История вечной битвы 2: ”Славянские корни или дело про коловорот жизни”.

Автор ничего не курила и не пила, честно. Просто вспомнились старые добрые сказки, от того и вышла глава такая детская, что ли. Короче, кому не нравятся сказки – смело ее пропускаем, а кому нравятся – читаем и оставляем комментарии. __________________________________________ - Что ты со мной сделаешь? – когда к нему вернулась способность логически мыслить, первым делом поинтересовался Барби. - Не знаю, - честно признался Дагон. – Проще всего было бы бросить тебя на произвол судьбы, да только это не выход. Ты со своими можешь связаться? Они сидели у костра, скрытые от посторонних глаз в недрах небольшой пещеры. - Как?! Рация осталась в лагере, а мобильный здесь не ловит… - Тебе на голову в последнее время ничего не падало? – не дав парню договорить, уточнил Дагон. – Какая рация?! Свяжись с ними мысленно или пошли вестника. Или ты думаешь, что я буду с тобой возиться? - А я и не просил меня спасать! – повысил голос Милолик. – Дал бы мне умереть. От этого бы только всем лучше было. - В следующий раз обязательно пройду мимо. - Надеюсь, следующего раза не будет. - А уж как я на это надеюсь! – не остался в долгу Дагон. Вот только слова эти были рождены вовсе не ненавистью. В гневе, да еще и при свете костра, Милолик был прекрасен словно божество или древний дух. Любуясь им, Дагон понял, что более не испытывает злости. Былые обиды казались ему сейчас по-детски глупыми. - Так ты можешь с ними связаться или нет? – дабы нарушить затянувшееся молчание, в который раз поинтересовался он. - Нет! - А домой сильно хочешь? - Скорей, уж от тебя подальше, - все еще злясь, огрызнулся Мил. - От меня, так от меня. Как пожелаешь, - не стал спорить Дагон. Порывшись в заплечном мешке, он достал старый клубок шерстяных ниток неопределенного цвета. - Будем делать все по старинке, - перехватив удивленный взгляд Мила, пояснил кудесник. – Как в сказке. Бросишь клубок на землю, он тебя домой и выведет. Средство старое, не раз мной проверено. - Ты мне еще сапоги-скороходы в придачу предложи, - съязвил Мил. - Извини, не дам. Они у меня в дальнем тайнике, пока к нему доберемся, и зима наступит. - Ты ведь шутишь? Ну, про сапоги? - Нет. У меня и скатерть-самобранка есть. - Не смешно. - А кто здесь шутит? - Да кто ты вообще такой? – опять перешел на крик Барби. А ведь до встречи с Дагоном он был уверен, что истерик – это не про него. - Я – это я, а ты давай заканчивай кричать и раздевайся, я спать хочу. - Зачем? - Что? - Раздеваться, говорю, зачем? - Милолик, не глупи. Я же сказал, что спать будем. - Голыми? - Ну, да. Ночи здесь холодные, а одеяло у меня одно. А если спать голыми, то не замерзнем. - Спасибо, я пас, - не к месту вспомним свой недавний сон, Милолик. - Если сам не снимешь одежду, я тебя силой раздену. Не для того я голему в пасть лез, чтоб дать тебе окочуриться по собственной глупости. Тем более я уже видел тебя голым. А ведь действительно разденет. Это Мил понял по стальным ноткам, то и дело проскальзывающим в голосе Дагона. - Белье тоже снимать? - Нет, будет достаточно верхней одежды. Милолик всегда плохо ладил с людьми. Единственным человеком, который прикасался к нему, была бабушка, - родители не в счет, он их почти не помнил, - и поэтому, чувствуя так близко тепло чужого тела, он никак не мог разобраться в хаосе чувств, что сейчас бушевали у него в душе. - И все же, что ты за существо? – чтоб хоть как-то успокоиться, Мил возобновил свой допрос. - Вот ведь заладил, - еще сильнее прижавшись к спине блондина, проворчал Дагон. – Давай я тебе лучше сказку расскажу. Может, тогда ты побыстрее уснешь. - Не хочу… - Возражения не принимаются. - Не смей мной… ком-анфк… - закончить фразу Милу не позволила рука, которой Дагон закрыл ему рот. - Угомонился? В ответ неопределенное мычание. - Вот и хорошо, тогда я начну: В некотором царства, в некотором государстве жили-были старик со старухой. И был у них сын, назовем его Иван. Всем он гож выдался: и ростом, и красотою, и нравом. Никому слова злого не скажет, старость чтит, маленьких не обижает. А особо Бог его умом наделил. Не по годам умен был да находчив. Да только не счастье – одно горе ему от ума того было. Народ в селе, где он жил, был темный да злой. Невзлюбили люди Ивана за то, что он умней за них был. И что он только не делал, чтоб по нраву быть, да только все без толку. Было, идет Иван по окраине, да видит – мужик на дереве сидит, да сук под собой рубит. - Не руби сук, на котором сидишь, упадешь ведь, - по доброте, да по наивности просит Иван чудака. А в ответ: - Иди куда шел, да не смей меня от дела отвлекать! Ушел Иван, пригорюнился, а мужик, как и было сказано, упал да зашибся сильно. Встал. Отряхнулся. Поохал, поахал да давай Ивана бранить: дескать, коли б не он, то и не упал бы. А еще как-то удумали мужика в поле неводом раков ловить. Долго на это Иван смотрел, а потом давай их уму-разуму учить. - Кто ж раков в поле неводом ловит? Не по суше, а по воде невод ставить надо! А мужики на своем стоят, Ивана в зашей гонят. - Не смей старших уму-разуму учить! И без тебя знаем, что да как! Горько Ивану на сердце от тех слов, да что поделаешь. Плюнул он с досады, да домой воротился. А мужики до вечера невод по полю таскали, но даже зайца плешивого не поймали. Злые домой воротились, а по дороге все Ивана ругали, дескать, коли б не он то и раков бы наловили, и ершей да щук воз домой притащили. Задумали они его после этого прогнать. Вот, собрали совет, и пошли к старикам требовать, чтоб те сына прогнали, а коли не послушаются - худо им будет. Видят старики, что беда – как ни крути, а с сыном разлука их ждет. Пустили они горькую слезу и стали у народа просить дать им три дня и три ночи, чтоб с сыном по-людски проститься. - Хорошо, - согласился староста. – Прощайтесь, да смотрите, чтоб на четвертый день духу его здесь не было! Как ушел народ, стали старики сына в дорогу дальнюю снаряжать. Мать пироги печет, с сына глаз не сводит. Отец лук гнет, стрелы каленные кует да слезу горькую на наковальню роняет и меж тем приговаривает: - Лейся слеза на стрелу, лейся горючая. Обойди сына беда, обойди, злющая. Весь день ковал дед, а как лег сын спать, вышел он в чисто поле, поклонился Месяцу круглоликому и стал его просить да упрашивать. - Месяц круглоликий, Месяц ясноликий, в ночь ты землю освещаешь, много мудрости ты знаешь. Сына моего, молю, не губи! Хорошего наставника в путь ему найди! Молчит в ответ месяц, нет ему дела до дедового сына. На второй день мать сыну хлеб печет – пуще прежнего плачет, а отец, на кузне, сыну меч кует – слезы в три ручья льет-роняет, да знай, напевает: - Ей, беда, отворил я ворота! Налетай, набегай! Мои слезы пей, а сына в дороге трогать не смей! Весь день дед ковал, всю ночь он ковал, а на утро сына мудрыми речами поучал. Ну, а баба, взяв корзинку, еще на заре ушла в лес за ягодами, сыну киселя в путь-дорогу дальнюю наварить. Но не сразу стала она ягоды собирать, а сперва поклонилась Солнцу Красному да Зоре Ясной. - Солнце Красное, Зоря Ясная, сила у вас великая, - молвила она. – Сына моего, молю, не губите, хорошего наставника в путь ему найдите! Молчит в ответ Солнце Красное, молчит Зоря Ясная. Нет им дела до бабьего сына. Уложили на третью ночь старики сына спать, а сами не спят – слезами горькими землю кропят. Время уже к полуночи было, когда мимо их дома шла старуха. Стала она у калитки, да принялась стариков расспрашивать. Ведь была она Ивану крестной матерью. - Ей, кумовья мои любезные, почем слезы проливаете? Неужто с моим крестником беда приключилась? - Приключилась, милая, приключилась, родимая! Злые люди крестника невзлюбили, из гнезда отчего выгнали. - Да разве ж это беда? - старуха им в ответ. – Вылетит из гнезда птенцом слабокрылым, а вернется соколом быстрокрылым. А чтоб по белу свету не на своих двух ходил, дам я ему коня богатырского. Только она так сказала, как поднялся сильный ветер, и конь дивной красы прямо с неба во двор к старикам спустился. Рады старики чудо-коню, а слезы меж тем пуще прежнего льют. Старуха, видя это, давай опять их расспрашивать. - Ей, кумовья мои да любезные, почем слезы льете? Неужто конь мой не по нраву? - По нраву конь, - те ей в ответ. – Да страшно нам сына с ним отпускать. Хоть и умен он не по годам, да глуп по наивности. Нет у нашего сына наставника, перед злыми людьми заступника. - И это - не беда. Дам я Ивану наставника, да только слушайте мой уговор: коли крестник по нраву ему придется – богатым домой вернется, а коли, нет – и то, чем Бог его наделил, - потеряет. Боязно старикам стало добро на такой уговор давать, а куда деваться? По-другому еще хуже выходит. Поблагодарили они куму за помощь. Хлебом-солью угостили да чарку водки налили. Вроде и полегчало на сердце у них. Не знали они, что в кумовьях у них Баба-Яга была. Погостила она у стариков, а с первыми петухами домой воротилась. Только собралась она звать своего слугу, глядь, а он уже у печки сидит, орешки грызет, и все медом запивает. Да с укором ей пинает: - Что ж ты, хозяюшка, меня в гости позвала, а сама в гостях загуляла? Никак про уговор забыла? - Не забыла. Ивана мне вынянчи и расплачусь с тобой сполна. Семь лет уж служил он ведьме. Завтра срок службы истекал и кабы не Иван, ушел бы он, а так с молодцем по свету придется побегать и только опосля плату получить. Собрал слуга торбу в дорогу, взял крепкую палку, простился с хозяйкой и пошел к перекрестку Ивана поджидать. А тем временем баба с дедом сына провожали. Кладет баба сыну в котомку пироги – приговаривает: - Есть тебе, сынок, эти пироги да вовек не съесть, - хлеб кладет, о своем ведет. – Поверх хлеб кладу на слезе горькой замешанный. Коли с другом поделишься – сладок он будет, коли с недругом – солон. Еще киселя прибавлю, чтоб не ведал ты жажду. Уложила, белым платком накрыла, сына поцеловала, в путь-дорогу благословила и деду место уступила. А дед к сыну коня ведет да приговаривает: - Вот тебе конь богатырский, крестной подаренный, мной подкованный. Коли надо будет и по воде, и по воздуху аки по земле поскачет. Еще дам тебе лук тугой да стрелы каленные, от беды заговоренные, а к ним - меч слезами омытый, горем выкованный. В добрых руках и колчан стрелами будет полон, и меч всегда наточен, а в плохих – лук на труху, а меч и стрелы в ржавчину. Поблагодарил Иван родителей, поклонился дому родному, да и поехал, куда глаза глядят. А слуга у перекрестка его уж заждался. Все пути-дороги туда свел. Сам невидимым стал да у камня придорожного затаился. Вот подъехал Иван к тому камню, стоит и думает, куда б ему податься. Смотрит вправо – лес там шумит. И чудиться ему, будто в той стороне песни поют. Дай, думает Иван, поеду я к тем людям, что в лесу поют. Авось, у них приживусь? Развернул он коня к лесу, а слуга Бабы-Яги возьми да и брось жеребцу под ноги горсть гороха, тот и споткнулся. Видит это Иван, и давай у коня выпытывать: - Что ж ты, конь, споткнулся? К лесу задом повернулся? А слуга вместо коня ему в ответ: - Ох, не зря я споткнулся, к лесу задом повернулся. Не люд крещеный в лесу том поет, а русалки да лешие. Тебя манят, поймать хотят. Послушал Иван коня, опять к камню воротился. Смотрит налево, а там озеро блестит. Серебряные корабли по нему плывут, а в них рыбаки сети золотые ставят. Дай, думает Иван, поеду я к тем рыбакам. Авось, у них приживусь. Развернул он коня к озеру, а слуга уж тут как тут. Бросил коню под ноги горсть пшеницы, тот и споткнулся. Опять стал Иван у воняя выпытывать: - Что ж ты, конь, споткнулся? К озеру задом повернулся? А слуга в ответ: - Ох, не зря я споткнулся, к озеру задом повернулся. Не люд крещенный в лодках там плавает, сети золотые ставит, а кикиморы да болотные. К себе тебя манят, под воду утащить хотят. Опять вернулся Иван к камню, пуще прежнего запечалился. А слуга тем временем в старика обернулся, седого да дряхлого. За версту отбежал, на плечи корзину тяжелую взял. Идет к Ивану – охает. Приблизился и давай спрашивать, куда он путь держит. Видит Иван, что тяжела ноша для старика. Сам вызвался ее нести, а старца, вместо себя на коня усадим и только после этого стал о себе рассказывать: о том, как из дома прогнали, как конь его от русалок да кикимор спас. А дело уже к вечеру шло, стали они на ночлег собираться. Здесь и хворост дедов пригодился. Холодной ночью обогрел да от зверя лютого схоронил. Сели они у костра, стал Иван хлеб да пироги из торбы доставать, - старика угощать. - Добрый ты, Иван, пожалел старика-бродягу. Только нечем мне тебе отплатить, разве что советом. - Иной раз хороший совет на вес золота бывает. - Ну, коли так, то слушай. Завтра увяжется за тобой не зверь и не человек, не рыба, не птица. Не спереди, не по заду, не по бокам будет он за тобою следовать. Ты его не гони. Коли беда какая с тобой приключиться – он тебе поможет. Сказав это, старик сгинул, и следа не осталось. Иван даже подумал, что приснилось ему все, ан нет. Увязалось по утру за ним этакое чудо-юдо. То зверем по полю бежит, то птицей по небу летит, рыбою по реке плывет, а то и человеком рядом идет. Долго ли, коротко ли они так шли да в некоторое государство пришли, а там один плач да слезы. Подошел Иван к первому-встречному и давай выспрашивать, что к чему. - Горе великое у нас случилось. Украло Чудо-Юдо заморское дочь любимую у Батюшки-Государя. - Что ж вы ее не спасете? - Много народу за ней ходило, да никто еще живым не вернулся. “Может и мне пойти?” – думает Иван, - ”Даже ежели и помру, все ж лучше, чем по свету без толку скитаться”. А слуга его слушает да на ус мотает. Стал он до вечера невидимым, а как объявился – дал Ивану клубок. - Возьми, Иван, клубок. За ним пойдешь – Чудо-Юдо найдешь. Поверил Иван спутнику своему и пошли они за клубком. Он – впереди, слуга – позади. Дошли они до огненной реки, обогнал слуга Ивана, бросил перед собой полотенце – тут же стало оно мостом через реку. Как перешли они мост – забрал слуга полотенце, да еще и пригоршню огня с собой прихватил. Зашли они в болото топкое – Иван как осиновый лист дрожит, а все ж вперед идет, а слуга позади – из камыша дудку режет. Как зашли они в самые топи, стал слуга Ивана поучать: - Сейчас стану я на дудке играть – нечисть болотную сзывать. Уморю их, утомлю. Станут они тебя просить, чтоб меня унял. Золото-серебро сулить. Ты его не бери, а требуй комок мха неистопимого. Вот стал слуга играть, да так ладно, что даже Иван в пляс пустился, а уж нечести болотной и вовсе худо пришлось. Покуда танцевали – половину веса потеряли, да семь потов с них сошло. Стали они Ивана просить, чтоб слугу утихомирил, богатство за это сулить, а тот знай, мох неистопимый требует. Пришлось нечести подчиниться. Долго ли, коротко ли, а все ж нашли они Чудо-Юдо, а того тело - львиное, голова да крылья – орлиные, когти стальные, да глаза шальные. На пороге гостей встречает, у Ивана спрашивает: - Зачем ко мне пожаловал? Биться или мириться? - Биться! Где ж это видано, чтоб молодец с чудищем мирился! - Воля твоя, - чудище ему в ответ. – Но прежде чем мы с тобой в бою сойдемся, хочу силу твою проверить, а то может мне и вовсе не стоит руки о тебя марать. Есть у меня дуб – сто лет в море моченный. Сможешь его с первого разу поджечь – буду с тобой биться, не сможешь – съем. Слуга то слушает, да на ус мотает, а вечером стал Ивана поучать: - Завтра, как достанет Чудо-Юдо дуб из моря – прикажи ствол в овраг скатить да поверх еще и водой залить, а я дам тебе чашу с огнем, от которого и воздух загорится. Поутру так и сделали. Столкнуло чудище дуб в овраг, а поверх еще и водой залило, да только нипочем огню та вода. Землю на метр и ту пламя заговоренное прожгло. - Что ж, вижу ровня ты мне. Буду я с тобой биться. А слуга на то поперед хозяина слово молвит: - Свою силу хозяин тебе показал, так и ты, будь добр, свою покажи. Ты Ивана дуб моченый сжечь заставил, теперь и сам потрудись – ком мха этот сожги. И сует чудищу мох неистопимый, что у нечисти болотной раздобыл. Как не силилось Чудо-Юдо, как не старалось… И дыханием огненным на мох дуло и в жерло вулкана бросало, да все без толку. Цел-целехонек мох остался. - Эх ты, пугало огородное. И ты еще порывался с моим хозяином силой меряться? – закричал на чудище слуга. – Со мной – слугой бестолковым - тебе тягаться, да и то осилишь ли? Чует чудище подвох, да не знает, где. Пришлось ему согласиться на бой со слугой. Ну, а слуга, не будь дураком, перед боем зельем специальным с ног до головы намазался, чтоб чудище запах его не людской не учуяло, да еще и рубаху у Ивана ношеную выпросил. Вышли они в поле. Стали воевать, а тут как назло дождь пошел, да все зелье со слуги и смыл. Учуяло чудище запах нечеловеческий и стало требовать от противника, чтоб тот открылся. А тот ни в какую, да еще и отговаривает: - Не надо тебе того знать. И меня погубишь, и себя в придачу. Будь чудище умным, может, и по сей день бы жило. А наше глупым оказалось. Вытребовало-таки у слуги правду, а как узнало – так со страху и померло. Отыскал Иван царскую дочь, и так она ему приглянулась, что и свадьбу вскоре сыграли. Нашел он свое место в жизни, за сына царю стал. И родители при нем стали жить. Иван и слугу к себе звал, да тот отказался. На свадьбе у молодоженов отгулял и сгинул, словно и не было его. И все же он был. Одинокий отступник из пантеона древних богов. Когда-то он нарушил приказ и теперь настал час расплаты. Открыв себя, вынужден он был явиться на суд Сварогу. И был тот слуга самим чертом, но не тем, о ком попы в церкви рассказывают. Наш-то сродни кудесников да чароплетов был. Как стали люди старых богов забывать, наказал Сварог более им не помогать, а он возьми тот указ, да и ослушайся. Стал он по земле скитаться, добрым людям помогать. Имя сменил, чтоб родня при встрече не признала, да видать не судьба. В страшном гневе встретил его Сварог. Не стал слушать оправданий. Да и не понял бы он их. В камень черта обернул и в жерле вулкана, что на дне океана, схоронил, да наказал сидеть там покуда род людской не переведется али свет солнца до того камня сквозь пучину морскую не пробьется. - Такая вот история моей жизни, Милолик, - убедившись, что парень крепко спит, прошептал Дагон. – И лучше тебе держаться от меня подальше, коли хочешь до старости дожить. Дагон ушел тихо. Да и не было нужды в прощании. Предчувствие подсказывало ему, что будет лучше, если они расстанутся врагами. Что-то темное было пущено по его следу, а в таких делах он привык рисковать лишь своей шкурой. Прошлое. Ну, почему оно с таким упрямством преследует его.