ну что же вы!       Будто не знала других слов. Мелоди вдруг стало душно, тесно, так тесно, что захотелось отпихнуть Оулу, разбить окно — и дышать, дышать. Она жарко покраснела от раздражения. Отложила платье.       Ее душила тоска по Сайену и по прохладным холмам — именно в этот миг душила особенно сильно. Мелоди выплеснула кипяток раздражения на безвинную Оулу:        — Зачем я здесь? Тоже стану птичкой?        — Какая вы птичка! — тихо, с каким-то дрожащим восторгом возразила Оула. — Вы же леди. Вы тут просто в гостях.       Старушка-сова была простой, как игра в подкидывание камней, но верила ли она в эти показные слова? Мелоди еще в первую ночь поняла, что она тут не просто в гостях, что король не просто так оставил ее в покое у лестницы, что взгляды — все мужские взгляды — таят угрозу. А женские этой угрозой полны.       Комната раздробилась на квадраты, голоса — поющие, шепчущие, плачущие, — слились в один высокий гул, а южная лютня тренькала так громко, будто грохотал водопад. Оула еще что-то говорила. Мелоди уже не могла ухватиться за ее слабые руки.       В дальнем углу кто-то рассмеялся, и была в этом смехе такая печаль, что водопады перестали грохотать. Мелоди вздохнула. Обернулась.       Она узнала этот смех. Десятки раз он звучал за углом, у самого уха Мелоди, в ответ на «я тебя люблю», «это правда», «давай сбежим», «не отпущу». Десятки раз его прерывали поцелуем. Прежде Мелоди видела только дрожащий в пламени силуэт, но теперь Лира ожила, обросла плотью — и потеряла все волшебство тайны.       Обычная девушка, наверное, чуть выше Мелоди, с глазами, которые не смеялись вместе с ней. Грусть была и в круглом ее лице, и в небрежности рассыпанных по спине волос, и в мягкости рук. Лира не была ни змеей, ни яркой птицей, и Мелоди еще могла бы понять, почему ее полюбил неразборчивый король, но Алеф…       В каждом бледном лице Мелоди искала север.        — Откуда пришла та девушка в сером платье?       Оула перевязывала палец Мелоди чистым куском ткани:        — Лира? Лучшая птичка. Очень ее любит наш король, очень ей повезло…       Мелоди незаметно сжала левую руку в кулак до тупой боли:        — Откуда она?        — Из Солта. Городок у Багряного моря. Король увидел ее на ярмарке. Двенадцать ей было. Десять лет уж прошло…       «Мы тоже могли бы уехать в Солт, — говорил вчера Алеф. — Снова увидишь море. Не из клетки увидишь, а вблизи. Навсегда».       Лира ответила: «Если не станем рыбами и не уйдем на самое дно моря, то и в Солте нам не видать свободы».       Мелоди тогда стояла совсем близко к ним и удерживала себя от глупого шага — выйти к свету, предложить им вместе бежать на север.        — Спой! — попросили девушки. Кто-то заиграл на этой странной лютне. Кто-то подсел ближе. Вдруг стало тихо, как бывает в самый зной летом, когда вялая от жары природа слушает своих птиц.       Замерли и Оула с Мелоди. И Лира запела. В этой песне уже были слова.       

Красотка Джен давно жила

      

В одной морской деревне.

      

Веревки толстые пряла,

      

И сеть рыбацкую плела,

      

Большой умелицей слыла

      

В одной морской деревне.

      

Одна жила красотка Джен,

      

В изношенной лачуге.

      

В пыли убогих старых стен,

      

То был ее и рай, и плен.

      

Красотка Джен, красотка Джен,

      

Ну ей ли жить в лачуге?

      

Но знали все — любимый друг,

      

Под домом похоронен.

      

И пусть река сольется в круг,

      

И пахарь свой сломает плуг,

      

Красотке Джен, красотке Джен,

      

Дворцовых стен роднее луг

      

Где милый похоронен.

      Как она пела! Это не был голос птицы, легкомысленной и юной. Это была песня летнего ветра, песня лесного тихого ручья, песня сотен гудящих в бурю северных сосен. На последнем куплете голос Лиры вырвался, заглушил лютню, перекрыл шепот девиц и заполнил комнату, и Мелоди в этот миг была и красоткой Джен, и ее лежащим под землей любимым, и той неспешной рекой. Голос наполнял и ее, как вода заполняет ноздри и горло.       Целый месяц ей было тесно в громадном замке, но песня вырвала из Мелоди облегчение — слезы. Она заплакала, уткнувшись в бок Оулы. Лира замолчала. Молчали и девушки, молчал, казалось, весь замок, весь мир.       Когда Мелоди, отдышавшись, подняла голову, Лиры уже не было.       «Король зовет меня с собой в Солт, — сказала она Алефу вчера. — И я поеду. Семь дней, не больше. Хочет показать мне море».       Песня разбудила в Мелоди ту девочку, что бегала по холмам и не боялась лесных зверей. Чем-то внутренним она почувствовала, что эта песня была последней, что Лира из Солта не вернется. Или вернется, но совсем другой. И Алефу останется лишь обнимать бесплотные тени их любви.       Мелоди быстро вытерла слезы и, бросив Оуле что-то неразборчивое, выбежала из Птичьего зала.       Лиры нигде не было. Коридоры пустовали. В окнах дрожало вечернее красное солнце.       Мелоди так быстро бежала, что запуталась в подоле и влетела в кого-то. Ее поймали и мягко удержали женские руки.        — Простите, — Мелоди отступила и приготовилась бежать дальше, но вдруг сбоку донеслось:        — Куда ты так спешила, девочка?       Королева. Мелоди влетела в ее служанку, а сама королева — светлая, как и ее сын, — стояла поодаль. И как Мелоди не услышала шороха ее громоздкого платья?        — Ты здесь не для того, чтобы сбивать с ног моих служанок.        — Ваше высочество, все хорошо… — пробормотала служанка.        — А для чего я здесь?       Мелоди сама удивилась такой смелости. Нужно было найти Лиру, и королева, пусть высокая и пугающе строгая, была всего лишь препятствием. Мелоди смотрела прямо, но руки ее дрожали.       У королевы были странные глаза, по цвету близкие к сливе, по холоду близкие к камням Северных гор. Она улыбнулась, как улыбаются самым глупым детям.        — Кто за ними присматривает?        — Старуха Оула, ваше высочество.       Мелоди совсем не смотрела на служанку, но чувствовала, что найден еще один союзник в этой никому не известной битве.        — Так скажи Оуле — пусть хорошенько объяснит заложникам, что они здесь делают.       «А что ты делаешь в старом замке, королева? Здесь слишком пыльно для твоих нежных ног. Король любит Лиру… Не потому ли ты так холодна?»        — А ты, девочка, — улыбка исчезла, — иди в свои покои и болтай с братом о минувших днях. Вы же всюду вместе. Где он?       Мелоди опустила глаза:        — Учится биться на мечах.        — Это ему не пригодится. Найди его и скажи, чтобы пришел в обеденный зал нового замка. У меня для него новость.       Мелоди встрепенулась. Королева уже уходила, и доносились обрывки ее приказов:        — Позови мне Грегора… в старый тронный зал… пусть один…       Мелоди еще немного постояла в коридоре, будто надеясь, что Случай вытолкнет Лиру из-за угла. Но никого не было. Любопытство, тяжелое и тревожное, повело Мелоди к выходу на задний двор, к садам, к беспечно прыгающему там Мэнли.       Там будет и Алеф. Можно будет поговорить прямо с ним.       Когда Мелоди проходила через очередной коридор, в узкой боковой ветви мелькнули серая роба и смутно знакомая лысая голова.       «Морт! Слуга матери! О Случай, что он здесь делает?!»       

***

      Воин погиб бесславно. Отошел облегчиться после эля, запутался в собственных штанах и упал горлом на острый корень. Может, он еще не видел ни одной битвы, не снес ни одной головы — лицо его, бледное от вытекшей крови, было молодым и спокойным.       У его трупа, беспокойно оглядываясь и дрожа от ушей до хвоста, сидела белка. Может, она слезла с этого дуба, а может, прибежала из сада рядом с замком, испугавшись свадебной музыки. Воины прятались за дубами и не жгли костры. Их согревал только эль, их подгоняли только богатства замка Сэмперов, а радость или горе этой свадьбы их не волновали.       Белка дрожала и глупо держала зеленый желудь, не пытаясь его разгрызть. Земля под ее лапками была почти черной от крови. Может, воину перерезали горло и выбросили здесь — умирают ли так от корней, так ли жестока природа?       Белка боялась чего-то большого, больше всей ее короткой жизни, больше всех лесов, где она прыгала. И это большое надвигалось теплой волной. И это большое пришло.       Белка навострила уши. Когда большой страх накрыл ее, она выронила желудь. Застыла. Все ее зелено-бурые воспоминания улетали, но появлялись новые, цветные, яростные, полные рождений, смертей и любви, которых она видеть не могла.       Она цеплялась за чей-то подол. Пила молоко. Рубила дрова, и руки ее были намного сильнее, они бы удержали желудь. Она ходила широкими тяжелыми шагами, эль вливался в ее огромный живот, громадные человеческие лица смеялись над ней и любили ее. Она убегала от толпы воинов и занималась одна, на опушке леса, занималась бестолково, меч не слушался ее сильных, казалось бы, рук.       Она отошла сегодня, чтобы облегчиться, и упала горлом на острый корень.       Белку распирало. Воспоминания не помещались в ее тельце, но нельзя было вернуться, нельзя было воскресить прошлое.       Воспоминания бледнели, тускнели, превращались в цветную кашу, превращались в далекие сны. Уходила мать, уходили все любимые и ненавистные лица, уходил и острый корень. Имя ушло быстрее всего остального, а дольше всего оставалось совсем ненужное — нетвердый приказ лорда: «Идем в дубравы. Там мой сын».       Когда белка снова стала белкой, из-за толстого дуба вышел невысокий худой старик. Лохмотья его, землисто-бурые, развевались от легкого ветра. Длинноволосый, седой, изжеванный временем, старик склонился над белкой.       Это он был большим страхом, это он ее наполнил и опустошил.        — Ну и как тебя называть?       Голос его шелестел, как умирающие листья на осеннем ветру, но мгновения назад, когда старик пел, голос был сильнее всех северных бурь.       Может, песню слышали только белка и труп.        — Ты был Гал, — улыбнулся старик. — Ты был глуп. Беги.       И белка убежала по земле, забыв о желуде.       Неподалеку от старика за старым кривым дубом шептались двое. Старик подошел к ним сзади, из-за ствола, и равнодушно послушал тысячелетний разговор.        — Ты меня поцелуешь?        — А хочется?        — Хочется… Но только я должна бежать в замок. Мне там дадут остатки со стола. Я там мою миски и ложки и…       Он все-таки ее поцеловал. Старик усмехнулся, оглядел лес, где прятались усталые воины, и прошел мимо целующихся. И слился с корой спящих дубов.        — В атаку… — донесся слабый шепот. Пара распалась, она отступила, он поправил меч и повернулся к замку.        — В атаку, — шепот крепчал.        — В атаку!       И воины хлынули звенящей рекой сильных рук и темных голов.