Дождь и солнце

      Люсинда Марсон свернула письмо и бросила его на стол. Перечитала уже в третий раз, но понимание не пришло.        — Мать бросает одного сына в огонь, выбирая другого. Почему второй ей дороже? Не из одной ли утробы они появились?       Грегор кашлянул, ничего не ответил. Люсинда посмотрела на него, как смотрела всегда, — с каплей надежды, будто он мог увезти ее далеко от дворцов и королей.        — Это неважно, — заговорил Грегор, — это семья, чужая семья. Но земли — наши. Север будет нашим. Теперь целиком и навсегда.        — Север был нашим. Пока Клеменс не разжирел настолько, что перестал помещаться в кресло Верховного Мудрейшего, Север был нашим. Но главное, — добавила она тише, — пока Клеменс не убил своего отца, весь мир был нашим.       Грегор снова кашлянул.        — Но вы не стали бы королевой.        — И проку мне с того, что стала?       Она произнесла это громче, с жалобной дрожью в голосе, и резко умолкла. Отвернулась. Закрыла глаза. А когда открыла — Грегор стоял перед ней, держал ее руки, целовал ее высоко зачесанные волосы. Королева, мать, любовница, разбитая женщина. Люсинда потянулась к Грегору, прижалась щекой к его плечу, постояла так совсем немного.       И отступила, как отступала всегда. Грегор отпустил молча. Только улыбнулся, и его грубое смуглое лицо просветлело, будто от солнца.       Слишком много солнца, слишком мало уголков, где можно спрятаться от жары. Люсинда Марсон задыхалась в тесных темных коридорах старого замка и в громадных залах нового. Рядом с королем и вдалеке от него. У постели сына и у могилы тестя. И только здесь, в старом тронном зале, под одеялом паутины, она дышала свободно.       Вспышка угасла, не превратившись в пламя. Они снова заговорили о короне, войнах, севере и юге.        — Велика ли разница? — Грегор ходил к окну и обратно, прихрамывая. — Черная кукла или рыжая, взрослый мальчик или маленький, больной или здоровый… Посадим Мэнли — и…        — Я не верю Малисе. Ее муж сохранил Сайена для трона, но о чем думала она? Что если Мэнли…        — Он у нас на ладони. Сожмем — и нет его. Что может сделать мальчишка? На деревянных мечах дерется, на деревянный трон и сядет, никакая мать не выкует ему золотой.       Люсинда, наконец, кивнула. Голос Грегора — низкий и сильный, как ветер в забытых ущельях, — убаюкивал. Кажется, она давно не спала по-настоящему — не волнуясь за сына, за мужа, за королевство. Грегор уже десять лет вел за собой армию Сангардена, а два года назад повел и Люсинду. В пыльный мир, пахнущий костями старых благородных королей, убитых собственными сыновьями.       Люсинда вышла из тронного зала. Грегор выйдет вскоре после нее — спокойный, прямой, как стрела. А ночью вернется согбенным, тихим, словно дым от свечи; закроет дверь, подождет трех стуков, обхватит Люсинду нежно и грустно. Им будет хорошо вместе, он забудет битвы, она — жирные пальцы на своей груди; и пока вода не перетечет из одного кубка в другой, они будут вместе. Капля за каплей. Вздох за вздохом. Поцелуй за поцелуем. А когда наполнится нижний кубок, Люсинда выскользнет из объятий, выпорхнет из зала… и темнота убьет в ней птицу — в покои она поплетется старухой. Грегор уйдет много позже, и наутро они лишь слегка улыбнутся друг другу. Королева и командующий, разговоры о короне и похлебке для воинов.       Жиром заплыли глаза короля Марсона, жир опоясал его сердце, и оно не может трепетать — только слабо дергается от песен птичек. А сердце Люсинды бьется неистово, как горный ручей, зажатый меж двух скал. Ей нужно кого-то любить.       Так Люсинда повторяла себе уже два года. Сына было мало — он пропадал в садах, в разговорах с отцом, в битвах с Алефом, а последнюю неделю и в глазах девчонки-заложницы. Вектор рос прямо, цвел буйно, но такие деревья гниют быстрее. Люсинда боялась за него каждое мгновение, ловила каждую его улыбку. И не понимала теперь, отчаянно не понимала, как Малиса могла отказаться от старшего сына.       «Пропал, — написала Малиса. — Не смогли найти. Сбежал. Может, убили. Или умер сам, упал с обрыва. Нет больше Сайена Рейнгарда, есть Мэнли. Лорд стареет и слабеет. Думает о свободе. Мэнли не будет думать ни о чем».        — Звали, ваше величество?       Люсинда чуть не рассмеялась, но сжала губы и кивнула:        — Звала.       Она оглядела Мэнли, щурясь от уходящего солнца. Невысокий, но крепкий, смешной в темно-зеленом кафтане, с руками за спиной, с удивлением на мягком, почти девичьем лице. Красивый. Дурманяще красивый, как зеленая гладь озер-убийц. Странно — в его заносчивой сестре Люсинда не увидела такой красоты.        — Сколько тебе лет?        — Скоро шестнадцать, — он поднял голову, посмотрел на сидящую Люсинду сверху вниз. Она усмехнулась.        — А сколько лет твоему брату?       Мэнли отвел глаза:        — Скоро девятнадцать. Он… — запнулся, — взрослый.       Были в последнем слове и зависть, и гордость. Волосы Мэнли горели под солнцем, глаза отливали змеиным блеском. В этом мальчике нет севера — ни капли. Может, он действительно не будет ни о чем думать.        — Твой брат такой взрослый, такой… мудрый. Ты совсем мал рядом с ним, да? Второй сын.       Мэнли совсем по-детски вздернул подбородок и по-юношески заявил:        — Я не мал! И я не его тень!       Но тут же опустил голову, сник, даже сжался, как голубь под дождем. Промямлил:        — Извините, ваше величество.       Люсинда встала, подошла к нему, заглянула в суженные испуганные глаза.        — Не бойся меня. Не бойся нас, Мэнли. Ты здесь не заложник, а гость.       Он молчал, но ресницы его дрожали, будто возражая. Заложник, говорили его плечи, спрятанные руки, сжатые мягкие губы. Люсинда долго смотрела на него, слишком долго молчала — и уже понимала, почему Малиса любила второго сына.        — Скоро ты покинешь Сангарден.       Мэнли резко поднял глаза, губы его дрогнули, скривились, раскрылись в улыбке. Люсинда тоже улыбалась.        — Когда? Как? И моя сестра тоже?        — Нет, Мэнли. Ты один. Поедешь в Рейнгрей.       Его губы сжались вновь. Макушкой Мэнли доставал до высокой прически Люсинды, и она могла погладить его по голове. Просто взяться за эти волосы. Крепко и нежно.       Люсинда отвернулась. И добавила тихо, но властно:        — Ты станешь лордом.              

***

      

      «Пожалуйста, пожалуйста, не ссорьтесь…»       Мелоди не могла даже шептать. Ей не удалось поймать Алефа, поговорить с ним об отъезде Лиры — и он узнавал сейчас, узнавал все одной жестокой волной. Мелоди могла бы смягчить. Лира кричала.       И голос ее был полон скрежета, хрипа и неприятных слез.        — Да! Уезжаю! Тебя, что ли, спрашивать буду?       «Ну не ссорьтесь, не надо».        — Будешь спрашивать! — и голос Алефа изменился. Обычно мягкий, сейчас он напоминал военный рог, в который дует змея.        — За королем своим полетишь, да? И где же твоя клетка? Где же твоя любовь?!       Последнее он выплеснул так громко, что Мелоди вздрогнула. Так дрожит, наверное, маленькая дочь крестьянина — отец бьет мать, а дочка сидит в углу, плачет, просит, шепчет. Любовь умирала в коридоре, опаленная свечой. Слова-мечи пронзали ее бледное молчащее тело.        — Лира… — вернулась мягкость. — Лира, идем со мной. Марсон не найдет нас. Я придумал… Свободные Земли — кто будет там искать? Да неужели ты так ему дорога?       «Просто птичка, Лира, ты просто птичка. Король слишком толст, он не погонится за тобой, соглашайся, беги! А я подержу вашу свечу».       Мелоди прижалась затылком к остывшим камням. Едва не всхлипнула, когда Лира бросила:        — Нет!       Алеф промолчал, будто его сразили. Затихла и Мелоди, затихли все пустые коридоры.        — Не думай, что сможешь украсть меня. Король тебя убьет. Я остаюсь с ним. Уходи.       Отрывистые простые слова. Тихий, усталый, сдавшийся голос. Колебание свечи — это покачнулся Алеф, звон — это его меч лязгнул о стену. Мелоди сжала выступающий из стены камень и, когда слезы сжали ее грудь, резко выдохнула. И тотчас ее обнял страх.       За стеной молчали, как молчат предатели, пойманные за убийством. Прошло две вечности, а потом Алеф сказал:        — Не бойся, Лира. Она просто слушает.       Страх вонзил когти в плечи Мелоди, царапнул ее шею, холодом сковал живот. «Он знал, знал, знал!» Пальцы соскользнули с камня. Дрогнула свеча — и Мелоди, как вспугнутая косуля, бросилась вон; она забыла и про темноту, и про то, как громко шлепают босые ноги.       Ее поймали, узнали, о ней знали всегда. Казалось, Алеф гонится за ней, чтобы спросить — зачем, Мелоди, зачем ты слушала, кому хотела рассказать? И больше не будет перешептываний и оставленных свеч. Ее не выпустят из покоев, из замка, из Птичьего зала.       Страх темноты, прежде огромный, уродливый, теперь казался мелкой мошкой. Новый страх размозжил его рукоятью меча, убил ядом змеиных светлых глаз. Новый страх переполнял Мелоди, выливался дрожью, потом, слезами, сбитым дыханием; она потеряла дорогу, не понимала уже, куда бежит. Замок валился на нее каменными сводами и тьмой в каждом окне. Безлунная ночь, в которой потерялась одна северная девочка.       Мелоди споткнулась, упала, камни содрали кожу с левого колена. Боли не было — страх заглушал все. Далеко-далеко другая Мелоди думала, что на ночной рубашке будет кровь — капли, но даже их не отмыть в покоях. А страх только слушал. Отчаянно и жалобно, как ребенок.       И страх услышал — за дверью, у которой Мелоди сидела, обессиленная, раздались голоса.        — Не выходи, Грегор.        — Стой здесь, я посмотрю. Подай кинжал.       Мелоди вскочила — и тут ногу ошпарила боль. За дверью уже шагали. Это был старый тронный зал, тот самый, которого Мелоди так боялась. Она подслушала две любви за одну ночь, но вторая не собиралась прощать.       Мелоди отпрыгнула в сторону, быстро заковыляла прочь, за угол, а дверь уже открывалась. Страх бился в ее маленьком сердце, усиленный темнотой. И когда кто-то схватил Мелоди за руку, страх брызнул криком… совсем тихим, потому что ей зажали рот.       — Замолчи!       Это был Алеф. Он утащил Мелоди далеко, к той самой лестнице, где ей когда-то повстречался король. И только там, в родной уже темноте, отпустил.       Мелоди не отошла. Он не отступил. Оба молчали, темнота молчала вместе с ними — если Грегор и вышел из зала, то ничего не нашел. Только дыхание. Частое и хриплое — ее, спокойное, глубокое — его. Словно и не бежал за ней по коридорам, словно и не тащил ее, слабую и тяжелую, сквозь сырой замок.        — Где Лира?       Совсем не с этого нужно было начать. Казалось, Мелоди уснула, но ее губы все еще говорят — глупо и грубо.        — Ушла, — выдохнул Алеф. — Навсегда ушла. Ты же слышала.       Пропавшие было слезы собрались политься вновь. Но Алеф их остановил:        — Пойдем. Ты должна быть в покоях, леди. По ночам только кошки гуляют.        — И вы, — Мелоди обернулась. Зачем — она не знала; все равно не могла увидеть его лицо в такой темноте. Свечу он все-таки отдал Лире. Последний подарок.        — Я никому не расскажу, — зачем-то пообещала Мелоди. Алеф, неизвестно как нащупав ее руку, слегка сжал локоть:        — Знаю.       И через много вечностей, уже у дверей ее покоев, уже в полосе света, тепло и мягко повторил:        — И я никому не расскажу.       От этой почти детской клятвы Мелоди стало удивительно легко, спокойно. Страх наконец отпустил, но взамен появилось что-то другое — тоже в животе, но не холодное, а тягучее и жаркое. Оно не пугало, а кололо. И хотелось стоять так долго-долго, до рассвета, до заката, до конца всех миров. Но Мелоди лишь кивнула Алефу, забежала в покои и закрыла дверь.       До конца этой ночи ее сердце стучало громко и слишком радостно.              

***

      

      Сайен очнулся в куче листьев. Дубовые, свежие, они закрыли его лицо, руки, словно кто-то зарыл его намеренно. Правая рука еще ныла, но тихая угасающая боль уже не мешала ей владеть. Сайен смахнул листья с лица, привстал, огляделся: он лежал в хижине без двери, с утоптанным земляным полом, с дырами в стенах вместо окон. На «окнах» болталось какое-то тряпье, едва прикрывая бледное утро.       Правая рука Сайена была кем-то неумело, но крепко перевязана. От битвы, слишком трудной после двух месяцев безделья, ломало и саднило во всем теле, особенно в ногах. Но Сайен, разворошив листья, встал. Кто-то поставил его сапоги у входа. У кучи листьев лежал старый потрепанный плащ — похоже, Сайена им укрыли, но он сбросил во сне.       «Кто притащил меня сюда? Старик? Он бы не смог один…»       Сайен, с трудом сгибая колени, обулся, закутался в плащ, пахнущий конским потом. Ночь была холодной, плащ отсырел и не согревал, но Сайен шепотом поблагодарил его владельца — кем бы тот ни был. Оставалось выйти из хижины и сдаться. Наверняка войско Ауклэнда где-то поблизости; никто не смог бы унести Сайена дальше сорока миль, даже тот старик с факелом.       Но выйти Сайен не успел. Проход загородило громадное сутулое тело, и в хижине не осталось света, чтобы его рассмотреть. Пока Сайен щурился, незнакомец рыкнул:        — Проснулись?        — Да, — зачем-то ответил Сайен. Бой отбил весь его страх, осталось только недоумение, слишком слабое, чтобы пятиться. Вскоре Сайен рассмотрел бороду, щелки-глаза, кусты бровей, громадный нос… а ниже был черный кожаный жилет, треснувший на груди. Нижняя броня воинов Рейнгрея.       И пришла радость, сумасшедшая, как сны о Шептуне. Сайен бросился к бородачу и, собираясь обнять, ткнулся головой ему в грудь. Руки едва сошлись на его спине. Что-то плескалось в Сайене, горячее, как хмель от хорошего вина, острое, как хмель от взгляда девушки. Но когда бородач рокочуще засмеялся, все ушло. «Что это я?!»       Сайен отпрянул, но бородач не отпустил. По-медвежьи сгреб Сайена, подхватил, легко поднял. Улыбнулся мягко, как сыну:        — Ну-ну, прошло все. Я вас спас.        — Спасибо, — кашлянул Сайен. В объятиях бородача было тепло, но неловко, и он кое-как выскользнул. Отряхнулся, прикрыл плащом грудь.        — Я ж вас знаю, — хвалился бородач, наконец, освободив проход. Сайен вышел из хижины и, рассеянно слушая его, оглядывал темно-зеленую равнину, что на западе упиралась в лес. Еле заметное солнце слонялось за облаками.        — Я же в отряде лорда Аррена был.Когда его кто-то… того, я… убежал я. В конюшню. Когда вышел, вижу — лежит… Лежите. Вы лежите, вижу. То есть я не видел, что это вы лежите. Человек лежал. Как мертвый.       Бородач по пятам шел за Сайеном и, захлебываясь гордостью, говорил, говорил.        — И над человеком горел факел. В кольцо его вставили, он и горел. И лицо ваше я увидел ясно, как днем. Я ж вас на параде видел! Вы шли рядом с лордом Арреном. Такой весь бледный и жутко спокойный. И там вы были весь бледный и спокойный. И я вас спас!       «Это уже понятно. Узнать бы, куда ты меня приволок и скоро ли нас найдут враги».       Вопросы, смятые и забытые вчера, Сайен вывалил на бородача:        — Зачем мой отец пошел на задний двор? Почему с войском не остался?       Ответ оказался щемяще простым.        — Так он вас искал! По всему замку искал! И нам говорит — ищите. Его могут прятать, говорит. Даже заковать могут. Он, говорит, теперь сильно болен.       Сайен вспомнил лихорадочные слова отца о поисках, его слабые руки, не отпускающие сына. Стало холодно, и он съежился под плащом, как зябнущий филин.        — А чем вы больны, лорд?       «Спроси лучше, кто меня больным сделал».       Сайен только покачал головой, и бородач неожиданно поник. Но через мгновение оживился опять:        — Я Ланмир.       «И кто же тебя так красиво назвал?»       Сайен улыбнулся, кивнул, хлопнул бородача по плечу — и тот растаял, как ребенок. «Как просты эти воины. Умершие за меня. Едва меня знающие. Сайен Рейнгард — уже не лорд».       Далеко-далеко на севере виднелись деревья и, кажется, дома. Возле хижины торчал, словно обросшая мертвая рука, единственный дуб, и Сайен спросил:        — Ты нарвал листьев?        — Нет, — выпалил Ланмир. — Они уже были.       Хижину сплели из ветвей. Удивительно прямой, ровной она была, и только «окна», казалось, прогрызли звери. Крышу застилало сено, а тряпье в окнах — Сайен заметил только сейчас — цветом походило на балахон старика.       Он резко повернулся к Ланмиру:        — Никого рядом со мной не было?        — Нет, лорд.        — И ты один меня сюда притащил? На спине? Так далеко? Что там, на севере… это же деревня, деревня Ауклэнда?       Заметив, что Ланмир от такой быстрой речи растерял все ответы, Сайен вздохнул. Подождал, пока он не поймет все. И вскоре Ланмир заговорил:        — Один тащил, но не на спине. У меня есть конь. Он пасется.       Действительно, Сайен разглядел далекий силуэт лошади, которую Ланмир опрометчиво отпустил почти к самой деревне.        — А деревня наша. Рейнгрей, лорд. Но до Рейна далеко. Даже до Свободных Земель ближе. Но Быструю мы перешли. Вон там, — он махнул рукой на запад, — лес у ее берегов.       Сайен поперхнулся:        — Перешли… Быструю? Это же столько миль… Как мы добрались сюда за одну ночь?       Ланмир подбоченился, задрал подбородок:        — Мы не одну ночь шли, лорд, а три.        — Но разве…       Сайен осекся. Он мог бы догадаться — зажившая рана, застарелая повязка, слабость не от битвы, а от голода… Неожиданно Ланмир показался враждебным, а равнина — пустой и оттого пугающей. Оставался один вопрос.        — Как ты нашел эту хижину?       Сайен знал — ответ будет долгим и непонятным, как речи старика.        — Не знаю. Вел меня кто-то. Как за руку вел. В голове моей сидел, лорд, и говорил. Говорит — иди, и я иду. Говорит — стой, я стою. Лови, говорит, и я ловлю зайца. Ем, пью. Не хочу, но он говорит. Так и привел меня. Уложи его, говорит. Все я сделал, лорд, но как-то… будто не я. Знаете, что это?        — Нет… — протянул Сайен, прислонившись к стволу дуба плечом. На простыне утра появилось лицо старика — сухое, коричневое, в цвет его одеяниям. Сайен заморгал, стараясь прогнать видение, но старик не уходил, а обрастал плотью, уменьшался, улыбался.       Старик был здесь, тонкий, в летящих обрывках ткани, похожих на бороды лишайника. Ланмир стоял неподвижно, свесив мощные руки. Глаза его необычно широко раскрылись и уже слезились, но Ланмир не моргал.        — Что? — в равнине не могло быть эха, но голос старика разнесся далеко, растаял, как дыхание. Он повторял вопрос, который Сайен сонно задал ему три дня назад. Сайен прижался спиной к дубу. Что-то большое, тяжелое, но теплое накрывало его, и Сайен не хотел поддаваться; слишком долго им владел Шептун, а теперь…        — Не бойся, — улыбка испещрила лицо старика морщинами. — Ты не будешь спать. Ты будешь идти. Ты будешь биться.        — С кем? — осмелился Сайен. Он чуть подался вперед, но старик вдруг отступил, будто боясь, что его схватят.        — С кем биться? Ты все это приготовил? Хижину, постель? Зачем? Кто ты?        — Красиво говоришь, — в старике теперь будто сидел Сэмпер. — Но много. Слушай. Смотри. И враг появится перед тобой.        — В деревнях… вы же сидите в деревнях. Вечно голодные и усталые. Один из вас подарил мне медальон. С лилией.       Сайен задыхался в собственных словах, таких неумелых, ненужных. А старик все улыбался:        — Хочешь узнать все в один миг. Так не бывает. Узнают сотнями лет. За всю историю мира, бывает, ничего не узнают. Не торопись.       Старик посмотрел с непонятной глубокой тоской и развернулся, чтобы уйти.        — Постой! — вскрикнул Сайен. И пока старик ждал в полуобороте, лихорадочно искал тот единственный вопрос, который все объяснит. Не нашел. Слабо и тихо спросил:        — Что мне делать?       Старик махнул рукой, будто прогоняя муху:        — Идти к свободе.