Дождь и солнце

      У старухи, открывшей дверь, под кожей щек застоялась кровь. Оттого они были красные, как у девушек зимой. А может, ее так согрел камин — вечера остывали, осень душила лето, и Сайен с Ланмиром продрогли, пока добирались. Деревня встретила их молчанием светлых окон. Трактира не было — слишком мало домов, три кривых ряда, упирающихся в лес. Пришлось проситься на ночлег, и Сайен выбрал самый покосившийся дом с редкой соломой на крыше.        — Кто вы? — старуха прищурилась. Сухая, тонкая, будто сплетенная из паутины и мха, она расставила ноги, закрывая собой свой дом. За ней горел очаг, за ней пряталось тепло, о котором Сайен и Ланмир забыли за три недели.       Ланмир встал за спину Сайена, уступая ему и ответы, и просьбы.        — Торговцы, — выпалил Сайен, мало думая. Туман мерзко холодил плечи, лес чернел, как раскрытая пасть. Старуха оглядела «торговцев» — в одежде, выпрошенной у крестьян еще две недели назад, они казались бродягами. Сайен приоткрыл рваный плащ, показывая чистую рубаху.        — Откуда идете, торговцы?        — Из Свободных Земель.       «До Свободных Земель всего два дня пути пешком, откуда же еще нам идти?»       Старуха втянула нижнюю губу и начала вяло жевать, думая. Глаза ее сузились. Без солнца мир быстро терял цвета, и вот Сайен уже не мог разглядеть, как старуха смотрит — недобро или испуганно.        — Чем торгуете?       Ланмир грузно переступил с ноги на ногу. Сайен вновь не раздумывал:        — Женщинами. Светлые северные девочки. Их там любят.       Старуха широко открыла рот, в полутьме почти испугав Сайена, и вдруг отступила, приглашая. Щеки ее побледнели, а сама она стала неожиданно суетливой — согнулась, зашарила костлявыми руками по столу, сметая что-то. Кивнула на лавку, с грохотом закрыла дверь. Ланмир, несуразно большой, сгорбился и сел на край лавки, спрятал руки между коленями, а Сайен — странно смелый этой ночью — привалился к стене. Огляделся. Очаг, вычищенный котел на цепи, широкий стол. Потемневшее дерево стен, спящая у очага бесхвостая кошка. И еще одно существо, такое же тихое во сне, свернувшееся в клубок у дальней стены.       Свеч не было, и половину дома скрывала темнота. Из этой темноты старуха вынесла глиняный кувшин, заткнутый тряпкой. Разлила по кружкам что-то темное, пахнущее солодом. Ланмир схватил кружку — от последнего ручья они ушли еще утром — и начал булькать, Сайен пить не спешил. Старуха возилась у очага, бесшумная, как летучая мышь. И когда появился суп — такой же темный, но пахнущий капустой, — Сайен не устоял.       Капуста, репа, морковь, вода. Казалось, старуха добавила что-то еще — странно вкусным был суп, Сайен сам не заметил, как миска опустела. Ланмир попросил еще, старуха налила с улыбкой. Но смотрела она на Сайена, и в жадном блеске ее глаз было все меньше гостеприимного — и все больше пугающего.       Они долго молчали. Пальцы старухи, похожие на кривые ветки, постоянно двигались по столу — вытирали ложки, стучали, ловили редких букашек. Ланмир начинал уже храпеть. Сайен вспоминал деревенскую сказку о Королеве Мхов: одетая в мшисто-зеленое платье, старая, как горы, раз в сто лет она выбиралась из дупла и купалась в болоте. Тогда слезал с нее мох, соком молодости наполнялись морщины, и старуха превращалась в девушку. И уходила обратно в дупло-дворец. Но если ей помешать, она оставалась старухой, кровью мести наливались ее глаза, и нельзя было от нее сбежать.        — Я впустила вас, — начала старуха скрипуче, — накормила, обогрела. Отплатите и вы мне.       Ланмир вздрогнул, но не проснулся. Свеча оплывала, подступала темнота. Сайен пошарил в карманах и не нашел ничего, кроме окаменевшей корки хлеба и трех золотых монет, вырученных за хромого коня Ланмира.        — Нас ограбили. Все, что есть, — он выложил золотой на стол. Старуха брезгливо подцепила монету, разглядела выбитую трехконечную корону, улыбнулась. Сунула монету в темноту своего платья. И вдруг, перегнувшись через стол, выдохнула Сайену в лицо:        — Не денег я у вас просила!       Темнота, тысячелетние страхи, многодневная тоска — все собралось у Сайена в груди тугим комком и брызнуло, когда он метнулся вправо за мечом. Но едва лязгнул, выглядывая из ножен, клинок, как старуха сгорбилась опять и закричала:        — Данна!       И тотчас уснули в ней и Королева Мхов, и жена болотного тролля, и древесная дева. Это была старуха, обычная крестьянка с измученным лицом и высохшими от стирки руками. Сайен выпустил рукоять. Выдохнул. Холодным показалось ему собственное дыхание.       Темнота в углу зашевелилась, от нее отделилось что-то совсем черное, невысокое. Оно приближалось — и жалкий свет огарка рисовал сначала длинную рваную шаль, потом опущенную голову под ней, узкие плечи, сложенные тонкие руки, круглое лицо. Девушка.        — Вот! — кивнула старуха и дернула Данну за руку. Та от испуга сбросила шаль, и показались спутанные волосы. Данна испуганно огляделась, будто ища опору, и наконец посмотрела Сайену прямо в лицо.       «Какие большие глаза. Удивительно большие».        — Не понимаю, — прошептал Сайен. Кашлянул. Повторил громче.        — Чего не понимать, заберите ее! Вы же торговцы! Заберите ее и продайте!        — Что?!       Старуха ткнула Данну в бок, заставляя повернуться. Данна оказалась невысокой, тонкой, как молодое дерево; такой же была Мелоди — но в движениях сестры не было такой мягкости. Мелоди, бывало, топала. Данна кружилась бесшумно. Ее никто не останавливал, а сама она будто нашла в этом движении желанный покой.        — Хороший товар! — старуха хлопнула Сайена по руке, подмигнула. — Семнадцать лет. Стирает, варит, доит, все умеет!       Ланмир повалился на колени Сайена и захрапел так громко, что Данна перестала кружиться.        — Мы уже все продали. Вырученное украли разбойники. Теперь нам бы добраться домой, не до торговли нам!       Старуха прищурилась. Толкнула Данну:        — Принеси свечу!       Когда она скрылась в одном из углов и начала копаться, старуха крепко схватила Сайена за руку:        — Тогда возьми ее себе!       Комок появился вновь, и Сайен сжал рукоять меча, но понял — бесшумно вытащить не удастся. Левая его рука оказалась в плену, правую головой зажал Ланмир.        — Ты молод, — зашептала старуха покровительственно. — А женщина в дороге пригодится. Куда идете?        — В Игнисэнд.        — Знаю тамошних девок! Все толстые да низкие. А моя… — она оглядела вернувшуюся Данну почти с любовью, — красавица!       «Я торговец. Наглый и нахальный. Выросший не в уединенной башне, а среди сотен потных ребятишек».        — Так чего же продаете? — Сайен с трудом вырвал руку, усмехнулся, поправил завязку плаща. Данна зажгла новую свечу, темнота подтаяла. Стало видно, как волнуется старуха — щеки ее совсем побелели, пальцы дрожали.        — Она змея! — вдруг выпалила старуха, снова потянувшись к рукам Сайена. Но он отпрянул, прижался к стене. А старуха, широко открывая черный рот, размахивая руками-ветками, все говорила.        — Она меня душит. Когда сплю. Шаль берет и душит! Толкает мне тряпки в горло. О нет, нет! Когда я сплю, она становится змеей. Вот такой толщины, — старуха показала руку по локоть, — и черная вся. Заползает мне в горло! А когда мой сын дома, она такая смирная, такая милая. Кто глянет, скажет — какая хорошая девушка! Но я-то знаю! Зря Гейн ее подобрал, она дочка змеи, она лежала в черном тряпье! Черном-черном, как твои волосы!       Комок было не проглотить, он заполнил уже все тело, сковал руки и ноги. Сайен вспомнил свои шепчущие сны — и вдруг показалось, что руки у старухи зеленые, а изо рта у нее вместо слов льется болотная вода. Но нужно было слушать. Им нужен был ночлег.       Старуха уже не могла остановиться, слова разрывали ее и выходили сами; ее слабые синеватые губы еле шевелились, поэтому старуха клокотала, словно котел. Ланмир не просыпался. Данна тоже слушала, покорно сложив руки.        — Не могу ее больше терпеть! Забери ее! Делай что хочешь. Продай, под себя положи, выбрось. Чтобы я не видела. Она задушит меня. Она меня сегодня задушит. Забери ее. Если не заберешь… — она пожевала губу, подумала. — То задушу ее сама! А всей деревне скажу, что вы! И не выпустят вас живыми!        — Бабушка! — вскрикнула Данна. Старуха обернулась — и Сайен мог бы поклясться, что шея ее скрипнула.        — Разве я тебя не наказала? Разве я не сказала тебе молчать, пока не вернется Гейн?       Данна пару мгновений смотрела на старуху прямо, но потом опустила голову, съежилась. Сдалась. По дрожи ее плеч Сайен понял, что Данна плачет.       И внезапно вместо холодного комка страха пришло нечто новое, щемяще теплое — жалость.       Сайен сунул меч обратно в ножны, едва не разбудив Ланмира, и кивнул:        — Мы заберем ее.       Данна подняла голову, но посмотрела не в глаза Сайена, а на завязку его плаща. У старухи, наверное, еще оставались слова, но она замолчала, и руки ее успокоились, упали на стол со стуком.        — Гейн приедет завтра, — сказала она уже ровно. — Я дам вам вяленой баранины на дорогу.       Она вытащила золотой и вернула Сайену, и руки у нее были горячие, как у больной. Данна все смотрела на эту завязку — так пристально, что Сайену захотелось отвернуться. Старуха ушла в темноту, начала там шуршать, кашлять. Засмеялась. Сначала тихо, хрипло, потом смех ее зазвенел, как у молодой, и Данна, вздрогнув, заплакала уже открыто.       Ланмир проснулся только утром, когда Сайен и Данна уже собрались. Данна надела плотное коричневое платье — наверное, свое единственное, — и казалась в нем замерзшим воробьем. Старуха вышла их проводить. Дневной свет, прогоняющий духов, заставлял ее болезненно щуриться.       Данна не смотрела на нее. Сайен коротко кивнул, а Ланмир, ничего еще не узнавший, поблагодарил за суп. И старуха улыбалась, как обычная измученная крестьянка. И даже, стоя у ограды, помахала на прощание.              

***

      

      Сегодня Мелоди впервые увидела город Сан. Лето еще не сдалось, и мир отцветших садов тихо спал, а в городе не оказалось привычного жужжания толпы, как в Рейне. Вектор шел рядом. Вектор быстро постиг это искусство — быть рядом — когда уехал Мэнли.        — Я еле уговорил мать, чтобы отпустила на эту прогулку, — хвалился Вектор. — Обычно заложникам не разрешают уходить из дворца.       За ними, покорно опустив головы, следовала свита — три служанки, четыре стражника. Все в мышино-сером, все тихие, но цепкие, словно стебли крапивы. Мелоди оглядывалась. Сверху давило солнце, сзади — свита, а сбоку — Вектор; поэтому город, светлый и просторный, казался ловушкой.       Здесь не было ни капли севера, все красное — крыши домов, уличная пыль, поздние розы, увивающие ограды. Ни кусочка мха. Даже вода в фонтане, который Вектор показал с гордостью, переливалась по-другому. Люди прятались от жары за ставнями, поэтому рынок на главной площади, многоголосый и разноцветный, почти пустовал.        — Ближе к вечеру наполнится, — обещал Вектор. Он казался мальчиком, который с дрожащей гордостью показывает отцу первого подстреленного зайца.       Он хотел увести Мелоди к прилавкам с тканями, но она задержалась у палатки торговца оружием. Оглядела ножи — изогнутые полумесяцем, прямые и тонкие, крепкие и грубые. Торговец — низенький, толстый, с жирной бородавкой на щеке, — стоял в тени, жевал яблоко и вяло беседовал с единственным покупателем. На Мелоди они не обращали внимания.       Покупатель напомнил ей Алефа — такой же высокий, с таким же устремленным вдаль взглядом. Черный плащ, дорожные сапоги. Время от времени он плевал себе под ноги и поправлял темные кудри, липнущие к потному лбу. Руки его покраснели, шея покрылась бордовыми пятнами, — загар не брал его, северянина.       Северянин! Мелоди прикрыла глаза, вдохнула — и запах горных елей прогнал жару. Всего на мгновение.       Торговец заметил, что Мелоди все не отходит от ножей, и повернулся к ней с ухмылкой:        — Эти стоят три серебряных марсона каждый. А изогнутые — золотой.       «Король Марсон достоин всех почестей, — усмехался, бывало, Алеф. — Согнал козочек на одно поле, сам сделался пастухом. Теперь и монеты едины, и боги». Мелоди смотрела на северянина и вспоминала своих богов, деревянных, гниющих под дождями в самой чаще лесов.        — Берете?       Вектор взял Мелоди под локоть, улыбнулся торговцу:        — Не берем.       Шепнул уже ей:        — Пойдемте к тканям, вам там понравится больше. Или, если хотите, посмотрим заколку для ваших волос.       Мелоди тронула волосы, отросшие до изгиба спины, и покачала головой:        — Останемся.       В этом «останемся» было так много мольбы, что Вектор сдался, а северянин обернулся. Он взял понемногу и от Аррена Рейнгарда, и от Сайена, и от деревенских мальчишек, но больше всего — от Северных Гор: четко вырезанное его лицо было невозмутимым, как скалы.       Глупая, невозможная мысль заставила Мелоди вздрогнуть: а вдруг это посланник Сайена или отца, приехавший за ней? И когда северянин обратился к ней, она не смогла открыть рот; ответить пришлось Вектору.        — Вы не знаете, как добраться до замка?        — Идите на запад, пока не выйдете из города. Там будут сады, они приведут к замку.       Северянин слегка поклонился, благодаря, — одна из многих местных традиций, которые Мелоди не хотела учить. Когда северянин ушел, жара вернулась, начала душить с удвоенной силой. Торговец ножами хищно блестел улыбкой, пришлось отойти и направиться к тем самым тканям, которые так расхваливал Вектор.       Ничего интересного там Мелоди не увидела. Разглядывая привезенный из-за Багряного моря шелк, она думала о северянине. «Знает здешние обычаи, но не знает, где дворец. Странный. И так смотрел… Будто знал меня». Надежда все еще точила ее.       Они обошли мастера-ключника и торговца кувшинами, остановились у ювелира. Вектор купил Мелоди заколку — ветка яблони, тонко выкованная из серебра. Были видны даже прожилки на листьях, а один листок сгрызла гусеница. Мелоди тронула ветку пальцем, на мгновение поверив, что листья зашевелятся на ветру, и поблагодарила Вектора.        — Дайте я вам помогу.       Мелоди повернулась. Вектор неловко собрал ее волосы, сколол, но они рассыпались. Попробовал еще. Холодными пальцами задел шею Мелоди, и она вздрогнула, почувствовав только страх. Закончил. Сжал плечи Мелоди, прошептал, что она красивая, красивее всех сангарденских цветов.       «Любовь, что ты такое? Можешь ли ты родиться в неволе, в душном каменном городе? Можешь ли ты заставить меня забыть север?»        — Пойдемте к площади Лилий, — шепнул Вектор еще тише. И вдруг, оглядевшись, взял Мелоди за руку и резко потянул ее к дальней улице. Мелоди оступилась, шагнула к нему — и побежала, когда побежал Вектор. Ее платье спутало ноги, и она подхватила подол одной рукой.       Она не смотрела назад, на Вектора, на город, нет — только вперед. Ветер бросался ей в лицо, жаркий, сухой, но такой приятный после стольких месяцев стоячего воздуха. И вскоре не осталось ничего, только Мелоди и ветер, северный, пахнущий зеленью холмов; пришли лица — Сайен, отец, тот северянин; пришло журчание лесных ручьев, стук шагов превратился в весенний гром, что перекатывался в ущельях. Север охватил Мелоди, охладил, толкнул. И она бежала уже быстрее Вектора, он едва успевал подсказывать путь. Улица сужалась, петляла, раздваивалась; они сворачивали, перепрыгивали через камни, редкие хозяйки едва не выливали на них помои.       Это был другой Сан. Не розами он был окутан, а развешанным дырявым бельем. И по восторженному дыханию Вектора Мелоди понимала — такой город, нищий и пыльный, он и хотел показать.       Рынок давно остался позади, вдаль ушли и дома, тесно вставшие в ряд, будто не хватило им красной земли. Когда Мелоди уже выдохлась, очередная улица вдруг закончилась — и выбросила их на площадь.       Вектор остановился, согнулся, тяжело задышал. Мелоди вытерла пот с лица и лба. Волосы ее совсем растрепались, но заколка крепко держала их.        — Вот! — рассмеялся Вектор. — Площадь Лилий! Сюда совсем нельзя ходить!       Он так гордился этим маленьким преступлением, что Мелоди улыбнулась. Вектор подал ей руку — и повел по запретным развалинам.       Площадь оказалась круглой, как след от огромного костра. Ее обступили дома, но окна их чернели пустынно и мертво, а во дворах не копошились дети. Везде валялись глыбы сколотого белого камня с прожилками.        — Мрамор, — Вектор пнул небольшую глыбу. — Из Солта привезли. Для домов он не годен, а для храма, сказали, хорош. Сказали, белым должен быть храм, как лилии.       Мелоди только сейчас вспомнила о медальоне, который прятала под воротником. Там тоже была лилия, хотя эти нежные цветы с желтой, как цыплячий пух, сердцевиной не росли на севере. Ветер холмов убивал цветы, и они привыкали, блекли, морщились, щетинились. Впервые Мелоди увидела лилию, когда Сайен принес из деревни единственный цветок, упругий и ярко пахнущий. «Старики подарили», — сказал он тогда удивленно.        — Кто сказал?        — Не знаю, — Вектор усмехнулся и сел на глыбу. Так ему было удобнее рассматривать Мелоди — она стояла над ним, солнце било ей прямо в лицо. Солнце впервые не жгло. Сквозь простой серый камень, устилавший площадь, пробивались чахлые одуванчики. Лилия, Сайен, северянин, глаза Вектора, усыпляющая жара и пряный запах одуванчиков — все слилось, мерно зашумел суховей, и Мелоди впервые почувствовала осень.       Вектор поцеловал ее руку.        — Я вас люблю, Мелоди. Я вас очень сильно люблю.       Мелоди отвернулась так резко, что он, потеряв спокойствие, вскочил. Губы его дрожали, красные-красные, совсем сухие. Он мог прямо сейчас поцеловать Мелоди, прижаться к ней своим скучным, прямым, деревянным телом, потребовать ответа. Мелоди вспомнила темноту у той лестницы, настойчивые шутки короля, — и отвернулась совсем испуганно, нерешительно.       Вектор обнял ее. Скользнул неловкими руками по ее талии, сжал локти, не давая пошевельнуться.        — А вы любите меня? Любите же? Я принц. Я вывел вас на прогулку, я всегда был к вам добр. Вы мне всегда улыбались. И радовались, когда я побеждал Алефа.       «Он всегда тебе уступал, глупый заносчивый принц».       Не дождавшись ответа, Вектор встряхнул Мелоди. Они сбежали от свиты, Мелоди не слышала погоню — их даже не ищут. Пустынная площадь с обломками странного храма сузилась, надавила со всех сторон. Мелоди закашлялась. Забыла, кто ее держит — король или принц. Ударила Вектора локтем, но он не отпустил, вцепился крепче.        — Любишь меня? Кого еще тебе любить в этом дворце, если не меня? Ты осталась одна, но я рядом, я тебя не брошу. И отцу не отдам. Слышишь? Отец хочет забрать тебя, когда вернется из Солта. Ты хорошо поешь?       Мелоди билась, но не кричала, — казалось, стоит ей открыть рот, как вырвется только глухое сипение. Небо мягко кружилось, мраморные глыбы валились на ее грудь, давили на сердце. Вектор ничего этого не понимал. Говорил о любви, жарко и мокро шептал, целовал Мелоди в уши и в шею.       «Мы — два безумия, сцепились, как лягушки. Принц, принц, король, король… Одинаково они безумны, они сошли с ума от жары, как отец — от сырости».        — Да! — закричала Мелоди. — Да, я люблю тебя, я тоже тебя люблю! Сильно-сильно! Давно!       Вектор выпустил ее так быстро, что Мелоди едва не упала на камни. Не оборачиваясь, не отряхиваясь, она побежала к улице, к жизни, крича:        — Не ходи за мной! Я смущена! Я польщена! Мы встретимся вечером!       Заколка все так же крепко держала ее волосы. Вплоть до самого замка, до самых ее покоев, в которые Мелоди влетела общипанной птицей. Она хотела броситься на кровать, укрыться, как тогда. И может, придет кто-нибудь живой и теплый, подержит ее за руку, скажет: «Пшеничка…»       Но, пробегая мимо стола, Мелоди заметила свиток. Письмо.       Лилии и Вектор вылетели из ее мыслей, когда Мелоди разрывала нитку и раскрывала лист. А когда начала читать — вылетело все, даже льющийся в глаза пот.       «Мелоди, милая сестра, скоро я приду за тобой. Знаешь, кто лежит рядом со мной? Наш отец. Он отправил вас в Сангарден, как жалких рабов. Он растил меня для трона — и увильнул в решающий миг. Они говорят, что я болен, но не верь, Мелоди, Шептун неплох, он приходит к избранным. Это он мне подсказал. Посадить на трон Мэнли! Что умеет Мэнли? Только драться и острословить. Это мой трон, и я получу его — словом или мечом. Знаешь, почему наш отец лежит? Потому что он мертв. Он не поставил печать на приказ, а до Мэнли я доберусь, он даже въехать в Рейн не успеет. И до матери. Жди! Я тебя заберу, мы будем править вместе. Сайен Рейнгард — уже лорд».       Мелоди выронила свиток, но тут же, оглушенная страхом, подобрала его. Суетясь, спрятала под воротник. Поискала свечу — не нашла. «Гонец, — стучало в ее голове. — Северянин — гонец, на дорогу неделя, Сайен уже лорд, он добрался до всех».       Вспомнилось, как Сайен, пытаясь утешить заболевшую Мелоди, вырезал из дерева фигурку матери и смешно передразнивал ее, что-то цедя сквозь зубы. Мать всегда была такой. Возвышалась над детьми, словно одинокая сосна-переросток.       Но Сайен никогда не был таким. Нежность его рук, многолетние утешения, игры, сказки, стрельба из лука, — все обрушилось на Мелоди, и она упала, но тут же, перекатившись, встала. Нужно было сжечь письмо. Нужно было посоветоваться, рассказать Алефу. Но с ним можно увидеться только ночью, а солнце высоко, и письмо отвратительно жжет шею.       Мелоди начала искать ключ, но не нашла, даже разбросав все бумаги и подсвечники. «Порвать, на мелкие куски, их можно сжевать, никто не догадается… Если это письмо найдут, Сайен не спасется, никто не спасется».       Но она успела только вынуть письмо. От скрипа двери она застыла, не убрала руки за спину, и вошедший стражник легко вырвал свиток. За стражником стояла королева. Они ушли так же быстро, дверь захлопнулась. Повернулся ключ.        — Поспи, деточка! — раздался голос королевы. — Скоро мы устроим суд.