Глава 7. Отцы
3 августа 2019 г., 18:29
Малиса сидела над пустым листом бумаги и задавала себе три вопроса, на которые не могла ответить уже двадцать лет.
Почему Рональда Рейнгарда, отца Аррена, занесло именно в Гуриды?
Почему его острые серые глаза заметили именно Малису на маковом поле, хотя там работали еще тридцать девушек?
Наконец, если огонь всегда топит лед, то почему Аррен Рейнгард остался неприступным, как скала Повешенного в Северных горах, когда его коснулось пламя Малисы?
Малиса принесла в зеленый от сырости замок настойку маковых зерен для крепкого сна, сшитую из полинявших писем книгу сказок, смех и слабую надежду на хорошую жизнь. Северяне и без мака спали крепко — здесь быстро темнело, а вместо колыбельной детям пели дожди. И сказки у Рейнгрея были свои: о троллях, что прячутся в торфе и утаскивают девушек для брака, о девах леса с волосами из лишайника, о Шептунах. А смеяться и надеяться Малиса перестала, когда увидела Аррена.
Он не был стар, горбат, болезненно бледен или толст. Он не посмотрел на Малису надменно, с вожделением или с жалким благоговением. Только равнодушие к самой Малисе и ко всей ее короткой жизни мелькнуло в его взгляде, и с тех пор Аррен не менялся. Малиса порхала в темном замке одиноко и бестолково. Слуги кутали ее в шали после многочисленных простуд, Рональд спрашивал, не беременна ли она, но Аррен проходил мимо, словно Малиса была статуей забытого бога, а не его теплой молодой женой.
Год спустя Малиса родила, а лорд-сосед женил сына на Кларисе — ее старшей сестре. Отец Малисы валил деревья для кораблей, а его тонкорукие смешливые дочери рвали и выжимали мак. Им нечем было торговать на королевских рынках, и Малиса не понимала, что в них нашли северные лорды. Она больше не видела отца: до Гурид были долгие мили жидких лесов и полей, обсыпанных чахлыми ромашками. А до сестры — всего-то река и дубрава, но после рождения Сайена Малисе никуда не хотелось идти.
Она мучилась с полудня до глубокой ночи. Служанки менялись, как летние цветы — молодые на старых, дрожащие на строгих. Только один слуга терпеливо стоял рядом с Малисой, держа ее руку в своей мягкой вспотевшей руке. Когда Малиса еще могла сидеть, слуга долго рассказывал ей о своей умершей матери, о стеклянных соловьях, которых льют в Игнисэнде, и о древней горячей стране за Багряным морем. И Малиса забывала, что внутри нее шевелится ребенок, круглый, как болотный тролль.
Когда Малиса легла, обессилев, слуга склонил к ней лысую голову и тихо запел. А когда началась боль, Малиса уже ничего не слышала, и слуга подставлял уши под крики, а руки — под крепкие сжатия.
Ей было восемнадцать. Старуха-целительница подала ребенка, но Малиса отвернулась, как отворачивается воин от своей отрубленной ноги. Вместо Аррена, отца или сестры ее обнял слуга — низенький лысый Морт. Малиса не помнила, куда подевались два или три дня после родов: очнулась она в другой комнате, в чистой постели, и рядом сидел снова не Аррен.
Рональд держал ребенка крепко, но бережно. По его посеревшей бороде стекали слезы. Осень угасала, плакали последние дожди, смешанные уже со снегом.
Малиса тоже заплакала, дергая плечами. Рональд сунул ей ребенка, но Малиса закрыла лицо руками и сжалась от неуспокоенной боли.
— Тише, — неумело, грубо бросил Рональд. Вошел Аррен, взял ребенка, и трое мужчин — дед, отец, сын — казались законченной картиной. Все в Малисе было лишним — тонкие южные руки, огонь волос, плач по чему-то давно утерянному.
— Мы назвали его Сайеном, — Аррен говорил с ней чуть ли не впервые. Лишь по ночам, бывало, спрашивал, не больно ли ей. Малиса резко раскинула руки и посмотрела твердо:
— Как вам угодно.
Они долго смотрели друг на друга, и если бы в привычном равнодушии Аррена мелькнула хоть капля жалости к распластанной, как лягушка под сапогом, жене, то Малиса смогла бы его полюбить. Крепко, на двадцать лет. Но в ответ на холод родилась ненависть.
Малиса возненавидела каждый шаг в гулком замке, каждый волос мужа, каждый вскрик крупного, как теленок, Сайена. Она больше не подошла к ребенку. Не встала подле мужа на похоронах Рональда. Не надела на Аррена венок из ивовых ветвей, когда его сажали на трон.
Сестра сама отвергла ее, приревновав к ней мужа, и Малиса вновь бегала по замку в одиночку. Но теперь у нее был Морт — верный рассказчик, спутник в долгие вечера у камина, друг. А через три года появился Мэнли, крошечный и огненный. Он выскочил легко, как пробка из широкого горлышка, и отец отвернулся от него, а Малиса прижала к себе.
В сплетении двух южных цветов не было места ни бледной Мелоди, ни Сайену, ни Аррену. Малиса успокоилась на шестнадцать лет.
Но теперь вопросы вернулись, и к ним добавился последний, самый жестокий: почему Аррен вернулся из Ауклэнда?
Его принес усталый вороной конь — уже совсем слабого, еле живого. И если бы не военачальник Маркус, Аррен ступил бы в замок мертвым. Но Маркус засуетился, позвал всех лекарей, каких смог найти, обложил Аррена травами, обсыпал порошками — и через два дня смерть отступила в свои холодные моря. А через несколько недель Аррен уже мог есть мясо вместо жидкого супа, смотреть в окно и награждать жену усмешками.
Морт оставался в Сангардене, чтобы паутина интриг, еле-еле сплетенная, не порвалась. Мэнли должен был скоро прибыть, и если сопровождающий его Грегор не найдет трон пустым…
Перед Малисой лежали ее меч и стрела — лист бумаги с пером. Кого же ей пронзить? Написать Мэнли, чтобы вернулся в Сангарден? Люсинде Марсон, чтобы повлияла на решение Аррена о наследнике? Аррену, лежащему в соседней комнате, чтобы перенесся на двадцать лет назад и пожалел свою молодую теплую жену, замерзшую на севере?
Малиса протянула руку над пламенем свечи и плавно опускала ладонь, пока не начало жечь. Боль успокаивала ее. Вдавить ногти в ладонь, сжать подлокотник, прикусить изнутри щеку — немногое позволялось ей на собраниях, которыми повелевал Аррен. Малиса боялась, что однажды она перестанет чувствовать боль от своих когтей — и бросится на Аррена в последнем рывке.
Посадить на трон Мэнли, услать Сайена в северные деревни, выдать Мелоди замуж — вот о чем она мечтала до ссылки детей в Сангарден. Ссылка все упростила. Выживший Аррен снова все усложнил.
Заглянул хранитель покоя. Малиса отдернула руку от огня, подняла голову.
— К вам военачальник Маркус.
— Пусть войдет, — она встала и отошла к окну, словно встречала луну.
Маркус остановился в дверях. Он никогда не подходил к Малисе ближе чем на двадцать шагов. Свет настенного фонаря косо падал на его густые волосы, растопыренные, как перья совы. Маркус был молод, темно-синие его глаза смотрели на Аррена преданно, на Малису — с подозрением; а Малиса смотрела на него просто и долго, как на слишком яркий полевой цветок.
Маркус был молод, и это пробуждало в Малисе не мать — быть матерью она умела, — а страшное, непривычное: женщину.
— Наш лорд, возблагодарим Судьбу, уже почти здоров. Скоро и на ноги встанет, и меч возьмет. Как раньше!
«Сколько радости! — Малиса раздраженно прикусила губу. — Будто его родной отец выбрался из смертного моря, а не это порождение болот».
— Возблагодарим Судьбу, — кивнула она. Маркус топтался, улыбаясь по-девичьи, с ямочками. Что-то глупое, жаркое метнулось в грудь Малисы, и она вздохнула, поправила волосы.
— Он ждет вас, леди. Слуг я отослал, они мешались.
— Хорошо, — она снова кивнула, как ребенку. — Я к нему зайду. Сейчас же зайду.
Маркус повернулся, но передумал.
— Леди, вы больны?
От неожиданности она рассмеялась, крепко обнимая себя за локти, и не ответила. Когда утих смех, Маркус продолжил — непривычно мягко, много мягче Рональда и Аррена.
— Вы глядите как моя сестра. Она долго болела, бедняжка. И все глядела на нас вот так холодно, сердито. Но с надеждой. Просила что-то и сердилась, что не понимаем.
Малиса быстро опустила глаза, чтобы он не поймал больше ни капли предательской надежды. «Вы дали ей, что просила? — хотела она спросить. — Она же не умерла?»
Когда Маркус вышел, Малиса открыла шкатулку, спрятанную под кровать, и достала маленький нож с рукоятью в виде поджавшей ногу цапли. Лезвие длиной не более пальца, годится только на чистку яблок — так сказал Аррен о единственном подарке ее отца. Малиса спрятала нож за пояс и, держась прямее обычного, пошла в покои мужа.
Он совсем не ждал ее — спал. Свеч было много, словно побывавший у Смерти Аррен начал бояться темноты. Малиса заметила кусок сургуча на столе и перо, все в чернилах, а письма не было, и она огляделась. Зашуршало платье. Аррен проснулся и громко, с наслаждением зевнул.
— Жена! Я думал, ты заблудилась и дорогу ко мне найти не можешь.
«Шутить ты никогда не умел, кусок покрытой мхом скалы».
— Я ходила в лес, — Малиса села на кровать. — Сожгла шкуру ягненка у ног этих деревянных статуй. Они совсем постарели, Аррен. Но я думала…
Она знала, как Аррен ненавидел новых богов — Судьбу и Случай — и с каким страхом им повиновался. Ближе и теплее были свои боги, гниющие в лесах, и глаза Аррена чуть посветлели от благодарности. Но от страха и столетней обиды он сжал зубы, процедил:
— Нельзя так. Жгла бы в замке. Все равно они учуют дым, помогут.
— Я сказала им, что хочу видеть тебя живым. Рядом с собой. На троне. А после тебя…
— А после меня будет Сайен, — улыбнулся Аррен самой редкой из своих улыбок — искренней. Хороший отец, добрый отец. Отец одного сына.
— Он болен, — как бы невзначай заметила Малиса. Аррен покачал головой гораздо увереннее, чем до атаки на Ауклэнд.
— Шептун если кого и запряг в свою телегу, так это Сэмпера. Мой сын здоров, как молодой конь. Он меня спас!
Малиса вздрогнула — столько гордости было в последнем слове, столько любви, сколько она за всю жизнь не видела. Аррена и Сайена связали крепко, надолго; не разрубить веревку — надо сжечь.
Она смотрела в полутьму и вспоминала охоты, всегда шумные, но сосредоточенные. Отец и сын возвращались бок о бок, словно нашли в лесу что-то таинственное, известное только им. Разговоры у камина — долгий зимний вечер, Мелоди учится пришивать ворот к платью, Мэнли выпрашивает у служанки еще пирожок, а Сайен и отец, склонившись друг к другу, шепчутся. Касаются лбами. Глаза в глаза.
Она поправила мужу одеяло и вспомнила еще, как Сайен принес ей вырезанную из дерева фигурку: не то баран, не то худой медведь. Сайен улыбался — подарок, мол. Ему было девять лет. Малиса взяла фигурку брезгливо, как мертвую мышь, и когда Сайен ушел, выбросила в окно.
— Что ты молчишь? Рассказала бы что-нибудь.
Аррен был непривычно весел и многословен. Может, ему хотелось притянуть к себе жену, которую он отталкивал двадцать лет, и этими грубыми словами затянуть ей раны. От множества теней рябило в глазах. Малиса все приглаживала и приглаживала жесткое одеяло.
— Совсем у нас войска не осталось. Все истребил Сэмпер. И восточные границы…
— Мы Сэмперу тоже задали, — Аррен отвернулся, веселость его испарилась. — Нескоро соберется с духом. А соберется и нападет — правда на нашей стороне, он нам ловушку устроил.
Надежда юных лет снова проснулась в Малисе — муж с ней говорил как с равной. Она подсела ближе.
— Первым напал ты, Сэмпер так и скажет Марсонам. Скажет, что защищался. Скажет, что хочет мстить. Марсоны не отказывают мстителям.
— Защищался! Он держал моего сына взаперти, голодом его морил! Что на это скажут твои Марсоны?
Малиса представляла этот разговор много недель. Как она выложит все мужу, как он удивится хитроумности Сэмперов. Как они вместе что-нибудь придумают. Но сейчас Аррен смотрел прямо ей в лицо без многолетнего равнодушия, и Малиса потеряла все слова. Еле собрала их вновь, но слова уже расклеились, и Аррен слышал совсем не то, что нужно.
— Сайен взял Беру силой, и неважно уже, болен он или нет. Сэмпер мог его убить. Мог же? Если бы Мелоди… Что бы ты сделал с этим человеком? Ты бы его убил. Ты бы повесил его вниз головой на воротах замка. Вот что скажут Марсоны — Сэмпер не убил преступника, Сэмпер чист, как горный снег. И Сэмпер это знал. Он все знал.
Аррен качал головой, мутно поводил глазами, скучающе моргал. Он не понимал. И пришли другие слова, неожиданные, жесткие.
— И Сайен все знал. Зачем он поехал в Ауклэнд, почему никому ничего не сказал? Ни клочка бумаги не оставил. А потом — письмо. И ты бросил все войско на Ауклэнд. Ты напал первым. И если Сэмпер попросит воинов у Марсонов, они дадут. Потому что ты напал первым.
— Но…
— Подожди! — окончательно осмелела Малиса. Она чувствовала — если Аррен прервет, все разрушится. И, подсев совсем близко, заговорила быстрей, тише.
— Сэмпер давно рот на нас разевает. Сестра мне как-то говорила, когда мы еще к ним ездили. А тут такая удача, ты первым напал! Не затем ли они Сайена взаперти держали? Приманили тебя. Вот и завоюют нас теперь вместе с Марсонами, и никто им ничего не скажет. Разве ты не попросил бы войска, напади Сэмпер первым? А теперь послушай, просто послушай… Сайен в этом заговоре не последний человек.
Она ждала криков, кулаков, злых взглядов, но Аррен был спокоен. Только повернулся к ней боком, как тугоухий старик, и тихо сказал:
— Он же меня спас.
Женщина, которую разбудил в Малисе мягко улыбающийся Маркус, пожалела Аррена. Он казался больным ребенком, просящим молока.
— Сайен, может, и не в одной упряжке с Сэмпером. Может, он с самого начала все продумал. Притворился больным, одурачил Сэмпера, завладел его глупой дочерью. Думаешь, Бера позволит его убить? Я эту девчонку знаю — с семи лет на Сайена глазела. Вот захватят они Рейнгрей, станет Гордон лордом двух земель, а там трудно ли его убить? Наследников у него нет, Беру никто на трон не посадит, но есть Сайен. И его сын.
— Может, — еще тише вставил Аррен, — может, и не сын.
— Так родят! Хоть дюжину. Я эту девчонку знаю — крепкая. А что он тебя спас, это пустяки. Совести нам нужно молиться, а не Случаю.
Аррен казался поверженным. Речь жены прижала его к подушкам, он дышал сипло, тяжело, а смотрел теперь в окно.
— Но я бы дал ему власть. Сколько угодно власти. И на Бере он мог бы жениться. И после смерти Гордона все получить. Я когда за ногу его ухватился в темноте… думал… что же я думал?
Малиса никогда не видела его таким, и ее вновь пробрал смех.
— Аррен, тебе сорок. Когда еще ты умрешь? А Гордон когда умрет? Молодые не умеют терпеть, им нужно сейчас, и трон сейчас, и жену, и власть.
Она расслабилась, забыла про клятвы отомстить, про свое двадцатилетнее одиночество. Встала — хотелось видеть Аррена упавшим. Может, это и была месть: Малиса видела, как отец теряет сына, доброго крепкого сына, который тенью следовал за ним на охоте.
Она натянула лук туже и выпустила последнюю стрелу.
— У тебя есть и второй сын. Мэнли. Он едет сюда, он ждет, что его встретят по-доброму.
И промахнулась.
Малиса даже не поняла сперва, что случилось. Ей в горло вставили длинный острый сук и так надавили, что она захрипела, а веки отяжелели от слез. Малиса вскинула руки — и нашарила ночную рубаху мужа, плотную и холодную. Сжала ткань до хруста. Хотела вскрикнуть — но горло ее расплющили каменные руки, над ней склонилось каменное лицо.
— Что?! — фыркал Аррен, сдавливая. — Думала, поверю? Думала, усажу твоего рыжего заморыша на трон? Думала, предам сына? Я знал, знал! Но теперь все!
Комната уплыла вбок, растворилась в дрожащих бликах свеч, и Малиса увидела отца — высокого, как корабельная сосна, и бесконечно доброго. Он точил топор и улыбался. «Вы у меня одни. Не бегайте далеко к лесу, у середины поля работайте. И вздумалось лорду сеять этот мак! Люди от него как коровы становятся».
Малиса видела лестницу — в самом низу мак и гречиха, выше — кусты орешника, еще выше — клены, а у самых облаков — сосны. Видела себя между орешником и кленами, в простом сером платье; раз — и она нагнулась сорвать коробочку мака, и стебли поглотили ее. Но Рональд все равно увидел.
Отец умер восемь лет назад. Малиса увидела комнатушку в самой глубине замка и вновь себя, но в платье пышном и дорогом, плачущую над коротким письмом с родины.
И это разбудило ее. Она вдохнула — свистяще, отчаянно — и вцепилась прямо в заживающую рану мужа.
Он взвыл, руки его ослабли. Малиса вдохнула глубже, сжала его живот крепче. Почувствовала сквозь ткань, как бьется под кожей кровь.
— Предательница! — сипел Аррен. — Марсонам продалась?!
Левой рукой Малиса выхватила нож. Аррен его не заметил — боль захватила его, сделала покорным, но еще миг — и он бы очнулся, схватил, завершил начатое. Малиса вскрикнула и всадила нож Аррену в шею.
Он застыл. Посмотрел удивленно, по-детски. Малиса отступила, наткнулась на стол, чуть не опрокинула свечу, а Аррен все не умирал. Он качался, кровь била из его шеи, заливая кровать. Ярко-красная кровь, какая бывает у молодых косуль, когда их ловко режут к обеду.
Аррен открыл рот, но с такой раной уже не говорят, и он лишь захрипел. Забулькал, как пьяница. И, резко подняв руку, выдернул нож.
Малиса села на стол, примяв какие-то бумаги, — казалось, Аррен сейчас подойдет, посмотрит равнодушно и прирежет ее этим же ножом. Но кровь забила сильнее, и Аррен наконец упал. Он так и не выпустил нож.
«Отец, а как умерла мать? Тише, твоя сестра услышит, она мала, заплачет. А как умерла, скажи, скажи? Ее придавило телегой. А кровь текла? А кости так и хрустнули? Замолчи, Клариса, твоя сестра услышит! А я все слышу, отец».
Малиса выбежала в коридор, плотно закрыла за собой дверь и спокойно дошла до первого закоулка. Там, у окна, ее вырвало. Живот сжимался и разжимался, как кузнечные мехи, и Малисе было больно, она кашляла, опершись на подоконник. Замок заглушал кашель, как прежде — плач. Пахло сырой землей, ползущими в ней дождевыми червями, гнилью болот — всем, что подарил ей север вместо цветов и моря. Когда в животе все стихло, Малиса вытерла губы и глаза, выпрямилась. И так же спокойно вернулась к мужу.
Она разжала пальцы Аррена, достала нож, тщательно вытерла его и спрятала под пояс. Нашла на столе чистый лист бумаги, написала короткое послание Морту, запечатала. А затем, заперев покои мужа, пробралась к себе и вскоре выскользнула оттуда в длинном плаще.
Она шла через город, через ряды спящих домов, мимо таверн и гуляющих мужчин, — к кузне. Может, глупым и ненадежным был этот выход, но другого Малиса не видела.
Кузнец спал. Это был крепкий еще мужчина с маленькими, словно маслины, темными глазами. Эти глаза просверлили Малису насквозь и недоверчиво прищурились, когда она, вывалив на стол мешочек золотых, потребовала:
— Нож, какой ты ковал для Сайена Рейнгарда. Рукоять-змея, тонкий короткий клинок. Я буду сидеть здесь ровно до рассвета — ни мгновением больше.
— Вы леди, — хмыкнул кузнец, — и я ничего не спрошу, но сейчас ночь.
Но через пару мгновений он согласился. Малиса села на шаткую табуретку, подобрав плащ, и перед ней разгорелся горн, комната наполнилась паром от остывающей в воде стали, лязгом и кашлем кузнеца, а она слышала и видела совсем другое: верхушки сосен и облака, что застревали в них, и ветер, что в них пел.
Когда рассвело, кузнец протянул ей нож, теплый, как птичья голова. Хвост змеи оказался кривоватым, и Малиса усмехнулась — у Мэнли будет нож, и когда они встанут перед Марсонами, хвост выпрямится.
— Погляди, — проворчала она, взяв кузнеца за рукав. — Тут криво.
Он склонился с тем же недоверчивым прищуром, кажется, обиженный, — и нож легко вошел в его красное от духоты горло.
