Дождь и солнце

      Лысый старик со странно длинной шеей открыл книгу рода — засаленную, закопченную связку листов. Роду Сэмперов было уже несколько сотен лет: первый Сэмпер пришел из-за Росы Долины, голодный и оборванный, и в дубовой роще вырубил себе дом. Книга рода появилась много позже, когда Сэмперы отъелись, а в их замке уже завелась плесень.       Так рассказывал Сайену отец. Говоря о Сэмперах, он кривился, но повторял, что они хитры и мужественны. Теперь Сайену так не казалось: он видел, как испугался Гордон Сэмпер, как побагровело его лицо, как не хотел он умирать от рук помешанного.       Бера стояла рядом, Гордон и Клариса — за спиной, достаточно близко, чтобы приставить к горлу Сайена нож, если он вздумает притворяться. За дверью — стражники, за окном — армия; некуда бежать, нельзя даже двигаться, хоть и неудобно в этом скрипучем нарядном одеянии.       Сайен смотрел в окно. Северные горы покрылись снегом до самых подножий: скоро осень. Время дождей, мелких и надоедливых, как зубная боль; время спасительных снегов. В Рейнгрее осенью зажигали факелы на башне, и по ночам замок горел, как громадная путеводная звезда.       Сайен сглотнул, поправил воротник, взглянул на Беру, потом быстро — на потолок и на старика. Но сдержаться не удалось. Слеза выкатилась и повисла на щеке, а когда старик кашлянул — сорвалась. В груди Сайена давно уже поселился кто-то чужой, горячий и злой; он душил одинокими вечерами, он душил и сейчас, призывал к чему-то, растравлял, сердил.       Может, это и был Шептун.        — Повернитесь друг к другу, — приказал старик. Зашелестело платье Беры — красное, тяжелое — и вот она уже смотрит на Сайена с превосходством и просьбой, как смотрят женщины, не девушки.       «Она изменилась. Это я ее изменил? Та ночь?»        — Начинайте.       Бера улыбнулась — начинают мужчины. Сайен не улыбнулся в ответ, но не было смысла медлить, острить: он все равно уже мертв — с запасом в семь месяцев.        — Клянусь небом и землей, что отныне в жизни моей лишь улыбка твоя и твои глаза.       Бера произнесла свою часть как-то серьезно, даже грустно:        — Клянусь реками и озерами, что отныне в камине моем не сгорят письма твои.        — Клянусь, — подхватил Сайен, — горами и елями, что отныне моя рука в твоей руке.       Ему не нравились эти высокие слова, связывающие навсегда. Старик писал в книге рода. Сзади одобрительно вздыхали Сэмперы, а голос Беры был особенно низок и противен.        — Клянусь солнцем и луной, духами лесов и духами вод, что отныне не отберет тебя у меня никакая сила.       «Сколько обещаний! Сколько угроз! Привязала меня к себе, пригвоздила. А могли встречаться раз в неделю в роще и расходиться утром, как незнакомые. Этого же она хочет. Всегда хотела».       Осталась последняя клятва. Старик уже подносил свечу к дубовым листьям.        — Клянусь, — выдохнул Сайен и замер на мгновение, но Бера тут же наступила ему на ногу, а Сэмперы угрожающе засопели. И Сайен сдался.        — Клянусь! Дубравами и болотами! Что отныне в сердце моем только имя твое и твое лицо!       Старик поджег сухие листья дубов, и они сгорели вмиг. Легкий серый пепел старик развеял по комнате, а потом кивнул — и Бера дала Сайену легкую пощечину, а он ей — тяжелую.       Она покачнулась, но устояла. Сжала губы. Посмотрела испепеляюще.       Сайен развел руками:        — Клянусь камнями и корягами, что отныне удары мои только тяжелее этого будут.       Гордон положил ему руку на плечо, но Сайен, дернувшись, сбросил ее. Старик закрыл книгу и, семеня, вышел. Обряд был окончен, Бера теперь жена Сайена, а он ничем не клялся ее любить.       В комнате было полутемно. Почему-то Сайен скучал по солнцу, хотя и не видел его толком — оно скрывалось за горами, дробилось в лесах и никогда не слепило. Полутьма давила на плечи, как напавший сзади медведь.       И со всех сторон шелком и кожей давили Сэмперы. Они взяли Сайена под локти — ласково, но крепко, — и вывели в зал, где уже гремела свадьба. Посадили за длинный дубовый стол. Бера села рядом, ее платье наполовину лежало у Сайена на коленях, и он хотел отодвинуться, но не мог.       «Еще немного… Времени бы, времени… Так быстро все».       Пахло жареным мясом, какими-то травами, забродившим вином. Время от времени входили новые гости, рассаживались, скрипя одеждой, и от них несло свежестью туманных долин, из которых они прискакали. Служанки разливали вино и другие пойла, не поднимая голов. Налили и Сайену.       Он не пил, не ел — смотрел. Гости были одинаково крепки: обтянутые дубленой кожей мускулы, чистые плотные рубахи под туниками, короткие волосы. И у всех на поясе мечи. Некоторые отстегнули их, положили рядом, но сидели так, чтобы схватить в любой миг.       Гостей мало веселили медленные громкие песни, которые одну за другой выливал на них сказатель. В этих песнях было много битв, старых и почти забытых, много прошлых обид и убитых богов. Пальцы сказателя, уже скрюченные, ловко скользили по струнам, а скрипка плакала так жалобно, что свадьба чуть не превратилась в похороны.       Но Гордону это надоело. Он махнул рукой, и музыканты затянули другие песни, веселые, близкие: про парня, которого утопили девы воды, про корову и ее колокольчик, про малютку-домового, что остался однажды некормленым и разнес весь дом. Гости постукивали кружками по столам, смеялись, свистели вслед служанкам.       Свадьба гудела и росла. Шевелила сотней рук. Смеялась сотней мужских голосов. Бера тоже смеялась, пила, подпевала; все превратилось в один живой громкий шар, а Сайен остался снаружи.       Он мало пил, но мысли разбредались, как горные козы.       «Мелоди… Так я ее и не привезу домой. Когда придет зима, меня уже не будет, сестренка. Стану ничем. Темнотой. А может, все-таки уйду за Северные горы, в Земли Бессмертных, и там будет тепло. Говорят, там солнце светит целых полгода. А еще полгода вместо него светят сотни зеленых и красных солнц. Как же назвать ребенка?»       Слов было мало, больше картин — лицо отца, светлые-светлые волосы Мелоди, огненная голова Мэнли, даже руки матери. Никогда не было в них тепла.       «Почему она меня не любит?»       Глупый детский вопрос, глупые детские слезы, но Сайен спрашивал, незаметно плакал, запивал слезы кисловатым вином. Свадьба гремела и танцевала, но он не шевелился, будто Бера выходила за болотного тролля. «Он ей и пара. Говорят, они неутомимы…»        — Весь свет подаришь — не пойду,       Так девушка сказала…       Сказатель поперхнулся, кто-то подал ему воды. Он прокашлялся, сплюнул и продолжил было, но вдруг стало странно тихо; скрипка издала последний стон и умолкла, музыканты замерли. Гости не смеялись. Гордон и Клариса медленно что-то жевали. Бера застыла, так и не поставив кубок на стол.        — Что? — осмелился Сайен. — Что случилось?       На него никто даже не посмотрел. Сайен потряс Беру за локоть, но она ответила только пьяным, ничего не понимающим взглядом.       И в мгновение особой тишины Сайен понял — они прислушивались. Что-то звучало снаружи, кричало громче всех их песен. Что-то приближалось. Теплое и стремительное, как весна.       Когда это теплое захлестнуло Сайена, тишина закончилась. Снаружи кто-то тонко закричал, и крик подхватили сотни других голосов; послышался топот множества ног и копыт; в окнах вспыхнули чужие факелы. Это было войско, это была атака. Это пришли за ним.       Гордон был странно спокоен. Дожевал, вытер рот. Кивнул жене — и она начала пробираться к Бере. Кивнул гостям — и все они, как один, схватились за мечи. И стало понятно, почему они одинаково крепки, мрачны, серьезны.       Удивительно — теперь мысли не смешивались. Сайен подвинулся вправо и, когда Клариса начала оттаскивать Беру, выскользнул из-за стола. Гости уже толпились у выхода, исчезали кучками, таяли; откуда-то из угла доносился голос Сэмпера, зовущего жену; мелькнуло платье Беры, раздражающе яркое; все превратилось в звон, мерный топот, мерный стук сердец. Сайен не понял, куда исчез сказатель. Остатки музыки еще угасали в плотном жирном воздухе.       «Душно, душно… Надо найти меч…»       Казалось, чужое войско — чужое всем здесь, кроме Сайена, — ворвалось неожиданно. Ворота не закрывали из-за свадьбы, и шумящий светлый замок стал легкой добычей; но почему воины так спокойно уходили на битву? Толпа редела. Сайен понял — скоро его заметят, скоро о нем вспомнит Бера.       «Почему Бера и ее мать так испугались? Будто самого Шептуна увидели. Только Гордон спокоен… только он…»       Сайен метнулся под ближайший стол. Через голову стащил надоевший белый жилет. Покрепче завязал платок на запястье, чтобы тот не свалился в пылу боя. И, уже собираясь вылезать, увидел меч.       Он лежал на лавке, совсем близко. Упирался рукоятью в ногу сидящего на лавке воина — похоже, захмелевшего. Сайен шепотом поблагодарил Случай и, осторожно подцепив меч, выскользнул из-под стола. Вовремя — последние воины протискивались в дверь, и Сайен успел приткнуться к ним.       Гордон куда-то пропал. Сайен отметил это мимоходом, как замечают листья у дороги, сломанные оглобли, цвет волос девушек из деревень. Оказавшись на улице, он перестал что-либо замечать — все вокруг слилось в темень, треск факелов и низкий гомон. Сайен растерялся. На долгие мгновения — пока у него шумело в ушах — война осталась в стороне; это кого-то другого толкали и трясли в безумном бою; это кто-то другой махал мечом и, кажется, убивал.       Внезапно правую руку пронзил жар, и Сайен очнулся. В свете мелькающих факелов увидел кровь на свадебной рубашке. И это его неожиданно обрадовало — рубашка запачкана, свадьба прервана, он сам… свободен.       От руки жар перешел в голову и в грудь. Сайен бросился к своим, откидывая, отрезая всех, кто попадался ему на пути. Толстяк, тощий, суровый, борода, красный нос… Мелькало только самое яркое; меч попадал в животы и плечи; молодые крики и зрелый рык смешивались в страшную музыку войны, от которой дрожат колени. Мысли улетели, как дым в ветреный день. Сайен бился — он был в сердце этого боя, и сердце стучало тысячей кинжалов и кровоточило сотнями тел.       «Победа!» — стучало это сердце, черное, как шкуры рейнгрейских коней. «Врасплох! Быстро! Громко! Победа!» — кричало оно голосами молодых рейнгрейских воинов. Дети дубрав и дети болот сцепились, обнялись и свили огромный живой клубок; Сайен был с краю, но лепились новые и новые слои, и вот он окружен своими и чужими, и вот ему душно, снова душно, как за свадебным столом.       Это был передний двор замка — сзади вход в свадебный зал, спереди ворота, слева и справа — стены, окна, крепость. Длинная узкая площадь, всего сто шагов в ширину. Воинов Ауклэнда было мало, но они сдерживали врагов — умело и слишком спокойно. А Рейнгрей все втекал и втекал в распахнутые ворота; а когда поток иссяк, раздался крик:        — Закрывай!       Было много криков, но этот оказался громче всех. Откуда-то появились новые дети дубрав — они закрыли ворота и встали на их защиту, а над их головами натянулись луки.       И слева, и справа натянулись луки. Клубок замер. Распался.       «Ловушка!» — Сайен пошатнулся. Дети дубрав были везде — возле стен, у ворот и дверей; они смотрели с вершин, они резали и рубили, а в один особенно тихий миг — выстрелили.       Сайен не знал воина, которого сразила первая стрела. Не знал многих здесь — а они умирали за него, умирали теперь неожиданно и быстро.       Стрелы посыпались горячим градом. Кто-то упал на Сайена, и он не устоял — тоже свалился, но труп с себя не сбросил. Стрелы вонзались в тяжелого мертвеца, пахнущего кислым вином. Сайену хотелось разрыть землю, уйти в мокрую ее глубину и остаться там, превратиться в крота, червя, личинку. Ведь он так же слеп, бесполезен, слаб.       Вместо жара пришел холод страха и отчаяния. Он сковал все тело, сжал шею, смочил глаза первыми слезами. Вновь война грохотала в стороне, а Сайен лежал под трупом и плакал, униженно и жалко плакал, как дочь крестьянки, потерявшая честь на поле. Красивый, красиво говорящий, умирал он уродливо.       Все-таки решил выбраться, двинулся назад — и чуть не потерял платок. Он сполз с запястья, развязался. Вмиг ушли слезы. Сайен схватил платок, как больной в бреду — руку матери; казалось, он держит волосы Мелоди, мягкие, уходящие струей сквозь пальцы.       Левой рукой Сайен нащупал меч. «Пора!» — заклокотал в нем гнев. «Вперед!» — подстегнула его решимость. Он вернулся, наконец вернулся, Шептун отпустил, и в Сайене остался только огонь молодости, которым сжигают целые города. Теперь он был готов биться по-настоящему, вести проигрывающих воинов, разрывать дубовые листья в клочья.       Но встать ему снова не дали. Прямо на трупе дрались двое. Прыжками они вбивали Сайена в землю, отнимали проснувшиеся было силы, а когда один убил другого, стало еще тяжелее.       Сайен двинулся влево, откинул руку первого трупа и ногу второго, с трудом высунул голову. Вдохнул. Крики и лязг стали острее. Стрелы уже не свистели. Сайен вылез и, шатаясь, привалился к боку чьей-то лошади; хотелось пить; хотелось воткнуть меч Гордону прямо в глаз.       Гордона не было среди воинов. Значит, он в замке. Смотрит из окна, радуется, что все получилось. Утешает Беру.       Последняя мысль подняла угасающего Сайена, толкнула его к двери в свадебный зал, у которой никто уже не умирал. Площадь завалило, как последним снегом, трупами; некуда было ступать, и Сайен пошел по телам. Погасли все факелы, а звезды не хотели смотреть, и темнота скрывала все, что могло выдать, — волосы, бледное знакомое лицо, дорогую рубашку. Сайен лениво махал мечом, едва-едва отбивая удары и не собираясь их наносить.       Он уже устал от войны, хотя видел всего лишь первую в своей хмурой жизни.       Пустой свадебный зал: опрокинутый в спешке стол, забытый пьяный воин. Брошенная лютня. На все это Сайен натыкался в густой темноте и тихо ругался. Все еще пахло жареным мясом, а еще кровью, железом, лошадиным потом — это принесло со двора, где догорал бой-ловушка. И теперь Сайен понимал — он не выбрался, его выпустили.       Пожалели. Бера выторговала его у отца, как свистульку на ярмарке. Сайен плюнул и пнул кубок, о который споткнулся.       Пошарив по стенам, нашел дверь. В комнате, которая оказалась за ней, было светлее — на столе горела свеча. Сайен взял ее. Еще дверь… еще комната… коридор… Надоедливо ныла правая рука. Снаружи тихо кричал умирающий Рейнгрей.       Замок был пуст. Даже хранители покоя не носились по коридорам, бряцая короткими кинжалами. Сайен вспомнил высокого слугу, который говорил как лорд, и слуг низкорослых, испуганных, крепко держащих помешанного. Два месяца болотной тины по ночам. Два месяца заливающих душу угроз. Нельзя это повторять.       «Небось в башни ушел, в правое крыло. Или давно уехал. Или на дуб залез, мышь летучая».       Свеча почти догорела, когда Сайен вышел на задний двор. Он уже и сам не понимал, зачем идет — убить Гордона, найти Беру, освободиться, вскочить на Фарина и уехать… Ехать и ехать до самого Сангардена. Обнять сестру. В лучах ее волос найти, наконец, смерть.       Но все испарилось, когда на выходе кто-то схватил Сайена за ногу. Огарок выпал из дрогнувших пальцев. Погас на камнях. Сайен дернул ногой, но ее не отпустили — даже схватили крепче. Послышался хрип, и клекочущий голос попросил:        — Помогите…        — Странный бог — Случай, — заговорили сбоку. Совсем близко — Сайен почувствовал дыхание на своей шее. Слева его держал за ногу незнакомый раненый, а справа говорили: холодно, медленно, так, что Сайен не мог пошевелиться.       Так убаюкивает людей хорошая песня. Ужасными были эти слова, но Сайен слушал, застыв, как льды Северных гор.        — Завязывает узлы. Шепчет. Считает. Отец хватает за ногу собственного сына. Тысячи воинов — но собственного сына. Ты был сын лорда, ты был помешанный, ты был сильный и слабый. Не дрожи. Не плачь. Помогай. Ему воткнули меч в живот. Вошел на ладонь. Обвяжи, подними, посади, отправь.       Дыхание пропало, говорящий отступил. В тот же миг Сайен оттаял, покачнулся, приткнулся к стене. Теперь не было ни жара, ни холода — только уверенность; Сайен упал на колени и начал снимать рубашку еще дрожащими руками.       Он почти ничего не видел. По хрипу нашел голову отца, нащупал его руку, прижатую к ране. Зубами и руками разорвал рубашку на полосы. Кое-как перевязал рану, сильно стянул в глупой надежде так остановить кровь. Правой рукой отец беспорядочно гладил Сайена по лицу, шее, груди — и бормотал:        — Искал тебя… искал… не нашел… не спас… не вытащил…       Кажется, отец плакал. Что он делал на заднем дворе, пока все воевали, кто его ранил, кто оставил у самого входа — вопросов было много, но Сайен ни одного не задал. Молча приподнял отца, усадил. Крепко сжал его липкие от крови руки. Два месяца он мечтал обнять отца — но теперь все испарилось, и сердце стучало в гулкой пустоте.       Говоривший выбил из Сайена тоску и слезы.       Послышалось ржание.        — Фарин!       Вспыхнул факел, Сайену в плечо ткнулся губами верный конь. Захрапел, переступил, кивнул, приглашая. Отец был тяжелее упитанного барана, но сейчас показался легким, как деревенские девочки, которых Сайен иногда носил на руках. Фарин ждал терпеливо, не шевелясь.       Сайен взвалил отца на спину коня, перекинул его ногу, с трудом усадил. Отец тут же повалился на шею Фарина с густым хрипом. Пришлось остатками рубашки связать ему руки, а чудом найденной веревкой — ноги; отец прилип к Фарину, словно гриб к стволу дерева, и уже не шевелился.        — Отправляй, — донеслось из светлой полосы, где стоял незнакомец с факелом. Сайен, повинуясь, хлопнул коня по крупу — и Фарин затрусил через открытые ворота к реке. Оттуда к дубравам, потом — в Рейнгрей.       Когда затих топот, Сайен вдруг понял, как тихо было все это время. Уже не кричали умирающие, не восклицали победившие, не лязгали последние мечи. «Как быстро», — такой была его первая мысль после долгой пустоты.       Все пришло разом — разочарование, страх, тоска по отцу, страх уже за него, острая тревога… Сайен сжал кулаки, но это не помогло; вырвались не слезы, а вздохи, частые, судорожные; воздух улетал в черную жижу неба, его всасывала дверь в замок, пожирал факел — и не осталось его для Сайена.        — Не могу… — он схватился за стену, — дышать… помо… помоги…       Удивительно — мысли были ясны.       «Рейнгрей проиграл. Гордон наверняка сбежал. Может, он и ранил отца. Последний удар. Было ли дитя? Была ли ночь? Гордон все придумал, чтобы убить отца и захватить Рейнгрей… а я должен был в битве издохнуть».       Руки мелко затряслись. Сайен смотрел на них почти отрешенно и не пытался остановить. Без воздуха сердце стучало редко, громко; вернулась забытая жажда. Иссушила язык и горло. Вдула жар во все тело. Сайен понимал — если кто-то придет, он не сможет даже поднять руку; придется умереть или пойти с Берой. Иной судьбы у него уже нет.       Факел приблизился, и над Сайеном склонился незнакомец — старик в темном балахоне. Постоял, посмотрел. Широко открыл рот — и дунул Сайену в лицо.        — Что? — выдавил Сайен, прикрыв глаза. Руки успокоились, но лежали безвольно; Сайена теперь придавила слабость, такая же резкая, как жажда.        — Спи, — пропел старик. И Сайен провалился в родную уже темноту.