Дождь и солнце

      У Мэнли теперь было два сокровища — стеклянный ворон из Игнисэнда и нож с причудливой рукоятью, подаренный братом. Змея, поедающая свой хвост.       Сайен пришел к нему тогда, перед отъездом. Извинился за то, что отлупил при Мелоди. И не бросил нож на кровать, не протянул с досадой, а подарил с улыбкой, как дарят только дорогим. Мэнли принял также с улыбкой. В Сангардене он научился улыбаться и Мелоди. Казалось, что-то исчезло в нем и что-то появилось; ему было спокойно рядом с сестрой в этих жарких садах, спокойно в ее комнате вечером, за ужином, если она сидела близко. Мэнли начинал скучать по северу, и Сайен однажды приснился ему — хмурый, но с добрыми глазами.       Было легко скучать по брату, не видя его. Представлять его героем, а не скучным филином с черными перьями. Представлять, как они едут бок о бок, сражаются спина к спине и правят, глядя друг другу в глаза. Север никогда не нравился Мэнли. Болота чавкали, глотая его чувства, и Мэнли черствел, как оставленный на столе хлеб; но Сангарден вылечил его. Мэнли научился говорить и думать о брате с гордостью.       Матери не было рядом. Она не травила вечерними сказками, в которых всегда побеждали младшие братья. И новость о том, что он станет лордом, Мэнли принял стойко — но сломался в первом же коридоре.       Тогда хотелось побежать к Мелоди, уже утешившей его в одну темную ночь. Но Мэнли остался в своих покоях и не спал до самого утра. А на рассвете его увезли в Рейнгрей.       Раньше, думая о возвращении в Рейнгрей, Мэнли больше всего боялся увидеть Сайена. Если брат не окажется героем, какого он себе рисовал… Но теперь возник новый страх — не увидеть Сайена вообще, не услышать его долгие речи у камина, не поскакать за ним на бесплодную — он жалел оленей — охоту.       «Твой брат пропал, — сказали ему. — Пропал окончательно. Он безумен, и единственный его путь — стать отцом на мгновение, дать ребенку имя и сгинуть из истории, словно и не рождался у Рейнгардов удивительно черноволосый сын».       Мэнли совсем не был этому рад.       Рейнгрей встретил его раскрытыми воротами и траурным красным флагом, что реял над башней Сайена. Там брат любил проводить промозглые утра, пока Мэнли спал, а Мелоди скучно вышивала. Башня была неровной, округлость ее давно сточили ветра, и камни выпирали из ее стен, как стариковские зубы из вялых десен. Зеленое и красное — мох на башне и флаг; единственные яркие краски остывающего севера. Скоро здесь будет только снег.       Мать встретила Мэнли с заплаканными глазами. Он вошел в обеденную залу нерешительно, вспоминая день, когда ее покидал. Всего несколько месяцев назад, а казалось — прошли годы; он даже вырос на целую ладонь, вытянулся на сангарденских абрикосах.        — Сын мой! — мать бросилась к Мэнли и обняла его так крепко, что он закашлялся. — Ты вернулся! Наконец ты вернулся!       Было мало суеты в этом холодном замке — не бегали, как прежде, служанки, и даже огонь в камине трещал лениво. Мэнли не думал, что стены действительно так серы, а зала неуютна, а деревья — черны и страшны. И мать как-то поблекла. Волосы ее были растрепаны, в глазах не осталось огня.       Что-то случилось. Страшнее безумия Сайена.        — Я не успела отправить тебе весть, — начала мать, когда они сели. — Все было так… быстро. И горько. И страшно.       Она осеклась, внимательно посмотрела на Мэнли и вдруг изменилась. Будто поняла, что не надо притворяться. Вновь загорелись глаза, руки перестали дрожать, а слезы она легко смахнула, будто оплакивала пустяк вроде потерянного ожерелья.       И то, что мать сказала, совсем не вязалось с ее нынешним видом.        — Твой отец умер. Сайен убил его.       «Слишком много Сайена для того, кто его презирает», — мелькнуло у Мэнли в голове, когда он наклонялся к столу. Мать улыбалась, но Мэнли понял — это не шутка, это действительно произошло; только смерть могла преобразить и без того унылый замок. Две новости, обе ужасные, но мать рада обеим, и Мэнли должен радоваться с ней. Ведь он ее сын. Любимый сын.       Чуть покалывало в пальцах, и перед глазами плыли бледные красно-зеленые круги. Когда Мэнли поднял голову, его тошнило. Но он сдержался, сглотнул и внезапно вздрогнул всем телом, словно по коже пробежали сотни муравьев.       И задал жестокий вопрос.        — И что?        — Правильно, — мать улыбнулась шире. — Тебе-то что с этого, верно? Ты же ненавидел их обоих.       В горле застрял ком, и Мэнли сжал губы, чтобы не дрожали. Кивнул.        — Но чтобы доказать вину Сайена, нужно кое-что от тебя.       Мать огляделась, убеждаясь, что в громадном натопленном зале они одни.        — Твой нож.       Мэнли точно знал, где лежит нож. Во втором сундуке, под ворохом зимних туник, завернутый в розовый платок. Как он мог оставить сокровище в Сангардене?       Ответ выскочил легче, чем он ожидал.        — У меня его нет.       Мать сжала его руку так сильно, что Мэнли вскрикнул. Вдавила ногти в его ладонь:        — И где же он?        — Его украли. Такой пустяк… Я не стал писать об этом.       Вдавила сильнее, так сильно, что Мэнли попытался вырвать руку.        — Кто украл?        — Не знаю! — он словно вернулся в тело семилетнего мальчишки, который украл с кухни кусок сыра и расплачивается за это, выдерживая взгляд матери.        — Кто? — повторила Малиса мягче, равнодушнее, словно уже не интересовал ее нож. Но Мэнли знал — это уловка. Стоит ему поверить…       Он никогда не верил матери. Ни ее любви, ни ее слезам, ни полуночным объятиям.        — Не знаю. И разве это теперь важно? Отец убит, а мы тут расселись, как отелившиеся коровы!       Малиса рассмеялась и выпустила его руку. Мэнли еле заметно выдохнул, спрятал руки под стол и выпрямился, показывая, как окрепли его плечи.        — Ты зря мне лжешь, сын, — она подошла к камину, тронула прут, которым ворошили угли. — Нож у тебя. Лежит, завернутый в какую-нибудь тряпку, а ты мне лжешь. Своей матери. Единственной, кому ты нужен.       Мэнли встал. Смотря на мать снизу вверх, он терялся, но теперь стало легче. Ком растаял, слезы ушли, губы успокоились. Мэнли знал — слабость вернется ночью, когда воспоминания об охотах, вечерах у камина и старых северных сказках будут особенно остры.        — Он мне нужен, — продолжала Малиса, смотря Мэнли прямо в глаза совсем так же, как девять лет назад на кухне. — Ты приехал сюда не по холмам гулять. Ты теперь лорд.        — Я и без всяких убийств был лордом, — опрометчиво бросил Мэнли. Он отлично знал мать, он догадался, какую страшную тайну она прикрывает улыбками, но отшатнуться, когда Малиса кинулась к нему, не успел. Она схватила Мэнли за плечи и зашипела ему в лицо:        — Ты знаешь, кем бы ты стал, если бы Сайену не вздумалось обезуметь? Нищим! Жалкий домик у гор, уродина жена, пара лошадей и горстка овец — вот и все! Так живут младшие братья. И Сайен бы ни разу тебя не навестил.       «Он бы навестил, — твердил мягкий Мэнли, поселившийся внутри много лет назад. — Он бы принес цветы уродине жене, игрушки детям, а мне рассказал бы о возлюбленной ветра, которой он поет зимой. И был бы ужасно скучным. И родным».       Что-то толкнуло Мэнли в грудь, и он едва не осел на пол, так горячо стало внутри. По-детски хотелось плакать. Но Мэнли выдержал. Выслушал. Покачал головой:        — У меня нет ножа.       Малиса отступила. Руки ее безвольно повисли. В голосе зазвенела тоска.        — Почему ты так делаешь? Что с тобой? Что тебе сказали в Сангардене обо мне?        — Мама! — Мэнли всхлипнул — пусть думает, что от раскаяния. — Я бы никогда тебя не предал! У меня нет ножа! Разве я не отдал бы его тебе, не спросив, зачем он?       Малиса вскинулась, подумав, наверное, что Мэнли хочет знать причину. Но, едва заглянув ему в лицо, поникла вновь — он знал. Узнал в тот миг, когда она сообщила о смерти Аррена.        — Тогда я спрошу у Грегора. Наверняка ты доставал нож в пути. Мальчики любят хвалиться оружием, неважно, сколько им лет.        — Спрашивай, — осмелел Мэнли. Нож он ни разу не доставал, ни разу не махал им даже в Сангардене. И яблоки им не резал, и голубей не пугал. Нож оставался под подушкой, завернутый в платок, и лишь в редкие вечера Мэнли позволял себе им полюбоваться.       «Может, я хотел вернуть его владельцу. Сокровища не таскают на поясе».       Малиса еще долго смотрела на него, и постепенно в ее взгляде, в изломе ее губ, в сжатых руках проступала ненависть.        — Иди в свои покои. Отдохни. Слуги разберут твои сундуки. И если они найдут нож с рукоятью в виде змеи, Мэнли Рейнгард, то ты не станешь лордом. И жалкий домик со стадом овец не получишь. Я отправлю тебя к твоему отцу, прямо в его объятия. Хочешь этого?        — Нет, — Мэнли скривил непослушные губы в подобии улыбки. — Но этого и не будет. Там нет ножа.       У себя в покоях, спрятавшись под тяжелые шерстяные одеяла, прижав к лицу мокрые от пота руки, он заплакал. И уже не было Мелоди, что могла бы прогнать темноту.

***

      Весь первый день Данна молчала. Они обошли деревеньку и повернули на юг, запутав старуху Груэль. Коней у них не было, и когда пошел дождь, платье Данны испачкалось в луже. Сайен посмотрел угрюмо, предложил подвязать подол, и Данна кивнула, выполняя его приказ.       Нельзя было долго идти под дождем, и они укрылись в какой-то заброшенной землянке. Ланмир расстелил свой плащ, усадил туда Данну. Разожгли костер. Он ужасно дымил, и землянка вскоре побелела, словно туда просочился туман. Но стало тепло, и Данна сама не заметила, как задремала.       Ей снился крестьянин с большими ласковыми руками — Гейн, приемный отец. Никто не позволял называть его родным. В детстве Данна любила мечтать, что она потерянная дочь лорда или того лучше — принцесса. Может, ее ищут уже много лет и однажды найдут в покосившемся домике с соломенной крышей. И увезут в позолоченный мир.       Она ждала семнадцать лет, но никто не пришел. А старуха Груэль душила каждый день, и Данна сама не поняла, как от дома ей достался только темный уголок, пахнущий сырым деревом. Ее оттеснили, закрыли ей рот, и Гейн, слабеющий от полевой работы, не мог помочь.       Она многое хотела спросить. Куда ее продадут? А может, Сайен сам ею воспользуется, ведь старуха так настойчиво советовала? А может, они не торговцы, а разбойники? У подружки-соседки, умершей в прошлом году от лихорадки, была книга о разбойнике, что спас прекрасную деву. Книгу подмочили дожди, изорвали братья подружки, и Данна не узнала конец истории.       Но после этой книги Данна долго ждала разбойников. А когда они наконец пришли, не смогла обрадоваться — только вспомнила Гейна, редкие ласки старухи Груэль, свой уголок, где можно было шептаться со снами, и стало так горько, так плохо. Данна много плакала прежде, но вчера слезы не шли, и она просто лежала, глядя в стену. И слушала, как просыпается деревня.       И теперь ей снилось все это: прошлое, утреннее мычание коров, перезвон ведер у колодца, смех подружки Бретты, ее предсмертная испарина… Снилось в удивительном порядке, слой за слоем, и только глаза Сайена были там чужими. Удивленные, жалостливые глаза, которым на угрюмом лице не было места.       Дождь закончился только на утро второго дня. Данне дали мяса и черствого хлеба, она нерешительно жевала, поглядывая на Ланмира и совершенно не осмеливаясь смотреть на Сайена. Ланмир оказался простым, и Данна побаивалась его крепких плеч и сведенных бровей, но Сайена боялась больше. Было в нем что-то странное, нездешнее.        — Зря мы лошадку мою того, — вздохнул Ланмир, выходя из землянки. Было сыро, противный холод покалывал кисти рук и шею, и Данна поежилась. Сайен пожал плечами:        — Куда бы мы ее хромоногую тащили? Так хоть еды получили и одежды.        — Но девка-то устанет, и как мы ее потом? На руках понесем?       И Данна впервые заговорила.        — Не устану.       Вышло хрипло и совсем тихо, но они услышали. Посмотрели с удивлением. Ланмир усмехнулся:        — А я думал, немая она. Стояла вся такая испуганная, когда мы ее забирали. А я думаю, ну понравилась другу, миленькая. Но кормить ее…        — Меня не надо кормить, — еще тише сказала Данна. На этот раз услышал только Сайен. И рассмеялся так громко, что Данна вздрогнула — она не думала, что этот хмурый, растрепанный, усталый человек может смеяться.       Смех пробудил в нем красоту.        — Пойдем, — улыбнулся Сайен. — К вечеру будем в Свободных Землях.       Данна жила в деревне Рейнгрея, в одной из последних, что платили налог лорду Рейнгарду. О Свободных Землях она знала лишь одно — там не платят налогов никому. Иногда Гейн рассказывал о тамошних торговцах: мол, чего-чего у них только нет. Они продавали стекло, батист, шелка и снадобья из костей бизонов, что жили далеко на юге, в краях вечных дождей и вымокших распаренных лесов. И рабов для каменоломен. И женщин.       В Свободные Земли не хотелось. Хотелось обратно к старухе Груэль — есть ее жидкий суп, стричь овец с отцом, выращивать капусту на отсыревших полях. Но Данна шла — покорная, смирная, молчаливая. И ненавидела себя за эту покорность до прокушенных губ, до горячих слез.       Были поля, целые мили полей, покрытых грязно-желтой травой. Стебли цеплялись за платье, и Данна уже не знала, что делать с подолом. Сайен и Ланмир шли легко, коленями рассекая волны осенней травы, и тихо разговаривали о своем. А Данна слушала. Как поют запоздалые цикады, как шелестят крыльями, улетая к теплу, мелкие птицы. Как хлещут по ногам умирающие стебли. И как благородно говорит этот Сайен, благородней любого разбойника.        — Шептун приходил по ночам, поэтому я не спал, только дремал под окном, и луна смотрела на меня. Так мертво смотрела. Может, я и болен. Уже много недель не вижу снов. Закрываю глаза и открываю. А в промежутке — темнота.        — Так это у вас это… Старушка пришла. Есть такая. Как нападет — так держись! Вот напала на меня в прошлое лето, так я ворочался-ворочался, а уснуть не мог. Вот не мог! Сижу и думаю — смерть моя пришла. А днем-то оно как, днем я дрова колол для бойцов и топор держать не мог. Все спать хотел. А ночью… Кстати, а мы что, девку в Землях сбудем?       Данна пошла чуть быстрее, не желая слышать о своей судьбе. Она смотрела теперь на небо — и таким красивым оно было в кружеве облаков, что не хотелось думать о плохом.       К вечеру в конце полей замаячили валуны. Данна добралась до них первой, но остановилась нерешительно, обернулась.        — Отсюда еще полдня пути до Фриса, — Сайен хлопнул по первому валуну, на котором было что-то высечено. Прочитал:        — Путник! Ты ступаешь на свободную землю. Забудь о королях и лордах, о налогах, посевах и войнах. Забудь духов леса и воды, Бога Единства, Судьбу и Случай. Здесь у тебя только один бог — золото. Да… — добавил, фыркнув. — Плохой же это бог, если он у каждого в кармане.       Старуха Груэль рассказывала о Боге Единства. У него не было статуи в лесу, только два знамени — ворон и лилия. «Я была еще девочкой, — шамкала старуха, — когда воронье улетело на восток. Ох и туча была! Черная туча, и вся трепещет».        — Темнеет… — пробормотал Ланмир. — Я боюсь темноты.       Огромный, светлобородый, мрачный, как скала, он напоминал ребенка этим страхом. Данна улыбнулась, отвернувшись. Она темноты не боялась. Только по ночам она могла плакать, шептать себе слова успокоения, плести кукол из соломы и жить. Они с Бреттой встречались ночью в заброшенном домике и, поочередно держа огарок, читали книгу.       Но Данна не знала, какой будет темнота теперь.       Они остались у валунов. Разожгли костер, съели остатки баранины, легли на постель из сложенных веток, которые Ланмир накрыл плащами. Данна лежала посередине. Смотрела на звезды и молила Случай, чтобы небо оставалось ясным, а спутники ее не просыпались до утра.       И в одно из тихих прохладных мгновений к ней пришло осознание. Она далеко от дома, с непонятными людьми, которые хотят ее продать в Свободных Землях. Жизнь, отравленная старухой Груэль, показалась вдруг желанной, и Данна, всхлипнув, очнулась. Она спала семнадцать лет, спала под побоями, терпела словесные уколы и тяжелую работу, терпела холодное уныние рейнгрейских деревень — но сейчас, на пороге чего-то ужасного, нельзя было спать.       Она в опасности, действительно в опасности. И до родной деревни теперь слишком далеко даже на коне.       Страх сдавил ей грудь. Огнем кинулся в голову. Охладил руки. Данна будто провалилась в пропасть и выпрыгнула, подброшенная снизу чудовищем с каменной спиной — так ухнуло что-то в животе. Открыв глаза, она поискала ветку, камень, что угодно; но слева был только сопящий Ланмир, а справа — пустота.       Пустота вместо Сайена. Данна помнила, как он лег рядом — ветки хрустнули под его телом, а рука его нечаянно коснулась ее руки. Данна не дремала, не закрывала глаз, но все же Сайен исчез, а ветки не хрустели во второй раз.       За валунами простиралась равнина, а далеко-далеко мигали желтые городские огни. Сайен мог пойти туда. Договорится с покупателем, и вместе они вернутся за Данной. Вместе ощупают ее дрожащее тело, заглянут в лицо, даже погладят, хваля. И жизнь станет другой: вместо свежести полей в ней запахнет кислым мужским потом, духами, гнилью чьих-то зубов.       Данна перекатилась через постель и, почувствовав землю, вскочила. Ланмир даже не шевельнулся.       Пригибаясь, она побежала к первому валуну, укрылась за ним непонятно от чего. Собрала подол, подоткнула, укоротив платье. Днем Сайен казался ей красивым, красивей всех крестьян в деревне, но сейчас остался только страх, и он больно стегал по замерзшим рукам.       Данна уже собиралась бежать дальше, когда услышала голоса. И, выглянув, поняла — Сайен никуда не уходил, он стоял на той же равнине, шагах в двадцати. Был еще один силуэт, сгорбленный, в летящей на ветру одежде. Они говорили негромко, но Данна слышала все, будто Сайен шептал ей в ухо, как шепчут глупым девушкам слова любви.        — Я хочу знать, кто ты и зачем мне помогаешь.        — Подумай лучше о том, кто ты, — пропел сгорбленный. Голос его звенел, как у юноши, но Данна поняла — старик.        — Сайен Рейнгард? Сын лорда? Одержимый? Или просто потерянный обросший человек, который тащится в Фрис, надеясь заработать на коня?       Редкое имя, тайны, благородный говор — все это было прямо перед Данной, но она не догадалась и сейчас проклинала себя за это.        — Я иду к свободе.       Старик рассмеялся хрипло, остро, словно у него в груди сидели вороны. Данна вся сжалась от холода ночи и рези этого смеха.        — Свобода где угодно, но не в Свободных Землях. Ты был свободен, когда объезжал владения своего отца. Когда стрелял в беременных косуль. Когда целовал девушек. Но теперь ты скован самим собой.        — Непонятно! — вскрикнул Сайен. — Ничего не понимаю из твоих речей, тебя не понимаю, мир тоже! Что мне делать?        — Я объясню. Раскрой ладонь.       Два силуэта взялись за руки. Сайен отшатнулся вдруг:        — Лилия? Где ты ее взял?        — Не отпускай, — предупредил старик и запрокинул голову, словно для песни, громкой и долгой. Но песни не было, только молчание Сайена, легкий шелест травы и… рык.       Прямо на Данну шел волк. На сотню миль кругом не было лесов или гор, волку нечего делать в полях, но он шел, сминая траву и невесомо отталкиваясь от нее. В его глазах искрились звезды. Данна открыла рот, но закричать не смогла. Дыхание улетело. Данна смотрела волку в пасть, понимая, что не должна в темную ночь видеть так много, но кто-то чужой втянул ее в странный разговор, в беззвучную песню старика-бродяги, в неподвижную пляску со зверем. Кто-то чужой дергал ее за ноги и руки, как тряпичную куклу на ярмарке.       Волк носом коснулся ее лба, шумно обнюхал лицо, шею, плечо. Сердце Данны выросло в сотни раз, проглотило поле, волка, силуэты — все они колотились внутри, борясь и бушуя. От стука разрывало виски. Данна вспоминала Бретту — так же горячо, громко стучала кровь в ее угасающей руке. А мысли текли спокойно, сторонне: «Кровь запачкает платье, а оно у меня одно».       Ее потянули куда-то. Данна невольно уперлась в землю, пытаясь встать, и вдруг увидела пасть, сомкнутую на подоле — волк тащил ее за валун упорно, как домашняя собака.        — Подожди, — сказала она невпопад. — Я устала.       Но встала, пошла за волком, и сердце ее уменьшалось, а в животе уже не было так холодно.       Волк привел Данну к силуэтам. Отпустил. Может, даже вильнул хвостом. Данна уже не смотрела на волка, только на старика. Он действительно пел — набирал воздух, долго выдыхал, прикрывал глаза; но звуки не лились, не прыгали весело, не тянулись грустно. Ни свадебной песни не было, ни похоронной.       Вдруг старик выпрямился и, крепче сжав руку Сайена, застыл с открытым ртом.       И Данна впервые увидела, как танцует волк.       Он подпрыгнул, взмахнул хвостом и присел, а потом закружился — вихрь искристой шерсти и звезд-глаз; все быстрее и быстрее, хвост уже догонял его, лапы взбивали пыль, и вот волк устал, ослаб, а старик все не закрывал рот. Данне тоже захотелось кружиться, как тогда, перед старухой Груэль. Чтобы в круговерти платья не заметили ее саму.       Старик закрыл рот так резко, что клацнула челюсть. И в тот же миг волк, взвившись от неистового танца, упал замертво.       Данна села прямо на землю, с размаху. Впервые посмотрела на Сайена. Он тяжело дышал и уже собирался спросить что-то, но старик взял волка за хвост и поднял легко, как белку. Высоко поднял. Беспомощно свесились мощные лапы, мертво оскалилась пасть.        — Вот кто я такой. Но это — часть меня, как песчинка в пустыне, а большего ты не узнаешь, сын лорда. Тысячелетиями меня узнают. И предают. Изгоняют, но я возвращаюсь, как цветы возвращаются каждую весну.       Сайен сел рядом с Данной. Из ослабшей его руки выпал крупный белый цветок. Данна тронула лепестки, надеясь на упругую мягкость, но они рассыпались серой пылью и улетели. Старик уронил волка. Он вонзился пастью в землю, а хвост его упал Данне в подол.        — Они слышат, — старик склонился над Сайеном. — И ты слышишь. Потому ты мне нужен. Нам нужен. А мы нужны миру.        — Зачем? Бог Единства? Его хотите возродить?       Данна удивилась, что Сайен мог говорить после такого.        — Боги не умирают и не возрождаются. Богов забывают, но они остаются. Смотрят. Решают.        — Так меня избрал бог?        — Тебя избрал твой дед, — старик убрал волчий хвост с колен Данны. — Когда привез твоему отцу жену по нашему описанию. И он слышал, но так слабо, что слух мог пропасть.        — И мой отец?.. — Сайен приподнялся, и весь его силуэт затрепетал в смутной надежде.        — Нет.        — А моя мать? Она слышала?        — Нет.       Старик развернулся и медленно пошел к городу. Бросил через плечо:        — Похороните волка.       Лишь когда старик растаял в темноте, донеслись звуки жизни — храп Ланмира, шелест травы, шорох крыльев в небе. Данна еще долго сидела, наблюдая за жуком, что взбирался на ее ногу. Очнулась от хруста — Сайен накрывал волка частью веток, вытащив их из постели.        — Нам нечем копать яму, — пояснил коротко. Данна кивнула, понимая, что вопросы бесполезны — Сайен едва ли знает ответ хоть на один.       Утром они ушли к Фрису, оставив у белых валунов еще один — черный. Данна шла рядом с Ланмиром, уже не оглядываясь на прошлое, и понимала — даже если сбежит от Сайена, от старика ей не сбежать никогда.