Дождь и солнце

      Шуршание платья выдало бы ее. Мелоди надела легкую ночную рубашку с обрезанным подолом. Сверху — плащ, капюшон на лицо, завязать туже под горлом; никто не должен увидеть ее. Выпросила у служанки башмаки из меха: мол, ночи теперь холоднее, ноги мерзнут. В таких башмаках не будет слышно шлепков по камням.       Нож — подарок Сайена — у нее украли. Мелоди взяла простой, для резки яблок, с удобной веревочной рукоятью. Крепко сжала: ни карманов, ни пояса у нее не было. Никто не доверил ей меч; но будь у Мелоди лук, она бы справилась сама.       Сегодня впервые за столько недель шел дождь. По стеклу косыми бликами струилась луна. Мелоди выглянула, зачем-то посмотрела вниз, в мокрую тьму сада, и резко отпрянула, внезапно испугавшись. Какой-то силуэт, смазанный от дождя, мелькнул меж стволами.       А может, не было силуэта.       Дожди нравились ей, но не сейчас. Все — стены, кровать, сад под окном, разбитая луна — наступало на Мелоди, сжимало ее слабые плечи. «Не сможешь», — шептали струи. «Не сможешь», — вторило вялое пламя свечи. «Не сможешь, там стража, там сотни замков, а стены утыканы остриями мечей».       Мелоди села на кровать. У нее дрожали губы.       В детстве она часто ходила в ближайший лес и смотрела, задрав голову, на кроны. Кружилась — и небо, разрезанное на лоскуты, кружилось вместе с ней. Тогда Мелоди казалось, что она букашка, ужасающе крохотная, а над ней нависают великаны-люди с облаками вместо глаз. И где-то в груди у нее появлялся теплый ком слез, а сверху давило что-то большое, больше всей ее жизни.       Тогда Мелоди сама не понимала, что чувствует. Счастье, волнение, тревогу? Она была слишком мала, меньше молодых кустов орешника, а Сайен еще не умел ее утешать.       Мелоди резко встала и, не давая себе передышки, выбежала в темный коридор.       Она все еще плохо знала замок, она не сможет найти мудрейшего Глэвина посреди ночи. Да и чем он мог бы помочь? Король крепко связал ему руки, король всех держит на коротких нитях, дергает — и дворец пляшет сумасшедше, покорно. Только Алеф дерзнул не покориться, и его бросили в темницу, а завтра казнят, и Мелоди останется совершенно одна.       Мелоди не хотела видеть казнь. О Случай, как она не хотела видеть казнь! Знала — как только занесут меч, силы покинут ее, и казненных будет двое.       Страх вырос вместе с ней. Крохотный на темном севере, он превратился в чудовище здесь, в стране солнца; крался за ней по коридорам, предательски выл в замочные скважины. Чтобы ее заметили, чтобы схватили и бросили к Алефу; может, Мелоди была бы этому рада. Умереть вместе с тем, кого она понимала лучше всех.       Ее никто не замечал. Замок, отыграв кукольный суд, мирно спал. В кромешной тьме приходилось слушать — шаг, замереть, второй, снова замереть. Шарить по сырым стенам. Вспоминать, куда ведут боковые коридоры. Глаза не были нужны, но Мелоди не жмурилась — иначе, казалось, она не заметит опасность, и у лестницы ее снова поймает король.       Отец говорил, что не бывает совершенной тьмы. Даже самые темные ночи боятся самих себя — и тогда загораются глаза волков, блестит на клинках далекое пламя, а звезды пробиваются сквозь толстые тучи. Нужно смотреть, и свет придет.       Мелоди смотрела яростно, спокойно, плачуще — но света все не было, и ладони скользили по стенам, и замок охал, подвывал, стонал. Каждый его камень решил запеть в эту дождливую ночь. Только спустя много-много вечностей Мелоди добралась до перешейка и там, прильнув к темному окну, выдохнула.       Нужно было идти дальше. Страх жабой прилип к ее спине. Дождь размывал сады, и они пахли болотом.Мелоди судорожно протерла лицо, зажмурилась — и нырнула в новую тьму.       Новый дворец — обеденный зал, тронный зал, покои короля и королевы… Трофейная. Зал для мудрейших — здесь они учат свои речи, чтобы на судах всегда, всегда выносить смертный приговор. Коридоры здесь были шире, камни — суше, сквозняк лепетал младенцем, а не выл безумной старухой. Но темнота была и здесь; Мелоди чувствовала на плечах ее холодные цепкие пальцы. Дергалась. Пыталась освободиться. Но страхи шептали голосами матери, отца, Сайена: свернуть в боковой коридор, лечь на камни, уснуть; утром придут стражники, утром все будет решено, Мелоди не обязана спасать, ведь ее не спас никто.       Но Мелоди шла, и в животе ее сжимался ледяной ком, а руки дрожали, а башмаки шаркали ужасно громко.       Она остановилась у последней двери. Дальше — только тупик. Если Мелоди ошиблась, придется вернуться в покои, придется увидеть казнь. За дверью может спать кто угодно — король, мудрейший Глэвин, королева с холодным, как горная река, голосом. Мгновение Мелоди колебалась, а потом вошла.       Вектор.       Она схватилась за ручку двери — так внезапно разжались, отпустили, растаяли все страхи.       У принца не было хранителей покоя, что ночами стерегут сон господ, — он спал чутко, дышал неглубоко, и в комнате горели свечи. Мелоди медленно подошла к кровати, осторожно села. Вектор повернулся на правый бок, лицом к ней, и вздохнул во сне; сейчас он совсем не был похож на короля.       — Проснись, — попросила Мелоди тихо. — Проснись.       И он проснулся тотчас. Мелоди вздрогнула от неожиданности, отодвинулась. Вектор, приподнявшись на локте, внимательно смотрел на нее:       — Ты пришла?.. Зачем ты пришла?       Мелоди открыла рот, но тут Вектор зашептал жарко, восторженно:       — Ты ко мне пришла, да? Я тоже не мог дольше терпеть. Тебя заперли, я ничего не мог сделать, но я отказался пойти на суд, я отказался заменить отца! Я всегда мечтал, но отказался, потому что я тебя люблю. Мне все рассказали, я все знаю. Это правда? Твой брат убил вашего отца?       Мелоди вдохнула, собираясь ответить, но Вектор подался к ней и внезапно поцеловал. Губы у него были прохладные и совсем мягкие. Мелоди хотела отшатнуться, но с трудом сдержала порыв и закрыла глаза — так было легче. Вектор целовал звонко и неумело, то и дело скользя губами по ее носу или подбородку, а Мелоди не шевелилась, не отвечала, но ей — удивительно — не было противно.       Оторвавшись, Вектор крепко ее обнял. Мелоди не поняла эти мгновения странной нежности. Бессмыссленной была любовь этого принца — и балаганной, будто целуются две куклы на потеху детям.       — Я кое-что у тебя попрошу, — Мелоди заставила себя погладить его по спине.       — Что угодно! Мне уже все равно, что там сделал твой брат. Или не сделал. Все равно!       — Помоги Алефу сбежать.       Дрогнуло его плечо. Мелоди замерла, не в силах даже дышать, и слушала его сердце — медленное, гулкое, будто бьется оно под водой. Вектор молчал слишком долго, и Мелоди вдруг поняла, что это не просьба, а сделка. И ей надо предложить хорошую цену.       — Взамен я стану твоей женой.       — Ты не сможешь стать моей женой, — вдруг мрачно бросил Вектор. Он разжал объятия и, отвернувшись, посмотрел на пламя свечи.       — Почему? Ты… ты не хочешь? Ты больше не любишь меня?       Комната сузилась. Стены подступили к самым плечам Мелоди. Еще немного — и ее сжали бы в объятиях ледяных, каменных; но Вектор покачал головой:       — Люблю! И никогда… Ни за что… Но отец не хочет этого. Он сказал, что ты — его собственность.       — Я дочь лорда, а не «его собственность».       — Уже нет.       Каждое его слово будто камнем придавливало Мелоди к кровати. Она сжала губы, не желая верить, но Вектор добивал:       — Это все из-за Сайена Рейнгарда… Он лишился титула, и ты вместе с ним. Отец стал тебе хозяином. Твой брат никогда не сядет на трон, а ты… никогда не вернешься домой.       По его подбородку скатилась слезинка, и Вектор снова отвернулся, яростно протер щеки ладонью. И Мелоди поняла, что он никогда не был похож на отца; прямое деревце, он просто рвался к солнцу, к любви, к ней. Но теперь он ничего не мог сделать. В будущем — только тьма, Мелоди никогда не выберется, никакие свечи не спасут.       Страх еще придет. Он вцепится Мелоди в горло, растопчет ее воспоминания склизкими лапами, и ей придется жить с громадной жабой на спине.       — Мне все равно.       Вектор резко обернулся.       — Все равно, что будет со мной. Я буду жить, я как-нибудь выберусь. Надо спасти Алефа.       У него дрожали ресницы, слипшиеся от недавних слез.       — Как мы его спасем? — спросил он хрипло, но без равнодушия. — Ты что-нибудь придумала?       — Нет.       Вектор выбрался из-под одеял. Одежды в его покоях, кажется, не было, и он остановился посреди комнаты в льняной рубахе и штанах до колен. Подумал, морща лоб. Решился — достал из сундука у окна тонкий короткий меч, привязал на пояс.       — Нас убьют, — заявил Вектор, пытаясь вынуть свечу из канделябра. Мелоди остановила его. Вектор впервые за эти месяцы посмотрел на нее с легким презрением, как на глупого ребенка:       — Я не вижу в темноте.       — Я вижу. Я знаю, где темница, где выход на задний двор, где конюшни… В темнице десять стражников, двое у входа, остальные внутри. Ключей от клетки у них нет. Утром придут другие, с ключами, и заберут Алефа. А пока он заперт, но не связан, и с ним всего восемь стражников.       Вектор был слишком прям и скучен, но не глуп:       — И если мы сумеем передать ему меч…       — Да, да!       Они выбежали из покоев, держась за руки.       

***

      Морт. Имя короткое, как детский нож. Лысый, с птичьим носом, вечно в плаще, вечно сутулый. Он прятался от людей, как дикие коты, живущие в камышах Игнисэнда. Прятаться он умел — затаиться в углу, притвориться частью стены, статуей у входа, стволом облетевшего дерева.       Не раз Морт, притворяясь вьюнком старой башни, следил за Малисой. Смотрел, как постепенно стихает ее смех, как север подчиняет ее себе, превращая в соломенную куклу. Морт давно никого не жалел, но однажды он укрыл Малису плащом — и была в ее взгляде благодарность настолько теплая, что он растаял. «Муж не любит меня, — жаловалась она после родов. — Никогда не полюбит, сколько бы сыновей я ему ни родила». Морт не понимал Аррена Рейнгарда.       Однажды Морта отправили в Алантис — странный край, где люди живут под деревьями, накрыв их шкурами, а лучники рождаются одноглазыми, чтобы удобнее было стрелять. Морт не видел ни лучников, ни деревья-дома, но видел золото. Его растапливали в огромных котлах, оно лилось рекой, и монеты там швыряли небрежно, как железки. Алантийцы не ценили свое золото; глупые или мудрые, они отдали свои горы Марсонам, а сами поселились в долинах и разводили овец.       Угрюмый, молчаливый, Морт понравился старикам селения, и ему дали женщину — на пару ночей. Морту было двадцать пять лет. Он полюбил эту женщину — ее теплые руки, прищуренные темные глаза, тихий смех. Он пообещал забрать ее с собой, и женщина обрадовалась, и ее песни были полны надежд в ту ночь. Но прошли дни, и однажды женщину увели старики — передать следующему гостю; уходя, она даже не плакала. И Морт понял, что таких, как он, у нее тысячи.       В сорок лет он полюбил снова. Таких, как он, у Малисы больше не было.       Морт стал ей опорой, слугой, другом, любовником. Он прибыл в Сангарден почти сразу после Мэнли и Мелоди: следить, оберегать, сообщать. Теперь все хорошо, Мэнли сядет на трон, но у Морта оставалось еще последнее дело. Он стоял под дождем, незаметный в сером плаще, и ждал.       Замок молчал очень долго. Дождь бил его по каменным щекам, будто наказывая за скрипучую старость. Сколько королей, должно быть, прятались под одеялами от таких дождей… Было холодно, плащ не согревал, Морт промок до костей, ожидая, но никто не появлялся, никого он не мог спасти. В скудном свете наружных факелов замок казался брошенным очень, очень давно. Один за другим они гасли от ветра, и тьма сгущалась, и у Морта дрожали колени.       Было бы проще пробраться в замок, но Морт боялся темноты чужих коридоров. Если его поймают, придет конец и Малисе: все королевство знает, чей он слуга.       Когда мелькнула закутанная в плащ фигурка, Морт едва не бросился ей навстречу. Сдержался — нужно подпустить ближе. Того и гляди, поднимет крик, соберет стражей… Но фигурка застыла у кривой яблони, огляделась и махнула кому-то рукой. Появились еще двое: один выше и крепче, второй тщедушный, явно мальчишка. Высокий поскользнулся, упал, и лязгнул о камни меч.       Морт прижался к стволу. Трое его не заметили: они шли к конюшням. Фигурка в плаще вела — шагала она рвано, и даже издали Морт видел, как ее трясло. Когда деревья скрыли их, Морт решился последовать за ними.       Долго они виляли, будто пытались увернуться от стрелы. То и дело Морт прятался за деревьями, приседал, отскакивал в сторону, но трое не обернулись ни разу. Страха в них уже не осталось: в неровном перестуке их шагов звучало безумие. Мальчишка шел последним. Его светлая рубаха была слишком яркой для этой ночи.       Наверное, трое благодарили дождь. Он загнал стражников в замок, размыл следы, сделал ночь невыносимой для прогулок. Только безумцы и Морт; в какое-то мгновение Морт понял, что может идти последним, дыша мальчишке в спину — все равно не заметят.       Морт примкнул к ним. Теперь они шли слаженно, как воины на параде. Теперь он слышал, как тяжело они дышат, все трое, будто сообща убили сотню человек.       А когда стало светло, как днем, Морт увидел кровавые разводы на рубахе мальчишки.       Молния! Она осветила сад призрачно, мертво, и тотчас вернулась тьма. Ведущая оступилась, высокий налетел на нее, мальчишка, обернувшись, увидел только полу плаща. Морт уже стоял за деревом. Прямо над ними, оглушительно рокоча, трескалось небо.       — Скорее! — крикнула ведущая. Дождь, недавняя вспышка, страх — и вот Морт уже почти ничего не видел, а троица спешила, и пришлось бежать за ними.       Кони боялись грозы. Их прерывистое ржание можно было услышать за много миль. Но на замок обрушилась последняя гроза, и конюхи боялись высунуть нос из теплой кухни.       Каменные стойла тянулись до самых ворот. Троица остановилась. Морт, притаившись за стеной, слушал нарастающий шепот: двое ссорились. Высокий молча смотрел себе под ноги. Но в какой-то миг он не выдержал: выхватил меч и, просунув лезвие в замок, рывком открыл дверь. Шагнул внутрь. Двое остались снаружи — безмолвные мокрые статуи. Высокого не было очень долго, но он вернулся, и двое выдохнули, и Морту полегчало.       Высокий вывел коня. Когда троица собралась в тесную кучу, Морт вдруг понял, что спектакль подошел к концу. Скоро будут прощаться, но сперва откроют ворота, и вот тогда-то замок проснется, выбегут стражи, встанут на одно колено лучники. Но кони Марсонов быстры, как ветер в эту ночь; высокий может спастись.       Алеф Блейд. Одинокий мечник, мать и отец неизвестны. Морт был в зале суда, Морт видел, как побледнела Мелоди, когда сухо сказали: «Смерть». Выкрасть ее из замка — сумасшествие; спасти ее от стражей — смелость. Морт не думал, правда, что Мелоди пойдет до самых ворот. Надеялся схватить ее в саду, а с Алефом пусть разбираются те, кого он провел.       Морт вглядывался отчаянно, зло, но дождь и темнота скрывали все. Молнии сверкали все реже и реже. В угасающем свете последней вспышки Морт увидел, как Алеф садится на коня.       Цокот. Троица была уже у самых ворот. Морт стоял почти в локте от них; протянув руку, он мог бы коснуться плеча мальчишки. Мелоди и Алеф, но кто этот третий? Мальчишка ни разу не показал Морту лицо, а худоба его плеч и цвет волос не проясняли ничего.        — Почему за нами никто не идет?       Морт вжался в стену, застыл. На воротах слабо мерцал последний факел. Мелоди оглядывалась:        — Никого нет. Они могут ждать снаружи.        — Мы же их всех убили, — мальчишка явно был горд. Знакомый голос. Морт вытянул шею, но тут же метнулся обратно — его чуть не заметили.        — Их было десять, — устало сказал Алеф. — Мертвецы за нами не побегут. Но сейчас их нашли, прямо сейчас бьют тревогу.        — Такая гроза, — поежился мальчишка. — Никто ничего не услышит.        — Мелоди!       Она тотчас повернулась к Алефу.        — Когда откроем ворота, будет уже поздно. Садись, — Алеф протянул руку.        — Я не поеду.        — Поедешь, — он говорил тихо, слабо, как смертельно больной человек. Темная одежда, кровь не видна. Грегор Рекс, военачальник, говорил, что пришел в лагерь, держа в руках свою отрубленную стопу. Эти вымокшие дети ничего не замечают; Морт едва не высунулся из-за стены, но одернул себя. Что ему до Алефа? И видел-то его Морт всего пару раз; сперва веселым, потом — смертельно уставшим, лежащим на руках стражей, когда оглашали приговор.        — Уезжай, — просила Мелоди.       Мальчишка побежал к воротам и снял перекладину. Морт усмехнулся — замок великих Марсонов заперли гнилым бревном, как старый амбар. Задний двор полуразрушенного Старого Замка: лишь изредка пьяные гости забредали сюда и дразнили коней, бросая камни в ворота стойл.        — Тебя здесь убьют. Я не позволю тебе стать птичкой, Мелоди.        — Она и не станет! — вскрикнул мальчишка. — Я на ней женюсь!        — Кто тебе позволит, Вектор?       Принц! Морт уставился на прямую мальчишечью спину. Вектор схватил Мелоди за руку и оттащил подальше.        — Ну все, уезжай! Она останется здесь. Я буду ее защищать.       Они стояли треугольником. Основание — беспокойный конь; вершина — сцепленные руки Мелоди и Вектора. Но вот треугольник распался: Мелоди вырвалась и отбежала к воротам, будто спасаясь от обоих защитников. Она молча смотрела на Алефа. Долго, пристально. Морт не мог разгадать значение этого взгляда, но Алеф понимал, голова его склонялась, решимость пропадала. Он спросил только:        — Почему?        — Мне некуда идти.        — И ты! И ты боишься Марсонов?        — Я не боюсь Марсонов. У меня больше нет дома.       Алеф хотел возразить. Были бы разговоры, долгие, как северная метель. Были бы попытки увезти силой, объятия, даже поцелуи, если между ними то, чего Морту так не хватало всю жизнь. Был бы поединок между учителем и принцем — короткий танец, кровь на белой рубашке, плач, спасение. Морт видел такие представления на сотне разных ярмарок, Морт знал, что кукол в конце остается всего две.       Но просвистела стрела, и Вектор упал.       Сверкнула — ужасно ярко — молния.       Пришли стражи. Встали на одно колено лучники. Полукольцом двигались воины — к беглецам, не дать им выбраться, встать у ворот мокрой живой стеной. Алеф все еще смотрел на Мелоди, сжимая гриву коня, а Мелоди, казалось, двигалась быстрее всего остального мира. Выхватила тонкий нож. Замахнулась. Воткнула его в круп коня, и конь заржал, встал на дыбы, и Морт в ужасе припал к стене, притворяясь мхом.       Конь понес. Алеф уезжал вполоборота, все еще глядя на Мелоди, а молнии, вернувшись, выхватывали из тьмы куски картины: раскрытые ворота; неровный бег коня; летящие вслед стрелы; Мелоди, бегущая прямо к Морту.       Спасется он или нет, достанут или нет, убьют или нет — все потеряло смысл. Все смешалось: молнии, мокрая грива, обещания, ветер, стрелы, сотни факелов, принесенные стражами… Мелоди проскользнула в щель, прижалась к стене, и Морт задержал дыхание.       Но тут же, опомнившись, схватил ее за плечо. Мелоди замерла. На мгновение Морту показалось, что из ее шеи растут грибы: так сыро было вокруг.        — Тихо, — шепнул он. — Я Морт. Слуга твоей матери. Я пришел за тобой. Я знаю, как отсюда выбраться, пойдем со мной.       «Приведи мою дочь, — просила Малиса в письме. — Спаси ее».       Морт знал, что Малиса сделает с Мелоди. Но Малиса далеко, за сотней озер и лесов, и будет еще много спокойных дней, и Мелоди еще поживет.       Они боком прошли за стойла и, держась за руки, растворились в избитых дождем садах. А лучники стреляли, и горели факелы, и летела грязь из-под копыт, и уже никто не знал, куда дождь забрал одинокого мечника.       Мелоди обернулась только раз:        — Вектор…        — Быстрее! — Морт дернул ее за руку. — Ты ему уже не поможешь.