Дождь и солнце

Четыре года назад       На ярмарку в Солте собирался весь юг. Веснушчатые бледные гуридцы привозили настойку маковых зерен и игрушечные корабли с парусами из белого шелка, жители Латиса — гладкую бирюзу и переливчатый янтарь, а сам Сангарден выставлял ножи с серебряными рукоятками, танцоров и кучи фруктов. Пахло сладко, пряно, потно, гнилостно. В цветном тумане из пыли, пыльцы и взлетевших пряностей бродили покупатели –девушки, легко сколовшие волосы, чужеземцы в серых плащах, восторженные дети. И среди них был король Марсон.       Его не знали в лицо, иначе поднялся бы шум. Он взвешивал на ладони соловья из голубого стекла и щурился от солнца.        — Вот-вот запоет! — хвалился продавец. Король Марсон оглядел прилавок — соловьи, горлянки, воробьи, даже филины с глазами из агата. В Игнисэнде любили птиц, но лишь редкие торговцы решались привезти стеклянные фигурки на юг.        — Сколько?        — Двадцать марсонов.       Король Марсон кивнул слуге и, оставив его расплачиваться, направился к толпе, растерянно охающей над чем-то. Пробился через ряды побледневших девушек, встал над детьми. Толпа окружила двоих мечников. Приседая и взмахивая руками, они танцевали, словно огромные птицы с перьями из тряпок. Тела их мелькали так быстро, что король Марсон не сразу различил, где заканчивается первый, одетый в черное, и начинается цветастый второй.       На втором была маска с клювом. Чернели прорези для глаз. Блестели, ослепляя, клинки. Толпа смотрела молча, лишь изредка вскрикивали девушки и галдели, подбадривая первого бойца, дети. Но Марсон видел — второй побеждал. Он теснил первого, гладил клинком его плечи и спину, одну за другой разрезал тесемки черной одежды. Вот свалился кафтан, вот первый схватился за пояс, вот засмеялась, выдохнув, толпа.       Когда первый остался в одной лишь длинной рубахе, толпа схватила его и проглотила, скрыв его позор. Победитель раскинул руки, словно для объятия, и король Марсон с удивлением заметил, как странна его одежда. Множество лоскутов, поясов, перехватов, только штаны и сапоги — обычные. Он был высок, тонок и, кажется, молод: голос его звенел.        — Ну, кто следующий?       Толпа смущенно молчала. Победитель подобрал мешочек, срезанный с пояса побежденного, и подкинул его. Зазвенели монеты.        — Всего-то три марсона серебром! Привяжи их на пояс, спрячь за пазуху — все равно достану. А срежешь с меня хоть лоскуток — получишь этот мешочек.       Стоящая рядом с Марсоном девушка захихикала. Толпа не спешила. Мужчины переглядывались, хлопали себя по бокам, шепотом просили монеты у соседей. Марсон пригляделся к мечу победителя. Легкий, он наверняка удобно лежал в руке и не предавал хозяина, как двуручные кочерги с севера или изогнутые сабли, впитавшие степную пыль.        — А если снять с тебя маску? — громко спросил Марсон. Круглые мертвые глаза с пустыми зрачками уставились на него. Клюв дернулся — победитель рассмеялся.        — Что, толстяк, размечтался?       Толпа тоже засмеялась. Теперь она смотрела на Марсона — сотня живых глаз, презрительных, обидно молодых. И Марсон впервые за много лет почувствовал себя ужасно одиноким. В последний раз такое было в покоях отца. Сын смотрел, как отец задыхается с кубком в руках, и на всем свете не осталось людей, только два Марсона; умирающий проклинал живого.       Подошел слуга с завернутым в платок соловьем.        — А все-таки? — настаивал Марсон. — Что ты предложишь в обмен на маску?       Толпа заинтересовалась, и победитель это заметил. Сложил руки на груди, вздернул подбородок. Казалось, он разрывался между опасностью потерять толпу и искушением заработать больше, чем когда-либо.        — Если снимешь с меня маску, толстяк, то я стану твоим слугой.        — Пусть толстяк свой живот поставит! — крикнул кто-то. Волной прокатился смех. Гнев горячим комком собрался в груди Марсона, но выплеснулся только слабой улыбкой. Он понял — толпа вскипела, она ждала зрелища. И если мечник проиграет, никто не встанет на его сторону.        — Сможешь? — шепнул Марсон слуге, и тот кивнул. Слуга был плечистым, чуть ниже победителя, но шире его в кости. Такому ничего не стоит схватить, сжать и сорвать маску.        — Но если ты выставишь приятеля вместо себя, — победитель оглядел слугу, догадавшись, — и я обрежу ему волосы, то ты…       Обернулся на толпу. Десятки голосов поддержали его.        — Позволишь мне его убить.       Толпа вздрогнула единым рывком, словно сторукое животное. Девушки смотрели на Марсона пристальнее, с тоской, с надеждой; восторженно закричали дети — убийство, убийство; слуга молчал. Обычно он собирал свои длинные волосы в пучок, но сейчас, взглянув на Марсона, распустил.        — Согласен!       Охнула какая-то женщина. Аромат ярмарки, ее нехитрая веселая музыка, разноцветные танцы неподалеку — все ушло в другой мир, а в этот тесный круг пришла смерть. Она блеснула на клинке победителя, всколыхнула светлые кудри слуги. Слуга отдал Марсону соловья, и двое встали друг напротив друга — один пятнистый, другой простой. Лязгнули, встречаясь, мечи. Начался новый танец.       Марсон видел совсем другое. Не два крепких тела, не вихри светлых и темных волос, а тела дряблые, толстые — свое и отца. Фиденс Марсон сидел на троне так долго, что животы отца и сына сравнялись. Когда родился Вектор, Клеменс решил действовать.       Отец умирал так же нудно, как и жил. До самого конца проклятия сыпались из его почерневшего от яда рта. «Чтоб ты сдох, как свинья! Чтоб у тебя брюхо лопнуло! Чтоб ни сын твой, ни внук, ни правнук не садились на трон Сангардена!» Бред умирающих удивительно глубок.       Клеменс. Он не любил свое имя. «Клеменс» еще не значило «власть», а «тот из Марсонов, что стал королем» звучало громче всех имен. Король Марсон. Как же много он сделал, чтобы взобраться на трон!       Шурх — срезана прядь волос. Марсон очнулся: снова перед ним танцевали бойцы, снова шумела ярмарка, а мертвый отец остался в тумане прошлого. Девушка, стоявшая к арене ближе всех, метнулась вперед и, схватив прядь, вернулась на место. Погладила волосы пальцем. Марсон усмехнулся.        — Ты поиграл, толстяк, — победитель остановился, вытянул руки, отгораживаясь от слуги. — Хватит. Возьми его и уходи.        — Маска еще на тебе.       В новом шуме толпы было что-то угрожающее. Девушка, схватившая волосы, крикнула слуге:        — Ты же проиграешь!       Слуга смотрел только на Марсона. Ждал приказа. И Марсон ему кивнул.       Двое снова сцепились, но недолго они кружили вместе — звякнуло лезвие, и меч слуги вонзился в землю. Шурх, шурх — еще пряди. В этот раз их никто не поднимал.       Слуга лысел на глазах. Меч блестел у его глаз, ушей, затылка, ничего не задевая, только срезая кудри. Мелькали красные, зеленые, серые лоскуты странной одежды, смеялась невиданная птица с человеческими глазами. Тяжело и возбужденно вздыхала толпа. И Марсон смотрел, и казалось ему, что ничего интересней и быть не может.       Когда от кудрей остались только лохматые корни, как у вывороченного пня, победитель развернулся и приставил меч к шее слуги.       «Ах!» — застряло в горле у толпы. Марсон подобрался, сжал кулаки, прикусил губы. Он дорожил слугой, но не больше, чем волнением этого мгновения.        — Ну? — победитель склонил голову набок. — Позволяешь?       Что-то дикое проснулось в Марсоне; он вспомнил охоты, яростный бег собак, их вывалившиеся языки, глаза оленей перед смертью. Слуга смотрел так же.        — Да! — выкрикнул Марсон. — Да, позволяю, убивай!       Миг — и толпа бы заревела: Марсон видел, как она вдохнула сотней носов и выпятила широкую грудь. Но победитель бросил меч. Отвернулся. Слуга резко опустил голову, будто заснул, и дикое отхлынуло — Марсон выдохнул.       Стало легко, тепло, спокойно. Марсон огляделся — и по-настоящему увидел волнение девушек, страх детей, ярость в сжатых мужских губах. Увидел, как на самом деле боялся слуга. Увидел, что победитель смотрит не на деньги или толпу, а в море, в самую его глубь.       Как в день смерти отца, пришло решение. Марсон оттолкнул детей и, выронив соловья, бросился к победителю. Не силой он взял, а неожиданностью — победитель не успел повернуться, и вот он уже лежал под Марсоном, прижатый к земле. Марсон взялся за клюв, резко потянул маску, боясь, что она окажется настоящим лицом.       Но маска легко соскользнула. Показались скулы, еще не заточенные временем, светлые глаза, мягкие каштановые пряди над высоким лбом.       Победитель дернулся, но Марсон не дал ему ускользнуть. Мечник повержен, маска сорвана, король победил. Это согревало. Но толпа молчала, и это не нравилось Марсону — он ждал восторженного шума, каким приветствуют короля, вернувшегося с удачной охоты.        — Слезь с меня, кабан дохлый! Жену свою так давить будешь!       Марсон рассмеялся, но слез. Победитель вскочил и, не отряхиваясь, схватил маску. А Марсон схватил его за руку. Оба замерли, и в толпе раздались первые смешки.        — Не ершись, девица!        — Видишь — пузо какое! Прокормит он тебя!        — Красивый какой! — зашептались девушки. Губы победителя дрогнули, почти расплывшись в ласковой улыбке от похвалы, и Марсон отметил эту слабость. Победитель все же вырвался. Подобрал мешочек с серебром, одежду первого противника. Всучил это вихрастому мальчишке, который восторженно глазел в первом ряду. Поклонился толпе.        — Ты играл нечестно, толстяк, — повернулся к Марсону. — Но я держу свое слово.        — Слуга мне ни к чему, — небрежно бросил Марсон. — Нужен учитель для моего сына. Ему двенадцать лет. За четыре года ты должен сделать так, чтобы у него меч прирос к руке. Сделаешь — заплачу тебе сорок тысяч марсонов.       Толпа притихла, но не поредела.        — Сорок тысяч! — понесся шепот. — Да за такое можно и дом купить!        — И повозку с упряжкой!        — И землю… Свою землю! Замок построить…        Победитель усмехнулся.        — А если не сделаю?        — Сделаешь, — нажал Марсон. И победитель сдался.       Они поклонились друг другу и закрепили договор объятием. Победитель был очень молод, не старше двадцати двух. И толпа была на его стороне, а Марсон — король или простолюдин — так и остался чужим.        — Как тебя зовут? — спросил Марсон уже вдали от ярмарки, в повозке, которую победитель оглядывал с удивлением.        — Алеф Блейд.

***

Степной король, лесной король,       Однажды собрались.       Степной лесному говорит —       Трудна лесная жизнь.       В своих деревьях и кустах,       Сидишь, как воробей.       И этой клетке не затмить,       Красы моих степей…

      Лира замолкла. Она шла по проходу — из нового замка, еще пахнущего пылью стройки, в старый. В проходе было много окон, а снаружи его обвили плющ и дикий виноград, которые в свете луны казались длиннорукими чудищами. Песня всегда сокращала путь: Лира вспоминала, как пела в Солте еще девочкой, вспоминала шум ярмарки и падающие на платок серебряные монеты. Но сейчас почему-то не хотелось петь. Лира опустила голову и пошла быстрее.        — И что там дальше в песне?       Она остановилась, но дыхание ее не сбилось, а рука, сжимавшая подсвечник, не дрогнула. Лира не шевелилась, пока человек, все время следовавший за ней, не оказался впереди. У него не было свечи и живота, а ступал он по-кошачьи бесшумно, а голос его молодо звенел, и Лира успокоилась — не король. Ей не хотелось видеть короля после сегодняшнего.        — Расскажи, — тихо попросил преследователь. — Мы одни.       Алеф, учитель принца, мечник. Он появился в замке три месяца назад, и в первый же день так уставился на Лиру, что она свернула с привычной аллеи и долго не показывалась там. Три месяца он смотрел так же — удивленно, восторженно, грустно.        — Мы никогда не будем одни, — Лира обошла его и направилась к старому замку. Теперь она слышала, что Алеф идет следом. Они миновали проход, поднялись по первой лестнице и оказались, наконец, у старого тронного зала. Лира всегда старалась пробежать мимо этого места, чтобы духи давно умерших королей не успели ее заметить.       Но Алеф вдруг схватил ее за локти и, ногой открыв дверь, втолкнул Лиру в тронный зал.       А когда Лира вырвалась, Алеф сразу же отступил, поднял руки, извиняясь за грубость.        — Вот здесь мы одни.       Словно отрицая это, на свет слетелась мошкара. Она роилась вместе с пылью, и Лира чихнула, а Алеф рассмеялся.        — Лучше убери свечу. Я тебя и так вижу.       Не хотелось слушаться мужчин после сегодняшнего, но что-то в голосе Алефа — мягкость или ласка — заставило Лиру убрать свечу на столик у входа. Столик покачнулся, скрипнул, и Лира вздрогнула.        — Боишься темноты?        — Боюсь тебя! — она сердито отвернулась. В освещенном углу кроме столика оказались сваленные в беспорядке мантии, большая медная чаша, кубки… и что-то еще. Пока Алеф искал слова, Лира одной рукой разгребла кучу и вытащила деревянного ворона.       Его выточили наспех — остались зазубрины и неровности, а клюв, крылья, ноги — все было кривым и сидело не так. Но все же это был ворон, и Лира удивилась — на юг они редко прилетали.       Любопытство победило страх, и Лира простила Алефа, повернулась к нему.        — Ты был здесь раньше. Что это?       Алеф взял ворона, постучал по его груди.        — Не знаю. Но здесь много таких штуковин. В том углу, — он указал в полутьму, где вздыбились черные горы забытого богатства, — есть и большие, и гладкие. А на полу нарисована лилия, но ее можно увидеть только в свете солнца. Кажется, Марсоны запихали сюда все свое прошлое.        — У нас в Солте однажды пели про лилии и воронов…       Лира попыталась вспомнить слова, но пришли только последние строки: «С тех давних пор не видим мы цветов и воронья». Алеф странно замолчал, словно тоже вспоминал, и вдруг спросил неловко:        — Ты тоже из Солта?        — И ты?..       Они посмотрели друг на друга — Лира еле различила лицо Алефа, а он, кажется, видел отлично, — и тихо рассмеялись.       Потом они сидели на расстеленной мантии, крепко держась за руки, и говорили.        — Когда тебя увезли?        — Шесть лет назад. Мне было двенадцать. Помнишь трактирщика, который жил у самой пристани? Я прислуживала там. Стирала, варила кашу, много чего еще делала. И на ярмарках пела. И однажды меня забрал король.        — И меня забрал король. Да только я не знал, что он королем был. Толстяк обыкновенный. Навалился на меня, как свиноматка на поросят своих, и сидит. Сказал, сорок тысяч марсонов заплатит. Но не по душе мне этот замок. Моря не видно. Солнца слишком много. И люди все мрачные.       Он говорил быстро, весело, а Лира уже рассказала всю свою жизнь в двух-трех предложениях и теперь хотела слушать. Ее левая рука все еще не двигалась и висела как-то скрюченно. Рассказывая, Алеф придвинулся ближе, и Лира ткнула больной рукой в стену. Вскрикнула.        — Что? — Алеф сразу отпрянул. Он всегда был готов остановиться, замолчать, извиниться.       Лира покачала головой, сжав губы от боли, но Алеф заметил, как вывернута теперь кисть ее руки.        — Покажи.       Ощупал запястье, слегка надавил. Погладил. Его руки оказались теплыми, несмотря на ночную прохладу и сырость тронного зала. Лира вздохнула от непонятного волнения. Ей хотелось бежать по каменистому берегу моря, бежать долго, пока волны не начнут хлестать по ногам, а ветер не смешает волосы. И чтобы рядом бежал Алеф.       Она сразу поняла, что Алеф ее целует, когда и губам стало так же тепло. Лира не отвечала, не двигалась, но теперь ей казалось, что она действительно бежит и задыхается, а соленый воздух не помогает.       Король никогда ее не целовал. Он любил наваливаться, давить, прижимать к полу или к стене. И губы у него всегда блестели от жира или вина, Лира и сама не представляла, как смирится однажды с их грубой лаской.       В левую руку вонзили острый прут — Лира точно знала — острый и раскаленный. Лира охнула, но вскрикнуть не смогла, Алеф не позволил. Из-за поцелуя боль прошла стороной, но вырвались слезы, и когда Алеф оторвался, Лира засмеялась и заплакала одновременно.       Она могла шевелить рукой, она могла смеяться прежним детским смехом. Захотелось что-то сказать Алефу, потрогать его, обнять, чтобы не уходил, но Лира не решилась.        — Король тебе руку вывихнул?        — Слишком крепко схватил. А как ты.?       Свеча затрещала — нагар. Никто его не снял, и свеча, вспыхнув в последний раз, погасла.        — Моя мать работала в лечебнице. А сама, — он хмыкнул, погладив Лиру по руке, — умерла от лихорадки.        — Боги в себя не верят, — вспомнила Лира пословицу Солта, пословицу о богах настолько старых, что не осталось даже их изваяний.        — Случай — не бог, и Судьба — не бог. Мы и случай самим себе, и судьба. Помнишь, куда Смерть утаскивает мертвых?        — На самое дно моря, — кивнула Лира. — И там так холодно, что мертвые шьют одеяла из собственной кожи.        — Верить надо в Смерть, вот в кого. И спасаться только от нее.       Лира снова кивнула. Только о смерти можно было думать и говорить в зале королей, чьи кости давно сгнили в забытых могилах. Лира представляла, как они садились на трон и падали с него, сбитые сыновьями, — десятки Марсонов, все толстые и любящие наваливаться сверху. Стало холодно и как-то щекотно от смутного страха.       Алеф обнял ее.        — Не подумай, — нерешительно начал он. — Я тебя поцеловал, чтобы боль облегчить. Мать иногда так делала. Отвлекала…        — Ничего, — улыбнулась Лира, и темнота уже не волновала — она закрыла глаза. — Можешь поцеловать меня еще.       

***

      Оула шла по коридору, судорожно сжимая свечу. Она еще могла скользить бесшумно, но сейчас шаркала от усталости, и ее длинное шерстяное одеяние — в прошлом платье — волочилось по полу. Так сильно она уставала только дважды: когда хоронила мужа и когда нашла в отсыревшем доме трупы двоих детей. Лихорадка, захлестнувшая Сангарден десять лет назад, оставила в живых только Оулу, забрав ее маленькую голодную семью.       Ничего не изменилось в жизни Оулы. Она не умерла от горя на могиле мужа, не выдрала себе все волосы, как молодая жена кузнеца из Сана, даже не похудела. Перестала по ночам возвращаться домой — только и всего. Но такой усталой она была еще несколько месяцев, что служанки из жалости делали всю работу за нее. А Оула сидела, смотрела в огонь и тихо смеялась, вспоминая шалости детей.       Усталость вернулась на суде. Оула запомнила все — улыбку королевы, равнодушие восьми мудрейших, страх и жалость на лице Мелоди. Она оправдывалась, как могла. Говорила, что не собиралась прятать письмо. Умоляла простить ее брата. Кричала, что Сайен бы никогда не убил отца. Плакала, сгорбившись на скамье, и никто ее не утешал, никто ее не слушал.       Мелоди нравилась Оуле. Расчесывать ее светлые, как зрелая пшеница, волосы, одевать ее в красные и голубые платья, приносить пирожки и поздние яблоки, — все это оживляло Оулу изо дня в день, и она спешила в покои Мелоди, а по ночам не хотела уходить к себе. Она жила в подвале старого замка, неподалеку от темниц. По ночам там выл сквозняк, а днем — узники.        — Да разве бы я понесла письмо, если бы знала, что там такое написано? — шептала Оула, пытаясь дотянуться до Мелоди. — Да разве бы я о вашем брате такое сказала? Не видела я его и знать не знаю, но разве бы я такое сделала вам?       Мелоди не слышала ее, а саму Мелоди не слышала королева, а королеву — мудрейшие. Глухая королева вынесла решение и надавила кольцом на сургуч, подкрепляя его. Глухие мудрейшие поклонились и, так ничего и не сказав за все заседание, пошли к выходу вереницей красных роб. А Мелоди вдруг встала и посмотрела на Оулу так, будто хотела ее изжарить глазами. И сказала, что у нее в комнате, под подушкой, в мешочке, есть одна вещица. И если Оула ее сейчас принесет, все прояснится.       Оула пошла. И пусть никогда не сжалится над ней Случай, если она не перерыла всю комнату. Но «вещицы» не было — только старые письма, сломанный подсвечник, тарелка из-под яблок с ножом и платья. Оула сама вчера вынесла этот мешочек и, не открывая его, отнесла королеве, но искала нетерпеливо, отчаянно. Руки ее слабели, колени подгибались, голова клонилась на плечо, но Оула искала, искала, пока ее не выволок из покоев какой-то страж.       Мелоди заперли. Послали воинов искать Сайена. Послали письмо Грегору — Мэнли должен был сесть на трон, который свалился ему на голову. Отправили Оулу спать. Так и сказала королева: «А ты, старушка, спи. Что тебе еще делать?» И Оула пошла, только чувствовала сейчас, что уснет прямо в коридоре — так она ослабла. И вместо темных каменных стен видела стены деревянные, прохудившиеся; видела крышу, из которой постоянно капало; видела двоих мальчиков, спящих с открытыми глазами под этим редким дождем.       Она уже падала, когда наткнулась на кого-то высокого, тяжело дышащего. Подняла свечу, пригляделась — Алеф!       Он оттолкнул Оулу и почти побежал дальше по коридору. К новому замку. Оула очнулась спустя много мгновений, когда они с Алефом — он впереди, она далеко позади — уже достигли покоев короля. Здесь Алеф остановился. Все в нем было другим — обычно спокойный, он то улыбался, то склабился, а меч непривычно дрожал в его руке.       Оула проснулась.        — Что это с тобой? — спросила тихо. Стражей у покоев не было, не горели факелы, не доносилось, как всегда, пение одной из птичек. Алеф обернулся. Он совсем не моргал, и глаза у него сильно слезились от дыма свечи. Лицо его застыло, как у мертвого, и Оула вздрогнула, когда Алеф заговорил.        — Она не рассказала, чем закончилась песня. Степной король, лесной король. Слышала такую?       Он спрашивал у дальней стены, но Оула ответила:        — Да.       Еще сильнее сжала свечу. Теперь усталости не было.        — Я знаю, что там в конце. Мне ее матушка пела, когда я вот такая была, — она показала кулак. — Хочешь, я тебе спою?        — Все кончается смертью, — Алеф покачал головой. — Один король убьет другого, знаю. Всегда все кончается смертью.       Дети Оулы, Мелоди, оклеветанный северный лорд — все ушло, остался только Алеф, которого нужно было увести в подвал старого замка, напоить теплым молоком и убаюкать. Оула делала так со всеми, кто плакал или вот так неподвижно говорил о смерти перед ней.       Но Оула не знала, как подойти. Алеф держал перед собой обнаженный меч.        — Я боюсь смерти, — признался он дальней стене. — Боюсь с семи лет. Отца моего нашли мертвым в куче золы. Он был весь в золе, такой серый. И похоронили его серым, никто не стал отмывать. Марсоны придумали богов для этого мира, но что после?       Он повернулся и спросил у двери королевских покоев:        — Что же после?       Помолчал. Оула хотела уже подступиться, мягко взять под локоть, но Алеф заговорил вновь.        — Я был в Солте. Уехал вчера, вернулся сегодня. Всего день. Я боюсь смерти. Почему я так ее боюсь? Она же не испугалась.       Оула сделала к нему шаг.        — Ты напрасно тут стоишь, сынок. Король в Солте еще. Как уехал, так все там и отдыхает. Вот сегодня суд провели без него.       Алеф впервые посмотрел на нее и впервые осмысленно спросил:        — Кого судили?       Оулу охватила смутная радость, и она ответила не сразу, чтобы не прогонять ее.        — Мелоди. Говорят, письмо брата спрятать хотела. Говорят, ее брат отца убил.       Мгновение спустя Оула пожалела, что открыла рот. Алеф потерял все ложное спокойствие — он взмахнул мечом так резко, что Оула вскрикнула, и ударил ногой по запертым дверям. Они не поддались.        — Марсон! — вскрикнул Алеф горько, плачуще, как кричала молодая жена кузнеца, найдя его тело у реки. Оула выронила свечу, и та погасла, и в темноте лязг меча о стены, удары по дверям, крики — все стало слышно особенно резко. Оула ждала стражей, факелов, погони по коридорам; ждала, что Алефа свяжут и отправят в подвал за пьянство, как делали иногда со слугами, но ничего не было. Замок молчал. Коридоры спали.       Оула поняла уже, что Алеф не пил, что не зря он заговорил о смерти, что он теперь совсем другой, страшный и незнакомый, и не поможет ее теплое молоко.        — Король здесь! — с этим криком Алеф наконец распахнул двери. Покои оказались светлы от луны и пусты, как и думала Оула, но Алеф вбежал туда и неожиданно полоснул мечом по темной фигуре, выскочившей из угла.       Оула отступила. Усталость вернулась и так замучила, что Оула села и беспомощно протянула руки в темноту, надеясь найти огарок. Луна убивала все. Алеф дрался с черными людьми, а на кровати маячило что-то совсем черное, словно проглотило оно весь свет. К нему и пробивался Алеф. А когда пробился, проткнул и обрадовался звуку, с которым меч вонзается в человека, Оула ослепла.       Она несколько мгновений шарила по полу, а перед глазами вспыхивали желтые и красные огни. Потом желтые огни превратились в факелы, а красные — в кровь на лицах стражей и на руках Алефа. Его вытащили из покоев четверо. На кровати лежал кто-то толстый, с круглым животом, который опадал и поднимался от тяжелого дыхания.       Стражи задевали Оулу ногами, бранили ее, пытались поднять. Алефа уже уводили. Он шел с прямой спиной и неумело, но громко пел, а Оула слушала почему-то жадно, не обращая внимания на стражей, раненого короля и собственную смертельную усталость.

      Король лесной встает над ним,       Высокий, как сосна,       «Трудна, согласен, брат степной,       Но только не грустна.       Пока растут в лесах дубы,       И шепчет соловей,       Живей они степей сухих,       И я тебя живей».