Глава 10. Судья
29 января 2020 г., 22:05
Люсинда не любила суды. Они проводились в новом тронном зале: король, как всегда, силился раздвинуть подлокотники и удобнее устроить свои бока, а мудрейшие молчали, пожевывая губы. У суда могло быть только одно решение — смертная казнь. Миловать полагалось вдали от придворных, тайком, словно добро было преступлением.
В этот раз на троне сидела она сама. Вектор заперся у себя в покоях и отказывался выходить, пока не объяснят, что такого натворила Мелоди. Король отлеживался после «страшного нападения» — по крайней мере, так сказали придворным. Трон был Люсинде велик. Золото холодило спину, а для того, чтобы опереться на подлокотники, ей пришлось бы слишком широко расставить руки.
Она была слишком худой для тронного зала, для толпы изумленных придворных, для этого нечестного суда. Люсинда испугалась вдруг, что ее задавят, затопчут, а преступник размозжит ей голову кандалами. И ее повесят потом на воротах замка — по старым законам севера, которые юг давно забыл.
Зал наполнялся шорохом подолов, брюзжанием старости и восторгом молодости. Вошли мудрейшие. Вереницей они поднялись к трону и встали полукругом — у каждого в руке свеча, каждый боится, что пламя опалит ему бороду. Люсинда опрометчиво поискала в толпе Грегора, но быстро вспомнила, что он вернется только зимой, и опустила голову. Грегор вынес бы свой приговор, быстрый, непритворный. Спал с девицей короля? Голову с плеч, но без вопросов об умершей матери.
В Сангардене умерло много богов, и суды приветствовали всех призраков. Восемь свеч — память духам огня, которых еще боялись, когда пожар глотал деревянные дома. Пять вопросов преступнику — столько лепестков у лилии. Голосовали, бросая в воду яблоки — какое всплывет первым, то и несет правду. Преступники не знали о яблоках с камнями в сердцевине и о собственных пяти вопросах, о том, что хотя бы двое из восьми мудрейших — защитники.
Преступникам полагалось умирать.
В толпе была и Мелоди. Ее выпустили в честь суда — пусть увидит, что сделают когда-нибудь с Сайеном. Люсинда слышала: северные суды проводятся на вершинах гор, чтобы не утруждать палачей. Там жестко карают, но и милуют чаще, чем в южном театре.
Люсинде не спалось уже много недель — с тех пор, как уехал Грегор. Иногда она представляла, как сын вонзает нож в шею отца, представляла это с Вектором и Клеменсом — и становилось хорошо, будто ей выпустили лишнюю кровь. А вчера ей снился звук, с которым нож увязает в мягком брюхе свиньи; оно колышется, полное жира или поросят, свинья визжит, и лицо мясника заливает черная кровь.
Лицо Алефа не было черным от крови, когда его ввели. Люсинда кивнула мудрейшим — и они спустились к преступнику, приказали ему встать на колени.
Алеф вздернул подбородок и плечом оттолкнул стража, который его держал. Призраки богов улетели, суд замер, как телега, наехавшая на камень. Люсинда посмотрела на Мелоди и усмехнулась, заметив нежную преданность в ее взгляде. Красивый, сильный, несломленный — в таких хорошо влюбляться в шестнадцать лет; но когда-то Люсинда влюбилась в совершенно другое изваяние.
— Не заставляйте, — раздраженно бросила она мудрейшим. Свечи, лилии… Суд давно превратился в пляски невесты перед брачной ночью.
Мудрейшие сами задули свечи и вернулись к трону. Люсинда кивнула теперь писарю, и он, раскрыв свиток, прочитал хрипло:
— Алеф Блейд, отец и мать неизвестны, двадцать пять лет, придворный мечник. Обвиняется в нападении на короля и в тайных отношениях с принадлежащей королю девушкой по имени…
— Не смейте! — вскрикнул Алеф, и все головы повернулись к нему. От духоты у Люсинды закололо в висках, и она прикрыла глаза, сжала губы.
— Не смейте называть ее имя, вы, псы!
Писарь зевнул и продолжил равнодушно:
— По имени Лира, отец и мать также неизвестны, родом из Солта.
— Есть свидетели нападения? — спросил мудрейший Глэвин, безбородый, что выделяло его из ряда красных долговязых стариков.
— Служанка Оула, но она не смогла явиться на суд. Она сошла с ума.
Люсинда снова посмотрела на Мелоди и сильнее сжала губы, невольно повторив ее жест. Казалось, только им двоим не было дела до дешевого театра, который король называл судом; казалось, только их двоих душила последняя осенняя жара. Мелоди поймала взгляд Люсинды и резко отвернулась.
— Как это — с ума сошла? — спросил мудрейший Вайс, с бородой длинной, широкой, как лопата. Писарь поморщился — в свитке не было написано, что допрашивать будут его.
— Сидит на одном месте, не сдвинуть ее. Молчит, не ест, не пьет. Если тормошат — болтается, как мертвая. Иногда о степном короле поет.
— Хватит, — выдохнула Люсинда, жмурясь от сильной боли в висках. — Преступник перед вами, спрашивайте у него.
Что можно узнать за пять вопросов? Люсинда видела двадцать таких представлений, и ни один из ста заданных вопросов не помог. Но для Алефа это был, кажется, первый суд. Поэтому он сник, позволяя стражам крепко обхватить себя, и весь засветился надеждой.
Доказать. Плюнуть мудрейшим в лицо. Выйти отсюда живым и невиновным. Люсинда усмехнулась, чувствуя, как от презрения к наивности Алефа стихает боль.
Глэвин сложил руки под ребрами, там, где у короля колыхалось брюхо, и улыбнулся Алефу:
— Почему вы решили убить короля?
Люсинда вздрогнула. Придворные заволновались, шепот волной пробежал по толпе и разбился о сжатые губы Мелоди — единственной, кто не смотрел сейчас на Алефа.
Мечники не умеют хитрить. Будь они хоть немного умней — сбегали бы с войн. Алеф улыбнулся в ответ:
— Потому что он убил мою возлюбленную.
Глэвин оглядел толпу, слегка поклонился удивленной Люсинде и нарушил правило — задал второй вопрос:
— Почему король убил вашу возлюбленную?
Люсинда сжала подлокотник, который был к ней ближе, и посмотрела на Алефа уже с интересом. У него в глазах блестела печаль — не та тихая грусть, от которой плачут девушки, а печаль яростная, толкающая на острие меча.
— Он узнал, что она моя возлюбленная. Это запрещено. Он называет их птичками, держит в отдельном зале, спит с ними… Нельзя есть с его тарелки. Он отвез Лиру в Солт и убил сам, да, он такой… Любит быть сверху.
Люсинда вспомнила первую брачную ночь — маленькую войну, в которой молодой пухлый принц все-таки победил. Забрался на нее, красную и счастливую, и был нежен, удивительно нежен. И Люсинда полюбила его мягкие руки, виноград, который ему нравился, ярмарки, с которых он возвращался усталым, но победившим. Но, одолев Люсинду, пухлый принц начал объезжать других.
Глэвин вел допрос, не обращая внимания на других мудрейших. Люсинда не возражала. Она была чужой в этом театре, еще не умела играть, и ей доверили быть рисунком самой себя.
— Так вы мстили за любовь?
— Да! — Алеф вскинул голову, выпрямился. — Богов я не боюсь. Они мне никогда не помогали и теперь не станут карать. Но я вот что скажу…
Люсинда покачала головой, ожидая слов любви, раскаяния, злости. Но Алеф неожиданно успокоился и произнес совсем другое:
— В кого угодно я вонзил меч, но только не в короля. На кровати лежал не он. Кто-то толстый и невысокий, да, но не король!
Толпа ахнула, и Мелоди, не выдержав, поддалась волнению окруживших ее актеров. Алеф отыскал ее глазами, и Люсинда покачала головой с сильным раздражением — зачем он мстил за одну, если так смотрит на другую? А может, не любовь. Может, два одиночества просто держатся за руки в темных коридорах, когда гнилью пахнет слишком сильно.
Люсинда вдруг поняла, что Алеф имел в виду, и боль ушла окончательно. Впервые суд мог помиловать, впервые она могла стать не мечом, а перевязкой для раны; Люсинда расправила плечи, прогоняя сутулый страх.
Узкое лицо Глэвина вытянулось от удивления, но он быстро вернул спокойствие и плавно развел руками:
— У вас нет свидетелей.
— Они есть, — усмехнулся Алеф. — Пятеро стражей, да еще шестой, которого я ранил в живот, если он не умер. Только говорить они не станут. Не скажут, почему вшестером сидели в темных покоях, словно они собирались резать короля, а не я. Не скажут, почему король спал без одеяла, точно ждал, чтобы меч его проткнул. И наверняка не скажут, зачем король подложил вместо себя какого-то борова. А где же ваш король, кстати?
— Я здесь, — сказал король. Он стоял в дверях, на границе полутьмы и света, и солнце играло на броши, держащей его плащ. Король, обсыпанный искрами камней, в золотых сапогах, во всем, что делало его «тем из Марсонов, который однажды взобрался на трон сам».
Кто-то закричал от радости, кто-то — от удивления. Мелоди вертела головой — то на короля бросит взгляд, то на Алефа, то на Люсинду; испуганная северная девочка, увязшая в болоте первых чувств. Люсинда почти пожалела ее. Странно — вчера этой жалости не было, хоть Мелоди и плакала, стоя на месте Алефа.
Пришлось встать с трона. Король сел на него с трудом — плащ задрался, руки повисли, не умещаясь на подлокотниках. Люсинда отошла к мудрейшим, тихо радуясь, что не ей теперь приговаривать Алефа к смерти.
Она ждала объяснения этой странной истории с подменой одной свиньи на другую. Хоть и знала, что король солжет.
— Не ждал меня? — рассмеялся король. — Думал, я еще в Солте валяюсь, совестью терзаюсь?
Из Алефа будто вышибли весь пыл ударом по голове — он полулежал на руках стражей, вяло оглядывая короля. И молчал. А король рассказывал с удовольствием, покашливая, когда толпе полагалось охать от ненависти к преступнику.
— Не все, что он вам наговорил, — правда. Лишь немногое. Да, этот неблагодарный любил мою…
— Не смей, — слабо предупредил Алеф. — Не называй ее имя.
— Мою Лиру, — ухмыльнулся король, — но она его не любила. Она сама мне так призналась. Она любила меня.
— Да что в тебе любить?! — Алеф приподнялся, но стражи тут же утянули его обратно. Толпа зашипела, отгоняя от короля ненависть.
— Она была мне дорога. Очень дорога. Когда-то я вытащил ее из ямы бедности, дал хорошую жизнь, и ее благодарность… обернулась для нее карой. Алеф Блейд задумал меня убить и хотел использовать Лиру для этого. Дал ей яд, отправил ее со мной в Солт…
— Лжец… — Алеф покачивался на руках стражей, как пустая лодка на волнах. — Лжец, лжец, лжец…
Глэвин стоял рядом с Люсиндой. Она видела, как дрожали его руки. До появления короля Люсинда и Глэвин были детьми, что строили из песка зыбкий замок — тайна общего дела увлекала их; но король наступил на замок золотым сапогом, раздавил первый справедливый суд.
И рассказывал — актер перед актерами, наигранные вздохи в ответ на отточенную ночами ложь.
— Помню, мы сидели под навесом, у моря. Она любила море… Она разливала вино в кубки. Дала мне один. И вдруг говорит — не пейте. Дайте, говорит, я выпью. И заплакала. Рассказала мне все. Потом… выпила. И умерла в муках… Мы похоронили ее в море. Потом я тайком вернулся, решил поймать Алефа на горячем, как кошку у горшка с молоком. Устроил представление… И он попался.
Король был ужасным рассказчиком. Лира у него вышла резкой, порывистой, слишком благородной; Люсинда знала Лиру — она не стала бы пить чужой яд. Птицы привыкают к клеткам так сильно, что умирают на воле. Зря Алеф полюбил пленную, зря кричал теперь на короля. Что-то сильное, глубокое охватило Люсинду — жалость, тоска, воспоминание о своей любви — и она взяла Глэвина за рукав, проглотив слезы. Шепнула ему:
— Есть еще два вопроса.
Все поверили королю, только Мелоди прятала гневный взгляд. «Хлопайте же! Отвлекайте его. Пусть думает, что победил».
Глэвин нерешительно шагнул вперед, и Люсинда вдруг заметила, как он тощ — лопатки выпирали, словно обрезанные крылья. Алефа уже не держали, опустили на пол, и он сидел, спрятав лицо в ладонях. Король махнул рукой, прогоняя Глэвина.
— Но Ваше Величество, — кашлянул Глэвин, — есть еще два вопроса.
Алеф поднял голову.
— И какие у тебя там вопросы? — король с неудовольствием покряхтел, убирая рукоять меча, что давила ему в бок. Глэвин кашлянул сильнее:
— Алеф Блейд, вы действительно собирались убить короля до того, как он… как он поехал в Солт?
— Нет! — Алеф только этого и ждал, похоже. Он встал, голос его зазвенел, полный надежды — глупой надежды!
— Король обещал мне сорок тысяч марсонов, если выучу его сына бою на мечах. Сорок тысяч! Кто станет убивать человека, который ему столько должен?
— Золотой трон лучше и ста тысяч марсонов, — заметил король. Алеф пронзил его взглядом:
— Мне не нужна власть. Никогда не была нужна. Сорок тысяч — и свобода! Никто бы меня не удержал в вашем душном замке.
Король вытянул губы, цокнул — придворные переглянулись — и кивнул Глэвину:
— Давай свой последний вопрос, мудрейший.
— Вы не получали жалования, пока жили в замке?
— Нет, ни монетки, только кормили и давали одежду, — Алеф явно не понимал, к чему этот вопрос, к тому же решающий. Люсинда зажмурилась — боль снова проколола виски, отдалась в темя, в уши. Она не знала, почему Глэвин защищает Алефа, что особенного он мог увидеть в очередном озлобленном лице. А Глэвин повернулся к королю и произнес речь — короткую, но сильную.
— Ваше Величество, мечник беден, ужасно беден. Ему не дают ни монеты, он не ходит на рынок, не покупает красивых ножей и цветов для девушек. Так где бы он взял яд, да еще такой дорогой, что одного кубка хватит для убийства взрослого мужчины?
Боль отхлынула. Люсинда прыснула вдруг, как девочка, и непонимающе прижала руку ко рту. Что-то творилось с ней — волнующее, тепло-холодное, как весна. Наверное, так же прыснула и Мелоди, — но теперь она смеялась открыто, громко, и некоторые уже подхватывали смех.
Король не стал смеяться. Взмахом правой руки он прогнал Глэвина обратно к Люсинде, взмахом левой усмирил толпу. Смех Мелоди растаял, когда король на нее посмотрел. Он умел быть грозным, умел пугать северных девочек — особенно в темноте, особенно тех, кого собирался победить в эту ночь.
— Мечник беден, но искусен. Он может пробираться ночью в дома и красть золото. Может ограбить лавку целителя. Или припугнуть королевского лекаря и отобрать у него один из тех пузырьков, которые растягивают на годы. Искусный мечник может все, а вы верите ему, жалеете, смеетесь над своим королем.
Глэвин молчал, разглядывая свои руки. Алеф почему-то щурился, словно ему попала соринка в глаз, и разглядывал короля с почти детским удивлением.
Король встал. Трон чуть не встал вслед за ним — так крепко они сцепились, король еле выскользнул из золотых лап.
— За заговор и попытку убить короля, за то, что по его вине погибла моя лучшая певица, я, король Клеменс Марсон, приговариваю Алефа Блейда к смерти. Завтра, когда солнце встанет прямо над головой, на главной площади его повесят.
«А если завтра будет дождь? Ведь может пойти дождь. Дожди непредсказуемы».
Люсинда почувствовала томящую боль в животе, словно кто-то легонько ударил ее туда. От духоты, от речей Клеменса, от дыхания восторженных придворных затошнило. Когда Люсинда поняла, что больше не выдержит, толпа уже многоголосо кричала с радостью, с болью, с тоской, а Алефа вели к выходу.
Уходя, он успел взглянуть на Мелоди в последний раз, и Люсинда, заметив, как оборвалась дружба двух одиночеств, постыдно заплакала. Зажала себе рот, закрыла лицо, отвернулась, но слезы брызнули, а тошнота сжимала горло, кисло плескалась во рту, и надо было уйти.
Глэвин понял. Взял Люсинду за плечи, вывел через боковую дверь в какой-то узкий коридор, а оттуда — в сад. Люсинда села на край первого же фонтана и с радостью поняла, что тошнота испарилась от свежего воздуха.
Она оплакивала преступника, совершенно чужого ей; нищего мечника, едва не убившего короля. Что-то с ней было не так, и Люсинда уже понимала. И не знала, радоваться или тосковать теперь.
— Что с вами, королева? — Глэвин погрузил ее руки в воду. Люсинда вздохнула.
— Я ношу дитя.
***
Они собрались в обеденном зале, там, где Мелоди когда-то плакала у камина. Мать, военачальник, Грегор. Слуги, усталые от ночного воя призраков. Горстка воинов. Они были бледны: смерть лорда измотала их хуже походов. Мэнли стоял у окна, сложив руки на груди и чувствуя, как в нем что-то крепнет, перекатывается камнепадом. Не то волнение, не то протест. Мать нашла нож слишком быстро. Все случилось слишком быстро. Заговорил военачальник Маркус. Его волосы взлетели, как мягкая шерсть, когда он решительно покачал головой. — Один только нож? Не верю. Сайен любил своего отца. Мэнли поймал взгляд, которым Малиса пронзила Маркуса: были в нем и обида, и гнев благородных, и страх. — Один только нож, — повторила она. — И мое слово. Сайен — мой сын, я знаю, что он любил только власть. Чушь, подумал Мэнли. Сайен любил многое: пустые охоты, бег наперегонки до холмов, одинокие вечера в старой башне, сестру, лунный свет, играющий на листьях. Но не власть. Он сторонился ее, как обходят стороной сумасшедшего. — Леди, — Маркус поклонился, — простите. Но вы говорили, что Сайен — часть заговора Сэмперов. Разве этим убийством он не лишил себя трона? Две ее выдумки — безумие и убийство — противоречили друг другу. Нужно было выбрать. Мэнли вглядывался в ее лицо и ловил дрожь ее век. Малиса была слишком рассержена, чтобы делать выбор. И вдруг она заговорила совсем не так, как должна говорить леди, жена покойного лорда, мать. — Я хочу домой, — она устало подалась вперед, положила руки на стол. — Я хочу собирать коробочки маков в бескрайнем поле. И чтобы надо мной пели родные птицы. И чтобы вечером меня встречал отец. Но я здесь, Маркус, я далеко от дома, я мать, которую предали. Грегор вдруг посмотрел на Мэнли и улыбнулся, скривив губы. Его серое, истрепанное южными ветрами лицо на миг посветлело, будто своего сына он сажал на трон, а не северного мальчишку. — Я женщина. Мы слабы. Нам не поднять меча, не срубить головы. Я могу повелевать, но меня не послушают. Рейнгрею нужен новый лорд. — Новый лорд, — подхватили остальные. И посмотрели на Мэнли, разом повернув головы; он сжался под взглядами, как букашка на листке. Вокруг — вода, мальчишки шлепают ладонями по луже, а букашка мечется, и некуда ей бежать. Малиса подошла к нему. — Ты вырос. Ты стал выше меня. Ты стал мужчиной. Неправда, неправда, у Мэнли еще нет усов, нет волос на груди, нет силы в бледных руках; он поднимет меч, но уронит; его крик не долетит до тысяч воинов, никто не пойдет за ним. Младшие братья должны уходить в каменные дома, замки слишком велики для их душ. «Нет, — хотел он сказать. — Я не хочу. Это не мой трон, народ не знает меня. Забодают, затопчут. Буду я как рыба на сковороде». Но сказал: — Я готов. Я всегда был готов. — Завтра ты выйдешь к народу. Наденешь венок. Пройдешь обряд. Станешь лордом. — Я готов, — повторял Мэнли, опустив голову; мать еще долго говорила, а он все стоял, глядя на камни пола, и яростно сжимал кулаки. Потом ему удалось уйти в башню. Мелоди здесь вышивала, а Сайен писал, но ничего от них не осталось. Только каменный стол у стены, покрытый пылью. Мох и вьюнок давно поработили башню; стены скалились, как чудовища из отцовских сказок. Мэнли встал у окна и, оторвав сухой стебелек вьюнка, равнодушно растер его меж пальцами. Серым, дымчатым, скользким был мир. Как спина жабы. Мэнли закашлялся вдруг, почувствовав, как эта жаба впилась ему в горло вялыми зубами. Сгибаясь пополам, он схватился за выпирающий камень и… нащупал что-то мягкое, нежное, нездешнее. Кашель испарился. Мэнли удивленно посмотрел на свою находку. Он держал цветок, белый с желтым, слишком большой для севера, слишком свежий для осени. Такие не вырастают в старых башнях. Мэнли потянул — и цветок поддался; его упругий стебель с трудом вырвался из стены. — Что это?.. Пять загнутых лепестков, влажных от свежести. Мэнли осторожно тронул сердцевину, и на пальцах остался желтый налет: настоящий. Цветок был так красив, что забылись и убийства, и троны всех королевств; Мэнли смотрел, гладил, улыбался, как много лет назад. Но в самый упоительный миг цветок задрожал, словно живой, и рассыпался черной пылью. Мэнли вскрикнул. Пыль отвратительно сухо утекала сквозь пальцы. Сжав кулак, Мэнли попытался удержать ее, но она просочилась и, не долетев до пола, исчезла. — Колдовство… Мэнли огляделся — что-то сжимало его грудь, не давало вдохнуть. Темнело, и башня обрастала тенями: кружевными, смазанными, оскаленными. И вдруг эти тени запели. Неуловимо. Неслышно. Но Мэнли чувствовал — это песня, только она может так волновать; переливы странной музыки бились в висках; еще миг — и он бы услышал, и все бы стало ясно. Но кто-то вошел, и песня оборвалась, как утренний сон. Грегор. Руки за спиной, глаза прищурены, лицо посыпано серой пылью. Мэнли посмотрел на него с ненавистью. — Письмо из Сангардена, мой лорд, — улыбнулся Грегор. — Ваша сестра лишается титула за содействие брату. Теперь она принадлежит королю. Кровь ударила в виски, как в барабаны. — Наложницей ему станет?! — Мэнли бросился к Грегору, сжав кулаки. — Подстилкой?! — Ну что вы, — Грегор даже не отступил. — Птичкой. Шелка, лютня, фрукты. Мэнли тяжело выдохнул и отшатнулся вдруг, осознав, как далеко зашел. Прежняя робость заставила его опустить глаза и покорно сложить руки, но в груди бурлила, нарастая, решимость. — Она будет здорова и счастлива, если вы, мой лорд, — Грегор взял его за воротник и заставил посмотреть на себя, — не вздумаете делать глупостей. Он свел брови и склонился. — Завтра ты сядешь на свой деревянный трон. Деревянным мечом погонишь войско на Ауклэнд. Повесишь Сэмпера на дубовых воротах. Возьмешь его дочку в жены, как подобает честным братьям. И останешься тут пугать свое воронье и строить заборы от снега. Понял, красавец? Мэнли кивнул. На белый кафтан Грегора, кружась, оседала колдовская черная пыль.
